Система Orphus: Выделите орфографическую ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter. Сделаем язык чище!
Ювенал
САТИРЫ
КНИГА I
Сатира вторая
[Перевод Д.С. Недовича]

        Лучше отсюда бежать — к ледяному хотя б океану,
        За савроматов, лишь только дерзнут заикнуться о нравах
        Те, что себя выдают за Куриев, сами ж — вакханты:
        Вовсе невежды они, хотя и найдешь ты повсюду Гипсы с
        Хрисиппом у них; совершеннее всех у них тот, кто
        Купит портрет Аристотеля или Питтака, а также
        Бюстам Клеанфа прикажет стеречь свои книжные полки.
        Лицам доверия нет, — ведь наши полны переулки
        Хмурых распутников; ты обличаешь позорное дело,
10    Сам же похабнее всех безобразников школы Сократа.
        Правда, щетина твоя на руках и косматые члены
        Дух непреклонный сулят, однако же с гладкого зада
        Врач у тебя отрезает, смеясь, бородавки большие.
        Редко они говорят, велика у них похоть к молчанью;
        Волосы бреют короче бровей. Архигалл Перибомий
        Более их и правдив и честен: лицом и походкой
        Он обличает порочность свою, — судьба в том повинна;
        Этих жалка простота, им в безумстве самом — извиненье.
        Хуже их те, что порочность громят словесами Геракла,
20    О добродетели речи ведут — и задницей крутят.
        "Ты, виляющий Секст, — тебя ли я буду стыдиться?
        Чем же я хуже тебя? — бесчестный Варилл его спросит. —
        Над кривоногим смеется прямой, и над неграми — белый;
        Разве терпимо, когда мятежом возмущаются Гракхи?
        Кто не смешал бы небо с землей и моря с небесами,
        Если Верресу не нравится вор, а Милону — убийца,
        Если развратников Клодий винит, Катилина — Цетега,
        А триумвиры не терпят проскрипций учителя Суллы?"
        Был соблазнитель такой, недавно запятнанный связью
30    Жуткою; восстановлял он законы суровые; страшны
        Были не только что людям они, но Венере и Марсу —
        При бесконечных абортах из плотного Юлии чрева,
        Что извергало мясные комочки, схожие с дядей.
        Значит, вполне по заслугам порочные все презирают
        Деланных Скавров и, если задеть их, кусаются тоже.
        Раз одного из таких не стерпела Ларония — мрачных,
        Вечно взывающих: "Где ты, закон о развратниках? Дремлешь?"
        Молвит с усмешкой ему: "Счастливое время, когда ты
        Нравы блюдешь, — вся столица теперь стыдливость познает:
40    Третий свалился Катон с небеси. Только где покупаешь
        Этот бальзам ты, которым несет от твоей волосатой
        Шеи? Не постыдись — укажи мне хозяина лавки.
        Но уж когда ворошить и законы и правила, — прежде
        Всех надо вызвать закон Скантиниев; раньше взгляни ты
        Да испытай—ка мужчин: проступки их хуже, чем наши;
        Их защищает количество их и сомкнутый строй их —
        Кроет разврат круговая порука. Средь нашего пола
        Ни одного не найдешь безобразного столь же примера:
        Мевия — Клувию, Флора — Катуллу вовсе не лижут.
50    А вот Гиспон отдается юнцам, от двояких излишеств
        Чахнет. Мы тяжб не ведем, не знаем гражданского права.
        Ваши суды не волнуем каким бы то ни было шумом.
        Женщины редки борцы и рубцами питаются редко;
        Вы же прядете шерсть, наполняя мотками корзины;
        Крутите лучше самой Пенелопы, ловчее Арахны
        Веретено, на котором намотана тонкая нитка,
        Как у любовницы грязной, сидящей на жалком чурбане.
        Вот почему в завещанье вошел лишь отпущенник Гистра,
        Много при жизни жене молодой отдававшего денег:
60    Будет богата она — сам-третей на широкой постели.
        Замуж выходишь, — молчи: драгоценности будут за тайну
        Так почему только нам приговор выносят суровый?
        К воронам милостив суд, но он угнетает голубок".
        Тут от Ларонии слов, очевидно правдивых, бежали
        В трепете Стои сыны; налгала она разве? Другие
        Все станут делать, раз ты надеваешь прозрачные ткани,
        Кретик, и в этой одежде громишь, к удивленью народа,
        Разных Прокул да Поллит. Фабулла — распутница, правда:
        Хочешь — осудят ее, и Карфинию также; однако
70    И подсудимая тоги такой не наденет. — "Мне жарко:
        Зноен июль!" — Выступай нагишом: полоумным не стыдно;
        Чем не одежда, в которой тебя — издавай ты законы —
        Слушать бы стал победитель народ, заживляющий раны,
        И побросавшая плуги толпа отдыхающих горцев.
        Не закричишь ли ты сам, увидавши судью в этом платье?
        Я сомневаюсь, идут ли свидетелю ткани сквозные.
        Неукротимый и строгий учитель свободы, ты, Кретик,
        Виден насквозь! Привила эту язву дурная зараза,
        Многим привьет и впредь, — точно в поле целое стадо
80    Падает из-за парши от одной лишь свиньи шелудивой
        Или теряет свой цвет виноград от испорченной грозди.
        Как-нибудь выкинешь ты еще что-нибудь хуже одежды:
        Сразу никто не бывал негодяем: но мало-помалу
        Примут тебя те, кто носят на лбу (даже дома) повязки
        Длинные и украшают всю шею себе ожерельем,
        Брюхом свиньи молодой и объемистой чашей справляя
        Доброй Богини обряд; но они, извращая обычай,
        Гонят всех женщин прочь, не давая ступить на пороги:
        Только мужчинам доступен алтарь божества. "Убирайтесь,
90    Непосвященные! — слышен их крик, — здесь флейтам не место!"
        Так же вот, факелы скрыв, справляли оргии бапты;
        Чтили они Котито — афинянку, чтили без меры.
        Тот, натерев себе брови размоченной сажей, иголкой
        Их продолжает кривой и красит ресницы, моргая
        Сильно глазами, а тот из приапа стеклянного пьет и
        Пряди отросших волос в золоченую сетку вправляет,
        В тонкую желтую ткань разодетый иль в синюю с клеткой.
        Как господин, и рабы по—женски клянутся Юноной.
        Зеркало держит иной, — эту ношу миньона Отона, —
100  Будто добычу с аврунка Актора: смотрелся в него он
        Вооруженный, когда приказал уже двигать знамена.
        Дело достойно анналов, достойно истории новой:
        Зеркало заняло место в обозе гражданских сражений!
        Ясно, лишь высший вождь способен и Гальбу угробить,
        И обеспечить за кожей уход, лишь гражданская доблесть
        На бебриакских полях и к дворцовой добыче стремится,
        И покрывает лицо размазанным мякишем хлеба,
        Как не умела ни лучник Ассирии — Семирамида,
        Ни Клеопатра, грустя на судне, покинувшем Акций.
110  Нету здесь вовсе стыда за слова, ни почтения к пиру,
        Мерзость Кибелы свободно звучит голосами кастратов;
        Здесь исступленный старик, убеленный уже сединами,
        Таинств блюститель, редчайший пример достопамятной глотки,
        Дорого стоящий людям наставник. Чего же, однако,
        Тут ожидают все те, которым пора уже было б —
        Как у фригийцев — излишнюю плоть отрезать ножами?
        Гракх в приданое дал четыреста тысяч сестерций
        За трубачом (если только последний не был горнистом);
        Вот договор заключен. "В добрый час!" — им сказали, и гости
120  Сели за стол пировать, молодая — на лоне у мужа…
        Вы — благородные, цензор нам нужен иль, может, гаруспик?
        Что ж, содрогнулись бы вы и сочли бы за большее чудо,
        Если б теленка жена родила, а ягненка — корова?
        Вот в позументах и в платье до пят, в покрывале огнистом —
        Тот, кто носил на священном ремне всю тяжесть святыни
        И под щитами скакал и потел. Откуда же, Ромул,
        Рима отец, нечестье такое в пастушеском роде?
        Что за крапива, о Марс—Градив, зажгла твоих внуков?
        Вот за мужчину выходит богатый и знатный мужчина, —
130  Шлемом ты не трясешь, по земле не ударишь копьем ты,
        Даже не скажешь отцу? Так уйди и покинь этот округ
        Марсова поля, раз ты пренебрег им. — "Мне завтра с восходом
        Солнца нужно исполнить дела в долине Квирина".
        — "Что ж за причина для дел?"— "Не спрашивай: замуж выходит
        Друг, и не всех приглашал". — Дожить бы нам только: уж будет,
        Будет все это твориться при всех, занесется и в книги;
        Женам—невестам меж тем угрожает ужасная пытка —
        Больше не смогут рожать и, рожая, удерживать мужа.
        К счастью, природа душе не дает еще права над телом:
140  Эти "супруги" детей не оставят, и им не поможет
        Толстая бабка-лидийка с ее пузырьками и мазью
        Или удар по рукам от проворно бегущих луперков.
        Гаже, чем это, — трезубец одетого в тунику Гракха:
        Он — гладиатор — пустился бежать посредине арены.
        Он — родовитее Капитолинов, знатнее Марцеллов,
        Выше потомков и Павла и Катула, Фабиев старше,
        Зрителей всех на почетных местах у самой арены,
        Вплоть до того, кто устраивал сам эти игры для Гракха.
        Что преисподняя есть, существуют какие-то маны,
150  Шест Харона и черные жабы в пучине стигийской,
        Возит единственный челн столько тысяч людей через реку, —
        В это поверят лишь дети, еще не платившие в банях.
        Ты же серьезно представь, что чувствует Курий покойный,
        Два Сципиона, что чуют Фабриций и маны Камилла,
        Фабии с их легионом кремерским и павшие в Каннах
        Юноши, души погибших в боях, — всякий раз, что отсюда
        К ним прибывает такая вот тень? — Очищения жаждут,
        Если бы с факелом серы им дали и влажного лавра.
        Жалкими входим туда мы! Простерли оружие, правда,
160  Мы за Юверны брега, за Оркады, что взяты недавно,
        И за британцев — в страну, где совсем мимолетные ночи.
        Те, кого мы победили, не делают вовсе того, что
        Ныне творит народ—победитель в столице; однако
        Ходит молва, что один армянин Залак — развращенней
        Всех вместе взятых эфебов: живет, мол, с влюбленным трибуном.
        Только взгляни, что делают связи: заложником прибыл —
        Здесь человеком стал; удалось бы остаться подольше
        В городе мальчику, — а уж ему покровитель найдется;
        Скинут штаны, побросают кинжалы, уздечки и плети:
170  Так в Артаксату несут молодежи столичные нравы.