НРАВСТВЕННЫЕ ПИСЬМА К ЛУЦИЛИЮ
ПИСЬМО LXXIV

Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., Издательство «Наука», 1977.
Перевод, примечания, подготовка издания С. А. Ошерова. Отв. ред. М. Л. Гаспаров.

Сене­ка при­вет­ст­ву­ет Луци­лия!

(1) Твое пись­мо и обра­до­ва­ло меня, и обо­д­ри­ло в моей вяло­сти, и еще раз­буди­ло мою память, теперь непо­во­рот­ли­вую и лени­вую. Неуже­ли ты, мой Луци­лий, сомне­ва­ешь­ся в том, что наи­луч­шее сред­ство достичь бла­жен­ной жиз­ни — это убеж­де­нье в одном: толь­ко то бла­го, что чест­но? Кто счи­та­ет бла­гом нечто иное, пере­хо­дит под власть фор­ту­ны и зави­сит от чужо­го про­из­во­ла; а кто огра­ни­чил бла­го пре­де­ла­ми чест­но­сти, — у того сча­стье в нем самом. (2) Одно­го печа­лит утра­та детей, дру­го­го тре­во­жат их болез­ни, тре­тье­го мучит их позор или обида, им нане­сен­ная. Того изво­дит любовь к чужой жене, это­го — к сво­ей соб­ст­вен­ной; най­дут­ся и такие, кого тер­за­ет про­вал на выбо­рах, и такие, кому сама почет­ная долж­ность не дает покоя. (3) Но самую мно­го­люд­ную тол­пу несчаст­ных из чис­ла смерт­ных соста­вят те, кого томит ожида­ние смер­ти, ото­всюду угро­жаю­щей нам, ибо нет тако­го места, откуда бы она не мог­ла явить­ся. Вот и выхо­дит, что нам, слов­но на вра­же­ской зем­ле, надо ози­рать­ся во все сто­ро­ны и на вся­кий шум пово­ра­чи­вать голо­ву. Если не отбро­сить этот страх, при­дет­ся жить с тре­пе­щу­щим серд­цем. (4) Встре­тят­ся нам и сослан­ные и лишен­ные досто­я­ния, и те, кому мало их богатств, — а это худ­ший род бед­но­сти; встре­тят­ся и потер­пев­шие кру­ше­ние или подо­бие кру­ше­ния — те ниче­го не ожидав­шие и уве­рен­ные в буду­щем, кого либо гнев наро­да, либо зависть, злей­шая пагу­ба луч­ших людей, ста­ли швы­рять, слов­но буря, как раз тогда и нале­таю­щая, когда плов­цы дове­рят­ся ясной пого­де, или пора­зи­ли, слов­но вне­зап­ная мол­ния, при­во­дя­щая в тре­пет всех вокруг. Ибо как в гро­зу вся­кий, кто сто­ял бли­же к огню, цепе­не­ет наравне с заде­тым мол­нией, так и при вся­ком несу­щем беду наси­лии одно­го пора­жа­ет несча­стье, осталь­ных — страх, и воз­мож­ность беды печа­лит их не мень­ше, чем потер­пев­ше­го — беда. (5) Чужие вне­зап­ные горе­сти тре­во­жат душу всех свиде­те­лей. Как птиц пуга­ет звук пустой пра­щи, так мы бежим прочь не толь­ко от уда­ра, но и от шума.

Не может быть бла­жен­ным тот, кто пове­рил пусто­му мне­нью. Ведь нет бла­жен­ства без неустра­ши­мо­сти, а жить среди опа­се­ний пло­хо. (6) Кто боль­ше все­го пре­дан слу­чай­но­му, тому не выпу­тать­ся из тре­вог: слиш­ком мно­го пово­дов к ним он сам для себя создал. Кто хочет прий­ти в без­опас­ное место, тому одна доро­га: пре­зи­рать все внеш­нее и доволь­ст­во­вать­ся тем, что чест­но. Ведь кто дума­ет о доб­ро­де­те­ли, буд­то есть бла­го боль­ше нее и кро­ме нее, тот под­став­ля­ет полу, чтобы пой­мать бро­шен­ную фор­ту­ной подач­ку, и ждет в тре­во­ге, что же она пошлет. (7) Нари­суй-ка в душе такую кар­ти­ну: фор­ту­на — устро­и­тель­ни­ца игр — осы­па­ет собрав­ших­ся смерт­ных поче­стя­ми, богат­ства­ми, мило­стя­ми; но кое-что про­па­да­ет, разо­рван­ное рас­хва­ты­ваю­щи­ми рука­ми, кое-что при­хо­дит­ся делить с бес­чест­ны­ми сото­ва­ри­ща­ми, кое-что при­но­сит вели­кий ущерб тем, кому доста­ет­ся; часть ока­зы­ва­ет­ся у тех, кому нет до это­го дела, часть теря­ет­ся, пото­му что рас­хва­ты­ва­ет­ся слиш­ком жад­но, или про­па­да­ет на сто­роне, пото­му что уно­сит­ся слиш­ком поспеш­но. И даже удач­но хва­тав­ше­му захва­чен­ное не при­не­сет надол­го радо­сти. Так что вся­кий, кто бла­го­ра­зум­ней дру­гих, едва увидев, как вно­сят подар­ки, убе­га­ет из теат­ра, зная, до чего доро­го обхо­дят­ся пустя­ки. Никто не сце­пит­ся с ухо­дя­щим вру­ко­паш­ную, никто не уда­рит уда­ля­ю­ще­го­ся: вся свал­ка — вокруг добы­чи. (8) Так же обсто­ит дело и со всем, что с высоты швы­ря­ет нам фор­ту­на. Мы, несчаст­ные, бушу­ем, раз­ры­ва­ем­ся на части, жале­ем, что рук толь­ко две, огляды­ва­ем­ся то в ту, то в эту сто­ро­ну. Нам кажет­ся, что дары ее, раз­за­до­ри­ваю­щие наши вожде­ле­нья, разда­ют­ся слиш­ком позд­но и доста­ют­ся немно­гим, хоть ждут их все. (9) Они пада­ют — мы гото­вы кинуть­ся к ним; захва­тим что-нибудь и раду­ем­ся, что дру­гих обма­ну­ла пустая надеж­да; деше­вая добы­ча часто сто­ит нам боль­шой непри­ят­но­сти или обма­ны­ва­ет нас, оста­вив ни с чем. Так уйдем с этих игр, усту­пим место хва­таю­щим! Пусть они зарят­ся на эти нена­деж­ные бла­га, чтобы вся их жизнь ста­ла еще более нена­деж­ной.

(10) Кто решил достичь бла­жен­ства, тот пусть пом­нит, что есть одно толь­ко бла­го — чест­ность. А если он видит и дру­гие бла­га, зна­чит, он пло­хо дума­ет о про­виде­нии, пото­му что с людь­ми спра­вед­ли­вы­ми слу­ча­ет­ся мно­го непри­ят­но­стей и пото­му, что все, уде­ля­е­мое нам от него, крат­ко­веч­но и ничтож­но в срав­не­нии с дол­го­веч­но­стью всей все­лен­ной. (11) Вот от таких-то жалоб и полу­ча­ет­ся, что мы ока­зы­ва­ем­ся небла­го­дар­ны­ми истол­ко­ва­те­ля­ми боже­ст­вен­ной воли. Мы сету­ем, что все доста­ет­ся нам и не все­гда, и пома­лу, и не навер­ня­ка, и нена­дол­го. Поэто­му ни жить, ни уми­рать мы не хотим: жизнь нам нена­вист­на, смерть страш­на. Вся­кий наш замы­сел шаток, и ника­кая уда­ча не может нас насы­тить. А при­чи­на в том, что мы еще не достиг­ли неиз­ме­ри­мо­го и непре­взой­ден­но­го бла­га, на кото­ром не может не оста­но­вить­ся наше хоте­ние, так как выше вер­ши­ны нет ниче­го. — (12) Ты спро­сишь, поче­му доб­ро­де­тель ни в чем не нуж­да­ет­ся? — Она доволь­ст­ву­ет­ся тем, что есть, не жаж­дет того, чего нет; если есть, сколь­ко нуж­но, ей не быва­ет мало. Отка­жись от это­го суж­де­ния — и не оста­нет­ся ни бла­го­че­стия, ни вер­но­сти. Ведь желаю­ще­му быть и вер­ным, и бла­го­че­сти­вым при­дет­ся вытер­петь мно­гое из того, что при­ня­то назы­вать злом, и пожерт­во­вать мно­гим из того, чему мы при­вер­же­ны как бла­гу. (13) Погибнет муже­ство, кото­рое в том и состо­ит, что мы долж­ны рис­ко­вать собою; погибнет бла­го­род­ство, кото­рое толь­ко тогда и может воз­вы­сить­ся, когда с пре­зре­ни­ем сочтет мел­ким все то, чего тол­па жела­ет как само­го вели­ко­го; погибнет бла­го­дар­ность, кото­рую никто не воздаст, если боять­ся труда, если при­зна­вать что-нибудь более цен­ным, чем вер­ность, и не стре­мить­ся к само­му луч­ше­му.

(14) Но перей­дем к дру­го­му. Либо бла­го — совсем не то, что так име­ну­ет­ся, либо чело­век счаст­ли­вее бога: ведь того, что гото­во для нас, у бога нет и в заво­де; он чужд и похо­ти, и изыс­кан­но­сти пиров, и богатств, и всех этих при­ма­нок, завле­каю­щих чело­ве­ка деше­вы­ми наслаж­де­ни­я­ми. Зна­чит, либо при­дет­ся пове­рить, что бог лишен благ, либо это как раз и дока­зы­ва­ет, что все, чего лишен бог, не есть бла­го. (15) При­бавь еще одно: то, что хочет при­ки­нуть­ся бла­гом, отпу­ще­но живот­ным щед­рее, чем людям. Они и про­жор­ли­вее нас, и неуто­ми­мее в люб­ви, и сил у них боль­ше, и здо­ро­вье более креп­кое и стой­кое; сле­до­ва­тель­но, они намно­го счаст­ли­вее чело­ве­ка. Да и живут они, не зная ни низо­сти, ни коз­ней, и наслаж­дать­ся они могут боль­ше и лег­че нас, не опа­са­ясь ни сты­да, ни рас­ка­я­нья. (16) Так рас­суди же, мож­но ли назвать бла­гом то, в чем чело­век пре­вос­хо­дит бога. Выс­шее бла­го мы долж­ны хра­нить в душе; оно лишит­ся вся­кой цены, если перей­дет из луч­шей части наше­го суще­ства в худ­шую, если будут пола­гать его в чув­ствах, кото­рые у бес­сло­вес­ных живот­ных дея­тель­нее, чем у нас. Нель­зя думать, буд­то плоть — источ­ник выс­ше­го наше­го сча­стья. Те бла­га истин­ные, кото­рые дают­ся разу­мом, они и проч­ны, и посто­ян­ны, и не могут ни погиб­нуть, ни пой­ти на убыль. (17) Про­чие же бла­га мни­мые, имя у них то же, что и у благ истин­ных, но свойств бла­га в них нет. Их следу­ет име­но­вать «бла­го­по­луч­ны­ми» или (луч­ше ска­жу на нашем язы­ке) «пред­по­чти­тель­ны­ми» обсто­я­тель­ства­ми и пом­нить, что они — наши слу­ги, а не части нас самих; пусть они будут при нас, но нам нель­зя забы­вать, что они вне нас. Даже покуда они при нас, — при­чис­лять их надо к вещам вто­ро­сте­пен­ным и незна­чи­тель­ным, кото­ры­ми никто не дол­жен кичить­ся. Есть ли что глу­пее, чем гор­дить­ся собою по пово­ду того, к чему сам не при­ло­жил рук? (18) Пусть бла­го­по­лу­чие к нам при­шло, — но оно не срос­лось с нами, так что, если его отни­мут, мож­но поте­рять его без кро­ва­вых ран. Будем поль­зо­вать­ся им, но не похва­лять­ся; да и поль­зо­вать­ся будем уме­рен­но, слов­но дове­рен­ным нам досто­я­ни­ем, кото­рое при­дет­ся вер­нуть. Нера­зум­ный, достиг­ши бла­го­по­лу­чия, дол­го его не удер­жит: ведь сча­стье, если забыть о мере, само себя душит. Кто пове­рил мимо­лет­ным бла­гам, тот быст­ро их лишит­ся; а если и не лишит­ся, будет ими раздав­лен. Немно­гим уда­лось мяг­ко сло­жить с плеч бре­мя сча­стья; боль­шин­ство пада­ет вме­сте с тем, что их воз­нес­ло, и гибнет под облом­ка­ми рух­нув­ших опор. (19) Пото­му-то и нуж­но бла­го­ра­зу­мие, кото­рое ука­зы­ва­ет меру и учит береж­ли­во­сти, меж­ду тем как невоздерж­ность сама спе­шит раз­ру­шить соб­ст­вен­ное бла­го­по­лу­чие. Где нет меры, там и срок короток, если толь­ко не нало­жит узды укро­ти­тель-разум. Свиде­тель­ство это­му — судь­ба мно­гих горо­дов, чья над­мен­ная власть пала в пол­ном рас­цве­те, пото­му что все накоп­лен­ное доб­ро­де­те­лью погу­би­ла неуме­рен­ность. От таких пре­врат­но­стей и надоб­но защи­щать­ся. Нет стен, непо­беди­мых для фор­ту­ны; так воз­ведем укреп­ле­ния внут­ри себя! Если здесь все надеж­но, чело­ве­ка мож­но оса­ждать, но нель­зя взять при­сту­пом. — (20) Ты хочешь знать, како­вы эти укреп­ле­нья? — Что бы с тобой ни слу­чи­лось, не выхо­ди из себя; знай, что все направ­лен­ное, на пер­вый взгляд, к тво­е­му ущер­бу, слу­жит сохра­не­нию все­лен­ной, что в нем-то как раз и осу­ществля­ет­ся поло­жен­ный миру кру­го­обо­рот. Что угод­но богу, то пусть будет угод­но и чело­ве­ку; пусть он дивит­ся в себе толь­ко тому, что смог стать непо­беди­мым и научил­ся попи­рать вся­кое зло, что бла­го­да­ря разу­му, силь­нее кото­ро­го нет ниче­го, под­чи­нил себе пре­врат­но­сти, боль и обиду. (21) Люби разум — и эта любовь даст тебе ору­жие про­тив жесто­чай­ших испы­та­ний. Любовь к дете­ны­шу гонит зве­ря на рога­ти­ну, дикость и нера­зум­ный порыв дела­ют его неукро­ти­мым. Души юно­шей жаж­да сла­вы пол­нит пре­зре­ни­ем к мечам и огню; некото­рых при­зрак и тень доб­ро­де­те­ли застав­ля­ют по сво­ей воле идти на смерть. Но куда более отва­жен и сто­ек в срав­не­нии со всем этим разум! И тем реши­тель­нее вырвет­ся он из любых стра­хов и опас­но­стей.

(22) «Это не дело — отри­цать вся­кое бла­го, кро­ме чест­но­сти! Такие валы и рвы не защи­тят и не укро­ют вас от уда­ров фор­ту­ны! Вы сами при­зна­е­те, что к чис­лу благ отно­сят­ся и пре­дан­ность детей, и доб­рые нра­вы сограж­дан, и любовь роди­те­лей. На гро­зя­щие им опас­но­сти вы не може­те смот­реть спо­кой­но: вас не оста­вят рав­но­душ­ны­ми смерть детей, сограж­дане в оса­де, роди­те­ли в раб­стве». — (23) Я изло­жу спер­ва то, что обыч­но отве­ча­ют на такие воз­ра­же­ния в нашу защи­ту, а потом и то, что, по-мое­му, сле­до­ва­ло бы еще отве­тить. Одно дело — когда то, чего мы лиша­ем­ся, остав­ля­ет вза­мен что-нибудь непри­ят­ное: так креп­кое здо­ро­вье, если его испор­тить, пре­вра­ща­ет­ся в болез­нен­ность, ост­рое зре­ние, при­ту­пив­шись, дела­ет нас сле­пы­ми; а когда под­се­че­ны коле­ни, мы не толь­ко теря­ем про­вор­ство, но и дела­ем­ся бес­силь­ны. Дру­гое дело — все то, что пере­чис­ле­но рань­ше: тут нам такая опас­ность не гро­зит. Поче­му? Если я поте­ряю бла­го­род­но­го дру­га, мне не при­дет­ся вза­мен стра­дать от ковар­ства; если я похо­ро­ню доб­рых детей, их места не зай­мут бес­чест­ные. (24) И потом — теря­ем мы не дру­зей, не детей, но их тела. Чело­век добра поги­ба­ет не ина­че, как став­ши дур­ным; а это­го не допус­ка­ет при­ро­да, пото­му что и доб­ро­де­тель, и вся­кое ее тво­ре­ние не зна­ют пор­чи. И еще, пусть погиб­ли дру­зья, погиб­ли люби­мые дети, в кото­рых испол­ни­лись молит­вы отца, — есть нечто, спо­соб­ное запол­нить пустоту утра­ты. — Ты спро­сишь, что это? — То самое, что сде­ла­ло их достой­ны­ми: доб­ро­де­тель. (25) Она не допус­ка­ет ни пяди пустоты, зани­ма­ет всю душу, не дает тос­ко­вать; ее одной нам доволь­но, ибо она — суть и нача­ло всех благ. Задер­жи­ва­ют ли проточ­ную воду, уте­ка­ет ли она — раз­ве это важ­но, если цел ее источ­ник? Ведь если один поте­рял детей, дру­гой нет, ты не ска­жешь, буд­то в жиз­ни вто­ро­го боль­ше спра­вед­ли­во­сти или боль­ше поряд­ка, боль­ше разум­но­сти, боль­ше чест­но­сти — сло­вом, буд­то она луч­ше? Мы не ста­но­вим­ся муд­рее отто­го, что дру­зей у нас мно­же­ство, или глу­пее отто­го, что их теря­ем; а зна­чит, не ста­но­вим­ся ни бла­жен­нее, ни несчаст­нее. Покуда цела доб­ро­де­тель, ты не почув­ст­ву­ешь ника­кой утра­ты.

(26) «Что же, раз­ве не бла­жен­нее окру­жен­ный тол­пою дру­зей и детей?» — Чем он бла­жен­нее? Ведь выс­шее бла­го не зна­ет ни ущер­ба, ни при­ро­ста; оно все­гда в одних пре­де­лах, как бы ни вела себя фор­ту­на. Отпу­ще­на ли чело­ве­ку дол­гая ста­рость или он скон­ча­ет­ся, не дожив до ста­ро­сти, — хоть век будет раз­ли­чен, мера выс­ше­го бла­га не изме­нит­ся. (27) Начер­тишь ли ты боль­ший или мень­ший круг, — это ска­жет­ся лишь на его пло­ща­ди, а не на его фор­ме; и пусть один круг оста­нет­ся надол­го, дру­гой ты, едва очер­тив на пес­ке, тут же сотрешь — фор­ма обо­их будет одна. Все, что пра­виль­но, оце­ни­ва­ет­ся не по вели­чине, не по чис­лу, не по вре­ме­ни; его нель­зя ни рас­ши­рить, ни сжать. Сокра­щай как хочешь чест­но про­жи­тую жизнь, сведи ее от сто­ле­тия к одно­му дню — она не станет менее чест­ной. (28) Ино­гда доб­ро­де­тель рас­про­стра­ня­ет­ся вширь, — пра­вит цар­ства­ми, горо­да­ми, про­вин­ци­я­ми, зако­но­да­тель­ст­ву­ет, щед­ра на услу­ги детям и близ­ким; ино­гда стес­не­на узки­ми пре­де­ла­ми бед­но­сти, изгна­нья, оди­но­че­ства; но она не ста­но­вит­ся мень­ше, сведен­ная с вер­шин в част­ную жизнь, из цар­ских чер­то­гов — в низ­кую хижи­ну, (29) лишен­ная обшир­ных прав в государ­стве и запер­тая в одном доме, в тес­ном углу. Она не теря­ет вели­чия, когда ухо­дит в себя, ото­всюду изгнан­ная, пото­му что вопре­ки все­му велик и несги­ба­ем ее дух, совер­шен­на муд­рость, непре­клон­на спра­вед­ли­вость. А зна­чит, не теря­ет она и бла­жен­ства, кото­рое все заклю­че­но в одной толь­ко душе, и оста­ет­ся огром­ным, непо­ко­ле­би­мым и без­мя­теж­ным, чего нель­зя достичь без зна­ния всех дел боже­ских и чело­ве­че­ских.

(30) А теперь о том, что́, как было ска­за­но, хотел бы отве­тить я. Муд­ро­го не удру­ча­ет утра­та детей или дру­зей: он с тем же спо­кой­ст­ви­ем пере­но­сит их смерть, с каким ждет сво­ей, и как сво­ей смер­ти он не боит­ся, так о смер­ти близ­ких не горю­ет. Доб­ро­де­тель силь­на после­до­ва­тель­но­стью: все ее дела соглас­ны и созвуч­ны с нею, но это созву­чие гибнет, если дух, кото­ро­му над­ле­жит быть высо­ким, угне­тен тос­кой или скор­бью. Вся­кий тре­пет и тре­во­га, и леность в любом дея­нии несов­ме­сти­мы с чест­но­стью. Ибо чест­ность спо­кой­на и неустра­ши­ма, она все­гда налег­ке, все­гда нагото­ве. — (31) «Что же, муд­ре­цу не зна­ко­мо даже подо­бие вол­не­ния? Не поблед­не­ет он, не изме­нит­ся в лице, не похо­ло­де­ют у него руки? Не почув­ст­ву­ет он ниче­го из того, что про­ис­хо­дит с нами не по веле­нию души, а безот­чет­но, под вне­зап­ным дей­ст­ви­ем самой при­ро­ды?» — Почув­ст­ву­ет, конеч­но. Но оста­нет­ся при сво­ем убеж­де­нии, что все это — еще не зло и здо­ро­во­му духу ради это­го пони­кать не при­ста­ло. Все, что нуж­но сде­лать, он сде­ла­ет сме­ло и быст­ро. (32) Кто не согла­сит­ся, что это свой­ства глуп­цов — делать вся­кое дело вяло и неохот­но, посы­лать тело в один конец, душу — в дру­гой и рвать­ся во все сто­ро­ны сра­зу? Чем глу­пость кичит­ся, за что любу­ет­ся собою, за то как раз ее и пре­зи­ра­ют; и даже то, чем хва­лит­ся, она дела­ет неохот­но. А если она боит­ся како­го-нибудь несча­стья, то в ожида­нии его стра­да­ет так, слов­но оно уже при­шло, и боязнь при­но­сит ей все муки, кото­рых она стра­шит­ся. (33) Как у сла­бых здо­ро­вьем неду­гу пред­ше­ст­ву­ют некие при­зна­ки — вялость всех мышц, и бес­при­чин­ная уста­лость, и зевота, и про­бе­гаю­щий по телу озноб, — так и сла­бый дух содро­га­ет­ся задол­го до того, как обру­шат­ся несча­стья: он пред­вос­хи­ща­ет их и пада­ет рань­ше вре­ме­ни. Но есть ли что безум­нее, чем мучить­ся от стра­ха перед буду­щим и вме­сто того, чтобы сохра­нить силы для пыт­ки, при­зы­вать и при­бли­жать к себе те беды, (34) кото­рые, если уж нель­зя их про­гнать, луч­ше оття­нуть? Ты хочешь убедить­ся, что никто не дол­жен стра­дать от пред­сто­я­ще­го? Пусть кто-нибудь услы­шит, что через пять­де­сят лет его ждет мучи­тель­ная казнь, — ведь он и не взвол­ну­ет­ся, если не пере­ско­чит через весь этот про­ме­жу­ток и сам себя не пото­пит в том горе, кото­рое будет век спу­стя. То же самое, когда души, кото­рые наслаж­да­ют­ся сво­ей болез­нью и сами ищут пово­дов для скор­би, печа­лят­ся из-за того, что дав­но про­шло и забы­то. Что мину­ло, что настанет, это­го сей­час нет, и мы ни того, ни дру­го­го не чув­ст­ву­ем. А боль­но толь­ко тогда, когда чув­ст­ву­ешь. Будь здо­ров.

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА
1344010030 1344010031 1327009026 1346570075 1346570076 1346570077

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.