Афродита Сиракузская (Афродита Ландолина)
Белый мрамор греческих островов.
Римская копия II в. н. э. родосско-малоазийского образца II в. до н. э.
Инв. № 694.Сиракузы, Региональный археологический музей «Паоло Орси». Фото: И. А. Шурыгин

Афродита Сиракузская (Афродита Ландолина).

Белый мрамор греческих островов.
Римская копия II в. н. э. родосско-малоазийского образца II в. до н. э.
Инв. № 694.

Сиракузы, Региональный археологический музей «Паоло Орси».

Происхождение:
Най­де­на в Сира­ку­зе (Акра­ди­на, Орто Бона­виа) 7 янва­ря 1804 г.

Описание:
По воз­вра­ще­нии в Ката­нию мы на дру­гой же день отправ­ля­ем­ся в Сира­ку­зы.

Путе­ше­ст­вие по Сици­лии надо завер­шать посе­ще­ни­ем это­го неболь­шо­го, ори­ги­наль­но­го и оча­ро­ва­тель­но­го город­ка. Он про­сла­вил­ся не менее самых круп­ных горо­дов; цар­ст­во­вав­шие в нем тира­ны были столь же зна­ме­ни­ты, как и Нерон; город про­из­во­дит вино, вос­пе­тое поэта­ми, и гос­под­ст­ву­ет над зали­вом, в кото­рый впа­да­ет неболь­шая реч­ка Ана­по, а на бере­гах этой реч­ки рас­тет папи­рус — хра­ни­тель тайн чело­ве­че­ской мыс­ли. В сте­нах Сира­куз зак­лю­че­на одна из пре­крас­ней­ших Венер в мире.

Люди пере­се­ка­ют мате­ри­ки, чтобы пок­ло­нить­ся какой-либо чудотвор­ной ста­туе, я же совер­шил палом­ни­че­ство, чтобы пок­ло­нить­ся Вене­ре Сира­куз­ской.

В аль­бо­ме одно­го путе­ше­ст­вен­ни­ка я как-то увидел фото­гра­фию этой боже­ст­вен­ной мра­мор­ной сам­ки; и я влю­бил­ся в нее, как влюб­ля­ют­ся в живую жен­щи­ну. Воз­мож­но, что ради нее я и пред­при­нял это путе­ше­ст­вие; я гово­рил и меч­тал о ней посто­ян­но, еще не видев ее.

Но мы при­еха­ли слиш­ком позд­но, чтобы попасть в музей, вве­рен­ный попе­че­нию про­фес­со­ра Фран­че­ско Саве­рио Кава­ла­ри, кото­рый, подоб­но ново­му Эмпе­до­клу, спу­стил­ся в кра­тер Этны, чтобы выпить там чаш­ку кофе.

Итак, мне оста­ва­лось прой­тись по горо­ду, пост­ро­ен­но­му на ост­ров­ке и отде­лен­но­му от суши тре­мя сте­на­ми, меж­ду кото­ры­ми про­хо­дят три мор­ских про­ли­ва. Город, неболь­шой и при­вле­ка­тель­ный, сто­ит на бере­гу зали­ва, и его сады и буль­ва­ры спус­ка­ют­ся к самой воде.

Затем мы отправ­ля­ем­ся осмот­реть Лато­мии — огром­ные ямы под откры­тым небом, кото­рые спер­ва были каме­но­лом­ня­ми, а впо­след­ст­вии пре­вра­ти­лись в тюрь­мы, где в тече­ние вось­ми меся­цев были зак­лю­че­ны афи­няне, взя­тые в плен после пора­же­ния Никия; они стра­да­ли в этом огром­ном рву от голо­да, жаж­ды, невы­но­си­мой жары и уми­ра­ли в гря­зи, где кише­ла вся­кая нечисть.

В одной из них, в Рай­ской Лато­мии, в глу­бине пеще­ры име­ет­ся стран­ное отвер­стие, назы­вае­мое ухом Дио­ни­сия, кото­рый, по пре­да­нию, под­хо­дил к краю этой дыры, чтобы слу­шать сто­ны сво­их жертв. Суще­ст­ву­ют и дру­гие вер­сии. Неко­то­рые хит­ро­ум­ные уче­ные пола­га­ют, что эта пеще­ра, соеди­нен­ная с теат­ром, слу­жи­ла под­зем­ным залом для пред­став­ле­ний, ибо при ее необы­чай­ном резо­нан­се малей­ший звук уси­ли­ва­ет­ся до неве­ро­ят­ных раз­ме­ров.

Самая любо­пыт­ная из Лато­мий — несо­мнен­но, Лато­мия капу­ци­нов; это боль­шой широ­кий сад, разде­лен­ный сво­да­ми, арка­ми, огром­ны­ми ска­ла­ми и окру­жен­ный белы­ми уте­са­ми.

Немно­го подаль­ше мож­но осмот­реть ката­ком­бы, зани­маю­щие, как гово­рят, пло­щадь в две­сти гек­та­ров, где г-н Кава­ла­ри нашел один из самых кра­си­вых хри­сти­ан­ских сар­ко­фа­гов, какие толь­ко извест­ны.

Затем мы воз­вра­ща­ем­ся в нашу скром­ную гости­ни­цу над морем и дол­го сидим, погру­зив­шись в смут­ные гре­зы, глядя на крас­ный и синий глаз кораб­ля, сто­я­ще­го на яко­ре.

Насту­па­ет утро, и так как о нашем посе­ще­нии пред­у­преж­де­ны, то нам тот­час же откры­ва­ют две­ри оча­ро­ва­тель­но­го малень­ко­го двор­ца, в кото­ром зак­лю­че­ны мест­ные кол­лек­ции и про­из­веде­ния искус­ства.

Вой­дя в музей, я тот­час увидал ее в глу­бине одной залы; она была пре­крас­на, как я ее себе и пред­став­лял.

У нее нет голо­вы и недо­ста­ет руки, но нико­гда еще фор­мы чело­ве­че­ско­го тела не каза­лись мне более див­ны­ми и более вол­ну­ю­щи­ми.

Это не опо­э­ти­зи­ро­ван­ная, не иде­а­ли­зи­ро­ван­ная жен­щи­на, не вели­че­ст­вен­ная или боже­ст­вен­ная жен­щи­на, как Вене­ра Милос­ская, — это жен­щи­на, како­ва она в дей­ст­ви­тель­но­сти, какую любят, какую жела­ют, какую жаж­дут обнять.

Она пол­ная, с силь­но раз­ви­тою гру­дью, с мощ­ны­ми бед­ра­ми, с немно­го тяже­ло­ва­ты­ми нога­ми; это плот­ская Вене­ра, и когда видишь, как она сто­ит, ее меч­та­ешь увидеть лежа­щей. Отло­ман­ная рука при­кры­ва­ла ее грудь; уцелев­шею рукою она при­поды­ма­ет одеж­ду, оча­ро­ва­тель­ным жестом зас­ло­няя сок­ро­вен­ней­шие свои пре­ле­сти. Все ее тело изва­я­но и заду­ма­но ради это­го дви­же­ния, все линии сос­ре­дото­че­ны на нем, вся мысль устрем­ле­на на него. Этим про­стым и есте­ствен­ным жестом, пол­ным стыд­ли­во­сти и бес­стыд­ства, кото­рый пря­чет и ука­зы­ва­ет, скры­ва­ет и обна­ру­жи­ва­ет, при­вле­ка­ет и отст­ра­ня­ет, как буд­то и опре­де­ля­ет­ся все поло­же­ние жен­щи­ны на зем­ле.

И мра­мор живет. Хочет­ся его ощу­пать; кажет­ся, что он подаст­ся под рукой, как живое тело.

Бед­ра в осо­бен­но­сти дышат жиз­нью и кра­сотой. Как раз­вер­ты­ва­ет­ся во всей сво­ей пре­ле­сти эта вол­ни­стая округ­лая линия жен­ской спи­ны, что идет от затыл­ка до ступ­ни и выка­зы­ва­ет все оттен­ки чело­ве­че­ской гра­ции в кон­ту­рах плеч, в округ­лен­но­сти бедер, в лег­ком изги­бе икр, утон­чаю­щих­ся к щико­лот­кам!

Худо­же­ст­вен­ное про­из­веде­ние дости­га­ет выс­шей сте­пе­ни совер­шен­ства лишь при усло­вии, что оно одно­вре­мен­но и сим­вол и точ­ное выра­же­ние реаль­но­го.

Вене­ра Сира­куз­ская — это жен­щи­на и в то же вре­мя сим­вол пло­ти.

Глядя на голо­ву Джо­кон­ды, вы чув­ст­ву­е­те себя во вла­сти како­го-то иску­ше­ния мисти­че­ской и рас­слаб­ля­ю­щей люб­ви. Суще­ст­ву­ют и живые жен­щи­ны, гла­за кото­рых вну­ша­ют нам эту меч­ту о несбы­точ­ном, таин­ст­вен­ном сча­стье. В них мы ищем чего-то ино­го, скры­то­го за тем, что есть на самом деле: нам кажет­ся, буд­то они носят в себе и выра­жа­ют какую-то долю это­го неуло­ви­мо­го иде­а­ла. Мы гоним­ся за ним, нико­гда его не дости­гая, мы ищем его за все­ми неожидан­ны­ми про­яв­ле­ни­я­ми кра­соты, кото­рые, как нам кажет­ся, таят в себе скры­тую мысль, мы ищем его в бес­пре­дель­ной глу­бине взгляда, кото­рая на самом деле толь­ко отте­нок радуж­ной обо­лоч­ки, в оча­ро­ва­нии улыб­ки, кото­рое зави­сит лишь от склад­ки губ и мгно­вен­но­го блес­ка эма­ли зубов, в гра­ции дви­же­ний, порож­ден­ной слу­чай­но­стью и гар­мо­ни­ей форм.

Так поэты, бес­силь­но пытаю­щи­е­ся сорвать звезды с неба, все­гда мучи­лись жаж­дою мисти­че­ской люб­ви. Есте­ствен­ная экзаль­та­ция поэ­ти­че­ской души, доведен­ная до край­но­сти худо­же­ст­вен­ным воз­буж­де­ни­ем, застав­ля­ет эти избран­ные нату­ры созда­вать себе какую-то туман­ную любовь, безум­но неж­ную, пол­ную экс­та­за, нико­гда не удо­вле­тво­рен­ную, чув­ст­вен­ную, но не плот­скую, настоль­ко утон­чен­ную, что она исче­за­ет от самой ничтож­ной при­чи­ны, недо­ся­га­е­мую и сверх­че­ло­ве­че­скую. И эти поэты, пожа­луй, един­ст­вен­ные муж­чи­ны, кото­рые нико­гда не люби­ли ни одной жен­щи­ны, насто­я­щей жен­щи­ны, с пло­тью и кро­вью, с ее жен­ски­ми досто­ин­ства­ми и жен­ски­ми недо­стат­ка­ми, с огра­ни­чен­ным, но оча­ро­ва­тель­ным жен­ским умом, с жен­ски­ми нер­ва­ми, со всей вол­ну­ю­щей при­ро­дой сам­ки.

Вся­кая жен­щи­на, вдох­нов­ля­ю­щая их меч­ту, явля­ет­ся сим­во­лом суще­ства таин­ст­вен­но­го, но ска­зоч­но­го, того суще­ства, какое они вос­пе­ва­ют, эти пев­цы иллю­зий. Она, эта живая, обо­жа­е­мая ими жен­щи­на, явля­ет­ся для них чем-то вро­де рас­кра­шен­ной ста­туи, вро­де ико­ны, перед кото­рой народ пре­кло­ня­ет коле­ни. Где же это боже­ство? Что оно пред­став­ля­ет собой? В какой части неба оби­та­ет та незна­ком­ка, кото­рой пок­ло­ня­лись все эти безум­цы, от пер­во­го меч­та­те­ля до послед­не­го? Едва они каса­ют­ся руки, отве­чаю­щей на их пожа­тие, как душа их уно­сит­ся на кры­льях невиди­мой гре­зы, дале­ко от зем­ной дей­ст­ви­тель­но­сти.

Обни­мая жен­щи­ну, они пре­об­ра­жа­ют, допол­ня­ют, иска­жа­ют ее сво­им искус­ст­вом поэтов. Это не ее губы они целу­ют: это губы, кото­рые им при­гре­зи­лись. Не в глу­би­ну ее синих или чер­ных глаз погру­жа­ет­ся их вос­тор­жен­ный взор, но во что-то неве­до­мое и непо­зна­ва­е­мое. Взор их любов­ни­цы — лишь окно, через кото­рое они стре­мят­ся увидеть рай иде­аль­ной люб­ви.

Но если неко­то­рые жен­щи­ны, вол­ну­ю­щие нас, могут вну­шить нашей душе эту ред­кую иллю­зию, то дру­гие про­буж­да­ют в наших жилах тот бур­ный порыв люб­ви, кото­рый поло­жил нача­ло чело­ве­че­ско­му роду.

Вене­ра Сира­куз­ская явля­ет­ся совер­шен­ным выра­же­ни­ем этой мощ­ной, здо­ро­вой и про­стой кра­соты. Гово­рят, что этот чуд­ный торс, изва­ян­ный из парос­ско­го мра­мо­ра, и есть та самая Вене­ра Кал­ли­пи­га, кото­рую опи­са­ли Афи­ней и Лам­при­дий и кото­рую пода­рил сира­ку­зя­нам импе­ра­тор Гелио­га­бал.

Она без голо­вы? Ну так что же! Сим­вол от это­го стал еще пол­нее. Это жен­ское тело выра­жа­ет всю истин­ную поэ­зию лас­ки.

Шопен­гау­эр ска­зал, что при­ро­да, желая уве­ко­ве­чить чело­ве­че­ский род, пре­вра­ти­ла акт его вос­про­из­веде­ния в ловуш­ку.

Эта мра­мор­ная ста­туя, кото­рую мож­но видеть в Сира­ку­зах, — под­лин­ная ловуш­ка для людей, кото­рую уга­дал древ­ний вая­тель; это жен­щи­на, скры­ваю­щая и в то же вре­мя пока­зы­ваю­щая соблаз­ни­тель­ную тай­ну жиз­ни.

Ловуш­ка? Ну так что ж! Она при­тя­ги­ва­ет уста, при­вле­ка­ет руку, пред­ла­га­ет поце­лу­ям ося­за­е­мую, под­лин­ную, див­ную плоть, белую и упру­гую плоть, округ­лен­ную, креп­кую, сла­дост­ную для объ­я­тий.

Она боже­ст­вен­на не пото­му, что выра­жа­ет какую-либо мысль, но пото­му, толь­ко, что пре­крас­на.

Любу­ясь ею, вспо­ми­на­ешь о сира­куз­ском брон­зо­вом овне, одном из луч­ших экс­по­на­тов Палерм­ско­го музея: он тоже как бы вопло­ща­ет в себе живот­ное нача­ло мира. Могу­чий баран лежит, под­жав под себя ноги, повер­нув голо­ву вле­во. И эта голо­ва живот­но­го кажет­ся голо­вою бога, скот­ско­го, нечи­сто­го и вели­ко­леп­но­го бога. Лоб у него широ­кий и куд­ря­вый, гла­за дале­ко рас­став­ле­ны, нос гор­ба­тый, длин­ный, креп­кий и глад­кий, с пора­зи­тель­ным выра­же­ни­ем гру­бой силы. Рога, отки­ну­тые назад, зак­ру­чи­ва­ют­ся и заги­ба­ют­ся, выстав­ляя в сто­ро­ны ост­рые кон­цы под узки­ми уша­ми, кото­рые тоже похо­дят на два рога. И взгляд живот­но­го — бес­смыс­лен­ный, тре­вож­ный и жесто­кий — про­ни­зы­ва­ет вас. Чуешь зве­ря, когда под­хо­дишь к этой брон­зе.

Кто же эти два див­ных худож­ни­ка, кото­рые суме­ли так ярко вопло­тить в двух столь раз­лич­ных обра­зах про­стую кра­соту живо­го созда­ния?

Это един­ст­вен­ные две ста­туи, кото­рые, как живые суще­ства, оста­ви­ли во мне горя­чее жела­ние увидеть их сно­ва.

В две­рях, ухо­дя, я в послед­ний раз бро­саю про­щаль­ный взгляд на этот мра­мор­ный торс, про­щаль­ный взгляд, кото­рый бро­са­ют люби­мой жен­щине, покидая ее, и тут же сажусь в лод­ку, чтобы при­вет­ст­во­вать — это долг писа­те­ля — папи­ру­сы Ана­по.

Ги де Мопас­сан

Источники:
© 2018 г. Фото: И. А. Шурыгин.
Данные: музейная аннотация.
Описание: Ги де Мопассан. Бродячая жизнь (отрывок из главы «Сицилия»).

комм.
Ключевые слова: скульптура скульптурный sculptura римский римская римские римская копия греческая мифология mythologia graeca римская мифология mythologia romana статуя статуи statua statuae афродита aphrodite венера venus белый греческий островной мрамор венера афродита сиракузская из сиракуз анадиомена афродита ландолина акрадина стыдливая целомудренная venus pudica обнаженная драпировка дельфин саверио ландолина сиракузы орто бонавиа инв № 694