Беляев В. В.

Античные традиции в политической теории Данте.

Текст приводится по изданию: «Античный мир и археология». Вып. 5. Саратов, 1983. С. 3—14.

с. 3 Дан­те Али­гье­ри (1265—1321), вели­чай­ший поэт Ита­лии, стал наи­бо­лее пол­ным вопло­ще­ни­ем эпо­хи в исто­рии не толь­ко Ита­лии, но и чело­ве­че­ства в целом — эпо­хи пере­хо­да от сред­них веков к ново­му вре­ме­ни. По сло­вам Ф. Энгель­са, «конец фео­даль­но­го сред­не­ве­ко­вья, нача­ло совре­мен­ной капи­та­ли­сти­че­ской эры отме­че­ны колос­саль­ной фигу­рой. Это — ита­лья­нец Дан­те, послед­ний поэт сред­не­ве­ко­вья и вме­сте с тем пер­вый поэт ново­го вре­ме­ни»1.

Вре­мя, в кото­рое жил, борол­ся и тво­рил Дан­те, было вре­ме­нем вели­чай­ше­го нацио­наль­но­го уни­же­ния Ита­лии, но в то же вре­мя, тако­вы пара­док­сы исто­рии, было непо­сред­ствен­ным кану­ном Воз­рож­де­ния (так назы­ва­е­мая эпо­ха «Про­то­ре­нес­сан­са»). Извест­но, что Дан­те внес огром­ный вклад в этот гран­ди­оз­ный пере­во­рот. Если для нас Дан­те преж­де все­го поэт, созда­тель «Коме­дии» (лишь после его смер­ти Бок­кач­чо доба­вил к назва­нию эпи­тет «боже­ствен­ная»), то для совре­мен­ни­ков поэта, изгнав­ших его из Фло­рен­ции, отнюдь не за худо­же­ствен­ные про­из­ве­де­ния, но за поли­ти­че­скую дея­тель­ность, Дан­те был преж­де все­го поли­ти­ком-прак­ти­ком. Не толь­ко «Коме­дия», но и сугу­бо фило­соф­ские про­из­ве­де­ния поэта, сред­не­ве­ко­вые по фор­ме трак­та­ты — «Пир», «Монар­хия», «О народ­ном крас­но­ре­чии» — насквозь тен­ден­ци­оз­ны и не могут быть поня­ты без ана­ли­за его поли­ти­че­ских взгля­дов. Поэто­му про­бле­ма антич­ных про­из­ве­де­ний в поли­ти­че­ской тео­рии Дан­те сохра­ня­ет свою с. 4 акту­аль­ность тем более, что оши­боч­ная кон­цеп­ция, соглас­но кото­рой Дан­те являл­ся идео­ло­гом объ­еди­не­ния Ита­лии, до сих пор не пре­одо­ле­на. Наи­бо­лее подроб­ное и пол­ное обос­но­ва­ние этой кон­цеп­ции мож­но най­ти в кни­ге Л. М. Бат­ки­на2. Авто­ры мно­гих новей­ших работ о Дан­те так­же при­дер­жи­ва­ют­ся это­го взгля­да, напри­мер, М. Л. Абрам­сон3.

В дей­стви­тель­но­сти, Дан­те нико­гда не был идео­ло­гом нацио­наль­но­го объ­еди­не­ния Ита­лии. Нель­зя счи­тать про­стой слу­чай­но­стью, что эта тео­рия воз­ни­ка­ла в эпо­ху Рисор­джи­мен­то, то есть пять веков спу­стя после его смер­ти, с целью, может быть, неосо­знан­ной, «завер­бо­вать» посмерт­но на свою сто­ро­ну вели­ко­го про­воз­вест­ни­ка ново­го вре­ме­ни, чья гени­аль­ность как поэта, но отнюдь не как мыс­ли­те­ля и поли­ти­ка, уже дав­но при­зна­на всем чело­ве­че­ством. Сам Дан­те нико­гда не счи­тал объ­еди­не­ние Ита­лии не толь­ко окон­ча­тель­ной целью, но и вооб­ще целью сво­ей дея­тель­но­сти. Свой иде­ал он видел в рим­ском госу­дар­стве эпо­хи Окта­ви­а­на Авгу­ста (30 г. до н. э. — 14 г. н. э.). В пери­од прин­ци­па­та Авгу­ста, соглас­но хри­сти­ан­ско­му веро­уче­нию, родил­ся Иисус Хри­стос, и, сле­до­ва­тель­но, его уче­ние и дея­тель­ность обу­слов­ле­ны и свя­за­ны с тем госу­дар­ством, под­дан­ным кото­ро­го он являл­ся. Одно­го это­го было доста­точ­но для поэта, чтобы воз­вы­сить и иде­а­ли­зи­ро­вать «век Авгу­ста».

Изгнан­ник Дан­те был сви­де­те­лем или актив­ным участ­ни­ком нескон­ча­е­мых войн, кото­рые вели на тер­ри­то­рии Ита­лии ино­стран­ные армии, войн и кро­ва­вых раз­до­ров меж­ду отдель­ны­ми ита­льян­ски­ми ком­му­на­ми, а так­же граж­дан­ских рас­прей внут­ри ком­мун. Вот поче­му лозунг Pax Romana, выдви­гав­ший­ся Авгу­стом как сим­вол пре­кра­ще­ния граж­дан­ских рас­прей и смут, бла­го­ден­ствия рим­ско­го наро­да и под­чи­нен­ных ему наро­дов все­го осталь­но­го мира (orbis terrarum), нашел в душе Дан­те столь живой отклик спу­стя мно­го веков после кра­ха Запад­ной Рим­ской импе­рии.

Дан­те счи­тал, что под вла­стью Юлия Цеза­ря, а затем Авгу­ста Рим­ское госу­дар­ство мак­си­маль­но при­бли­зи­лось к иде­а­лу государ­ствен­но­го устрой­ства. Этот иде­ал Дан­те счи­тал дости­жи­мым и в буду­щем, при­чем в близ­ком, обо­зри­мом буду­щем. Он писал: «Sed omissa subtili investigatione, dicendum est breviter quod finis

с. 5 totius et partis est, removere viventes in hac vita de statu miseriae et perducere ad statum felicitatis» (Epistulae. XIII. 39)4. Для этой цели и был напи­сан трак­тат «Монар­хия»; этой же цели Дан­те отдал мно­го лет сво­ей жиз­ни.

Но каков же был на самом деле поли­ти­че­ский иде­ал государ­ствен­но­го устрой­ства Ита­лии в пред­став­ле­нии само­го Дан­те?

Чтобы пра­виль­но поста­вить эту про­бле­му, необ­хо­ди­мо пом­нить, что и при Юлии Цеза­ре, и при Авгу­сте рим­ская рес­пуб­ли­ка фор­маль­но про­дол­жа­ла суще­ство­вать5. Офи­ци­аль­но Август носил титул прин­цеп­са (rei publicae restitutae) вос­ста­нов­лен­ной рес­пуб­ли­ки, при этом под­ра­зу­ме­ва­лось «вос­ста­нов­лен­ной» после граж­дан­ских войн и мяте­жей, куль­ми­на­ци­ей, но отнюдь не окон­ча­ни­ем кото­рых было убий­ство заго­вор­щи­ка­ми-рес­пуб­ли­кан­ца­ми дик­та­то­ра Гая Юлия Цеза­ря в Мар­тов­ские иды 44 г. до н. э. В све­те выше­ска­зан­но­го ста­но­вит­ся понят­ным, поче­му Дан­те поме­стил убийц Цеза­ря — Бру­та и Кас­сия — в самую пасть Люци­фе­ра, рядом с Иудой, а импе­ра­то­ра Ген­ри­ха VII Люк­сем­бург­ско­го, коро­но­ван­но­го в 1312 г. в Риме коро­ной «Свя­щен­ной Рим­ской импе­рии», поме­стил в Рай­скую Розу за его поход в Ита­лию, про­хо­див­ший под лозун­га­ми все­об­ще­го при­ми­ре­ния под его, Ген­ри­ха, монар­шей вла­стью.

Вме­сте с тем, если и мож­но назвать Дан­те сто­рон­ни­ком монар­хии (при­чем толь­ко и исклю­чи­тель­но монар­хии миро­вой), то все же никак нель­зя назвать его реши­тель­ным про­тив­ни­ком рес­пуб­ли­кан­ской идеи. Читая дан­тов­ские пане­ги­ри­ки все­лен­ской монар­хии, мы долж­ны пом­нить, что «содер­жа­ние, кото­рое вели­кий фло­рен­ти­ец вкла­ды­вал в поня­тие “монар­хия” и “импе­рия”, не иден­тич­но монар­хи­че­ским пред­став­ле­ни­ям ново­го вре­ме­ни и не исклю­ча­ет рес­пуб­ли­кан­ских инсти­ту­тов… “Госу­дар­ство”, “рес­пуб­ли­ка”, “импе­рия” явля­ют­ся у Дан­те поня­ти­ем вза­и­мо­за­ме­ня­е­мым. Когда он повто­рял изре­че­ние Тул­лия (то есть Цице­ро­на. — В. Б.), “зако­ны все­гда долж­ны быть тол­ку­е­мы ко бла­гу рес­пуб­ли­ки”, он имел в виду монар­хию…»6.

с. 6 В «Монар­хии» Дан­те писал: «…Хотя и гово­рит­ся, что чело­ве­че­ский род может управ­лять­ся еди­ным вер­хов­ным вла­ды­кой, не сле­ду­ет это пони­мать так, буд­то ничтож­ней­шие суж­де­ния любо­го муни­ци­пия могут про­ис­те­кать от него (монар­ха. — В. Б.) одно­го непо­сред­ствен­но… Ведь наро­ды, королев­ства и горо­да име­ют свои осо­бен­но­сти, кото­рые над­ле­жит регу­ли­ро­вать раз­ны­ми зако­на­ми»7.

Обра­ща­ет на себя вни­ма­ние, во-пер­вых, латин­ский, почерп­ну­тый из рим­ско­го государ­ствен­но­го пра­ва, тер­мин «муни­ци­пий», кото­рым в рим­скую эпо­ху обо­зна­ча­лись про­вин­ци­аль­ные горо­да Ита­лии, обла­дав­шие раз­лич­ным пра­во­вым ста­ту­сом (по зако­ну Юлия в I в. до н. э. все горо­да Ита­лии полу­чи­ли пол­ные рим­ские граж­дан­ские пра­ва). В рас­смат­ри­ва­е­мой про­бле­ме суще­ствен­но то обсто­я­тель­ство, что внут­ри рамок дан­тов­ской уто­пии есть место для само­управ­ля­ю­щих­ся горо­дов, кото­рые рав­но­прав­ны с королев­ства­ми. Забо­тясь об «общем бла­ге», все­мир­ный монарх, по Дан­те, не подав­ля­ет исто­ри­че­ски сло­жив­ших­ся форм обще­жи­тия в раз­ных кон­цах Зем­ли. Иерар­хи­че­ская, насквозь сред­не­ве­ко­вая по фор­ме соци­аль­ная уто­пия Дан­те может быть про­ил­лю­стри­ро­ва­на сле­ду­ю­щей схе­мой:


МОНАРХ
|
Рим­ский народ
|
Наро­ды, королев­ства и горо­да
|
Граж­дане

Ина­че гово­ря, Дан­те не тре­бу­ет государ­ствен­но­го един­ства для ита­льян­цев и вполне мирит­ся с суще­ство­ва­ни­ем само­сто­я­тель­ных королевств и горо­дов во всем мире, при­чем Ита­лия — не исклю­че­ние. Усмот­реть в «Монар­хии» идею нацио­наль­но­го един­ства Ита­лии невоз­мож­но, но идея при­ма­та рим­ско­го наро­да над все­ми дру­ги­ми наро­да­ми Зем­ли явля­ет­ся, напро­тив, одним из кра­е­уголь­ных кам­ней миро­воз­зре­ния Дан­те. По сло­вам П. М. Бицил­ли, «монар­хия Дан­те — антич­ная импе­рия, сущ­ность кото­рой состо­ит в гос­под­стве одной нацио­наль­но­сти и одной куль­ту­ры над все­ми с. 7 осталь­ны­ми»8. Иссле­до­ва­те­ли, счи­та­ю­щие Дан­те идео­ло­гом нацио­наль­но­го един­ства Ита­лии, не учи­ты­ва­ют того фак­та, что для Дан­те, соб­ствен­но гово­ря, не суще­ство­ва­ло ита­льян­ско­го наро­да: он все­гда поль­зо­вал­ся тер­ми­ном «рим­ский народ», счи­тая, что «не суще­ству­ет ника­ко­го раз­ли­чия меж­ду антич­ным миром и его эпо­хой (исклю­чая раз­ли­чие рели­гий). В этом отно­ше­нии он раз­де­ля­ет анти­ис­то­ризм клас­си­че­ско­го сред­не­ве­ко­вья»9. О том же писал ита­льян­ский дан­то­лог Кор­рен­ти: «Ciò che trasse in errore Dante fu la grande ombra dell’Impero Romano e l’altra allucinazione dei suoi tempi che il Popolo Romano vivesse ancora e durassero tutt’ora i suoi diritti»10.

Дан­те тем лег­че было не усмот­реть каче­ствен­но­го раз­ли­чия меж­ду антич­но­стью и после­ан­тич­ным пери­о­дом, что еще при жиз­ни Дан­те в Риме сохра­ня­лись и дей­ство­ва­ли неко­то­рые учре­жде­ния, вос­хо­див­шие к рим­ской древ­но­сти. Рим­ский сенат, власть кото­ро­го рас­про­стра­ня­лась, прав­да, толь­ко на город Рим, дей­ство­вал еще в XIII в., счи­тать­ся с ним при­хо­ди­лось и папам, и импе­ра­то­рам. Арнольд Бре­ши­ан­ский в XII в. пред­ла­гал рефор­мы в духе воз­вра­та к рим­ско­му государ­ствен­но­му устрой­ству, а Кола ди Риен­цо в 1347 г. сумел, прав­да, на корот­кое вре­мя, прий­ти к вла­сти в Риме под лозун­га­ми вос­ста­нов­ле­ния прав рим­ско­го наро­да. Он выну­дил фео­да­лов при­сяг­нуть рес­пуб­ли­ке и про­воз­гла­сил Рим сто­ли­цей мира. Но рим­ская рес­пуб­ли­ка Кола ди Риен­цо ока­за­лась эфе­мер­ным обра­зо­ва­ни­ем. Идея воз­рож­де­ния антич­но­го Рима была не менее уто­пич­ной, чем идея пере­устрой­ства мира по дан­тов­ско­му образ­цу. Но раз­ни­ца меж­ду эти­ми дву­мя уто­пи­ста­ми в поль­зу Дан­те, кото­ро­го сле­ду­ет счи­тать более про­зор­ли­вым поли­ти­че­ским мыс­ли­те­лем, чем Кола ди Риен­цо. Дан­те не защи­щал Рим­скую с. 8 рес­пуб­ли­ку как тако­вую, ибо она не выдер­жа­ла испы­та­ния исто­ри­ей. Дан­те, как и мно­гие дру­гие мыс­ли­те­ли Древ­не­го Рима, счи­тал, что алч­ность сгу­би­ла и Рим­ское госу­дар­ство, и мно­гие совре­мен­ные ему госу­дар­ства. Толь­ко все­мир­ный монарх, по Дан­те, будет сво­бо­ден от алч­но­сти, ибо ему нече­го желать, он и так име­ет все: «Его юрис­дик­ция огра­ни­че­на лишь оке­а­ном» (Монар­хия. I. XI). Поэт осуж­да­ет изли­ше­ства, рос­кошь, лень, изне­жен­ность и раз­врат, пер­во­при­чи­ною кото­рых слу­жит, по Дан­те, алч­ность.

Нель­зя не уви­деть, как это, а так­же дру­гие места и выска­зы­ва­ния Дан­те пере­кли­ка­ют­ся с офи­ци­аль­ны­ми лозун­га­ми иде­а­ли­зи­ру­е­мо­го им Авгу­ста. Так же, как это делал Август, Дан­те при­зы­ва­ет к воз­вра­ту ста­рых пат­ри­ар­халь­ных нра­вов — идеи, нашед­шей такое яркое выра­же­ние в про­из­ве­де­ни­ях Вер­ги­лия, идео­ло­га офи­ци­аль­но­го Рима эпо­хи Авгу­ста (мы нахо­дим их и в «Буко­ли­ках», и в «Геор­ги­ках»). За осуж­де­ние поро­ков рим­ско­го обще­ства Дан­те более все­го ценит дру­го­го пев­ца века Авгу­ста, а имен­но Гора­ция, для кото­ро­го у Дан­те нахо­дит­ся толь­ко один эпи­тет — «сати­рик», все­го твор­че­ства Гора­ция, конеч­но, не исчер­пы­ва­ю­щий.


L’altro è Orazio, satiro, che viene.

Дру­гой, иду­щий сюда, сати­рик Гора­ций.

(Inferno. IV. 88)

В «Пире», дока­зы­вая гибель­ность богат­ства для души того, кто им обла­да­ет, Дан­те два­жды ссы­ла­ет­ся на Лука­на, авто­ра «Фар­са­лии», геро­ем кото­рой был Катон Ути­че­ский (Марк Пор­ций Катон Млад­ший, сра­жав­ший­ся про­тив Цеза­ря под зна­ме­на­ми рес­пуб­ли­ки, покон­чив­ший само­убий­ством в Ути­ке в 46 г. до н. э., убе­див­шись в невоз­мож­но­сти про­дол­жать борь­бу). Лукан был люби­мым поэтом Дан­те, а Като­на поэт сде­лал стра­жем Чисти­ли­ща. Исто­ри­че­ский Катон мало инте­ре­со­вал его: Дан­те изоб­ра­жа­ет Като­на стар­цем с боль­шой седой боро­дой, хотя ему в момент само­убий­ства было все­го 46 лет. Вслед за Лука­ном, Цице­ро­ном и Сене­кой Дан­те видел в Катоне при­мер непре­клон­ной вер­но­сти сво­е­му дол­гу, и за это вели­кий фло­рен­ти­ец «про­стил» ему и то, что он был языч­ни­ком, и то, что он борол­ся про­тив Цеза­ря, и то, что он покон­чил жизнь само­убий­ством. Дан­те эти про­ти­во­ре­чия не сму­ща­ли, ибо спра­вед­ли­вость для него была пре­вы­ше фор­маль­ной логи­ки. В «Пире» Дан­те идет еще даль­ше, утвер­ждая: «И какой смерт­ный муж более, чем Катон, досто­ин обо­зна­чать собою бога? Конеч­но, ни один» (Пир. IV. XXVIII)11.

с. 9 Юлия Цеза­ря, а так­же Луция Юния Бру­та, изгнав­ше­го из Рима, соглас­но пре­да­нию, послед­не­го рим­ско­го царя Тарк­ви­ния Гор­до­го, кото­рый запят­нал себя гнус­ным пре­ступ­ле­ни­ем, Дан­те поме­ща­ет в Лимб (мы пом­ним, что Децим Юний Аль­бин Брут, убий­ца Цеза­ря, томит­ся в пасти Люци­фе­ра). Убий­ство иде­аль­но­го монар­ха Дан­те счи­та­ет тяг­чай­шим гре­хом, изгна­ние же дур­но­го царя слав­ным подви­гом, достой­ным под­ра­жа­ния. Дан­те верил в то, что выро­див­ши­е­ся потом­ки древ­них рим­лян — его совре­мен­ни­ки — смо­гут «изле­чить­ся», ибо не толь­ко нагляд­ные при­ме­ры доб­ле­сти, поро­ка, боже­ствен­но­го воз­да­я­ния каж­до­му по заслу­гам его, но и фило­соф­ские и мораль­ные поуче­ния, прак­ти­че­ские поли­ти­че­ские сове­ты и, нако­нец, лич­ный при­мер, уже дал им он, Дан­те Али­гье­ри, не ради сво­ей выго­ды, а лишь из люб­ви к сво­бо­де, разу­му и спра­вед­ли­во­сти. Спра­вед­ли­вость же тол­ко­ва­лась Дан­те в тра­ди­ци­ях рим­ско­го пра­ва… С помо­щью «язы­че­ской» антич­ной лите­ра­ту­ры и воз­рож­ден­но­го в эпо­ху ста­нов­ле­ния нацио­наль­ных госу­дарств Евро­пы рим­ско­го пра­ва Дан­те ломал всю сред­не­ве­ко­вую иерар­хию и уста­нав­ли­вал, пусть толь­ко в сво­ей фан­та­зии, власть разу­ма над зем­лей. Этот лозунг вооду­шев­лял спу­стя пять сто­ле­тий и дея­те­лей фран­цуз­ской бур­жу­аз­ной рево­лю­ции12. Катон, Брут Стар­ший, Лукан, Цице­рон — таков спи­сок рим­ских рес­пуб­ли­кан­цев, кото­рых Дан­те глу­бо­ко чтил, и его мож­но было бы про­дол­жить. Оста­но­вим­ся более подроб­но на обра­зе Вер­ги­лия у Дан­те. Поче­му имен­но Вер­ги­лий стал для Дан­те учи­те­лем, защит­ни­ком, пас­ты­рем в мрач­ном мире Ада и Чисти­ли­ща? Мы зна­ем, что Вер­ги­лий был самым чита­е­мым и одновре­мен­но самым чти­мым поэтом Рима эпо­хи Авгу­ста, что, будучи почти офи­ци­аль­ным идео­ло­гом прин­ци­па­та, он не вме­щал­ся в эти узкие рам­ки. Как и Дан­те, счи­тав­ший себя пра­во­вер­ным хри­сти­а­ни­ном, он был весь­ма далек от того, чтобы всю свою чело­ве­че­скую сущ­ность жерт­во­вать сухой дог­ме. Вер­ги­лий выра­зил всю свою эпо­ху, как Дан­те — свою. И хотя Вер­ги­лий не был сто­рон­ни­ком цар­ской вла­сти, а Дан­те меч­тал о все­мир­ной монар­хии, основ­ная идея «Эне­иды» — «про­слав­ле­ние рим­ской дер­жа­вы, остав­шей­ся для Дан­те иде­а­лом»13 — не мог­ла не най­ти откли­ка в душе поэта. Сыг­ра­ла, конеч­но, свою роль и зна­ме­ни­тая IV экло­га с. 10 Вер­ги­лия, кото­рую хри­сти­ан­ские идео­ло­ги истол­ко­вы­ва­ли как про­ро­че­ство о «при­ше­ствии спа­си­те­ля».

Дан­те видел в «Эне­иде» не толь­ко апо­ло­гию все­мир­но­го гос­под­ства рим­ской дер­жа­вы, он нахо­дил в ней источ­ник мораль­ной стой­ко­сти, поучи­тель­ные образ­цы доб­ро­де­те­ли, при­ме­ры, достой­ные под­ра­жа­ния. Вот поче­му Дан­те все­це­ло ста­но­вит­ся на сто­ро­ну Энея, поки­нув­ше­го Дидо­ну, дав­шую ему столь­ко «радо­стей» и «насла­жде­ний», чтобы всту­пить «на путь чест­ной, похваль­ной и пло­до­твор­ной жиз­ни» (Пир. IV. XXVI)14. Содер­жа­ща­я­ся здесь мысль о несов­ме­сти­мо­сти «радо­стей и насла­жде­ний» с «чест­ной, похваль­ной и пло­до­твор­ной жиз­нью» вос­хо­дит к сто­и­че­ской мора­ли, увле­кав­шей послед­них рес­пуб­ли­кан­цев Рима. В то же вре­мя здесь нашла отра­же­ние и сред­не­ве­ко­вая хри­сти­ан­ская идео­ло­гия, как ука­зы­ва­ет Гас­па­ри: «Вер­ги­лий, кото­ро­го Дан­те пред­став­лял себе, уже не явля­ет­ся под­лин­ным Вер­ги­ли­ем, он полу­чил сред­не­ве­ко­вую дан­тов­скую физио­но­мию»15. Но, сла­вя бор­цов за свои убеж­де­ния, жерт­ву­ю­щих собой во имя люб­ви к родине, к сво­е­му наро­ду, дея­те­лей, а не созер­ца­те­лей, Дан­те про­сто был вынуж­ден обра­щать­ся к геро­ям древ­не­рим­ской лите­ра­ту­ры, ибо в жити­ях свя­тых таких геро­ев нель­зя было най­ти. Мы поэто­му не можем цели­ком согла­сить­ся с Гас­па­ри: вер­но, что дан­тов­ский Вер­ги­лий — не под­лин­ный Вер­ги­лий, но невер­но без­ого­во­роч­но посту­ли­ро­вать для это­го Вер­ги­лия «сред­не­ве­ко­вую физио­но­мию». Мораль Дан­те была бли­же к антич­ной, чем хри­сти­ан­ской, и это хоро­шо пока­зал Голе­ни­щев-Куту­зов, ана­ли­зи­руя одно из мно­гих мест «Коме­дии», где упо­ми­на­ет­ся «Эне­ида»: «Вме­сте с тем Дан­те без­жа­ло­стен к сла­бым, ко всем, кто не выдер­жи­ва­ет напря­же­ния, необ­хо­ди­мо­го для вели­ких свер­ше­ний:


А те, что утом­ле­нья не снес­ли,
Когда Эней на подвиг опол­чил­ся,
Себя бес­слав­ной жиз­ни обрек­ли
(Чисти­ли­ще. XVIII. 136—138. Пер. М. Лозин­ско­го).

Суро­вая тре­бо­ва­тель­ность поэта более соот­вет­ству­ет мораль­но­му кодек­су антич­но­сти, чем хри­сти­ан­ско­го сред­не­ве­ко­вья»16.

с. 11 А ниже­сле­ду­ю­щее поуче­ние Вер­ги­лия сво­е­му спут­ни­ку ста­ло хре­сто­ма­тий­ным:


… seggendo in piuma,
in fama non si vien, nè sotto coltre;
sanza la qual chi sua vita consuma,
cotal vestigio in terra di sè lascia,
qual fummo in aere e in acqua la schiuma
(Inferno. XXIV. 47—51)

… лежа под пери­ной,
Да сидя в мяг­ком, сла­вы не най­ти.
Кто без нее готов быть взят кон­чи­ной,
Такой же в мире остав­ля­ет след,
Как в вет­ре дым и пена над пучи­ной.
(Пер. М. Лозин­ско­го).

Еще Г. Фойгт ука­зы­вал, что в этом настав­ле­нии чет­ко выра­же­на глу­бо­ко анти­хри­сти­ан­ская антич­ная идея: «В одном пунк­те (мы уже виде­ли, что не толь­ко в одном. — В. Б.) сквозь цер­ков­ные воз­зре­ния Дан­те рез­ко про­би­ва­ет­ся антич­ная идея… это мысль о посмерт­ной сла­ве. Цер­ковь обе­ща­ла веру­ю­ще­му, испол­ня­ю­ще­му все ее запо­ве­ди, награ­ду в буду­щей жиз­ни. Жела­ние искать награ­ды за зем­ную дея­тель­ность в сла­ве сре­ди совре­мен­ни­ков и потом­ков заим­ство­ва­но из жиз­ни древ­них и дале­ко уж не хри­сти­ан­ский прин­цип»17. Дан­те в XIII в. сумел нане­сти нема­ло уда­ров все­це­ло гос­под­ство­вав­шей тогда, гос­под­ство­вав­шей и над ним самим, цер­ков­ной дог­ме. И в этом ему неоце­ни­мую помощь ока­за­ли антич­ные идеи и обра­зы, и не в послед­нюю оче­редь тра­ди­ци­он­ные рес­пуб­ли­кан­ские иде­а­лы.

Одной из субъ­ек­тив­ных при­чин кра­ха сред­не­ве­ко­вой фео­даль­ной систе­мы в целом было то, что два стол­па этой систе­мы — пап­ство и импе­ра­тор­ская власть — осла­би­ли себя во вза­им­ной борь­бе, что сти­му­ли­ро­ва­ло рост нацио­наль­но­го само­со­зна­ния наро­дов Евро­пы, уси­ле­ние нацио­наль­ных госу­дарств (Ита­лия была печаль­ным исклю­че­ни­ем). Дан­те со всем жаром вклю­чил­ся в эту борь­бу, но было бы ошиб­кой утвер­ждать, что он встал на сто­ро­ну импе­ра­то­ров про­тив пап. Создав абстракт­ный иде­ал все­мир­но­го монар­ха, Дан­те не счи­тал свой иде­ал абстракт­ным. По сло­вам П. М. Бицил­ли, с. 12 «сред­не­ве­ко­вье не мыс­лит абстракт­ной идеи без ее кон­крет­но­го вопло­ще­ния»18. И Дан­те уви­дел вопло­ще­ние сво­ей меч­ты в Ген­ри­хе VII Люк­сем­бург­ском. Поэт упор­ство­вал в сво­ем увле­че­нии, и после смер­ти Ген­ри­ха VII он про­дол­жал бороть­ся за то, чтобы при­шел иде­аль­ный пра­ви­тель: «Пес», кото­рый про­го­нит злую вол­чи­цу — «Алч­ность» (Ад. I. 100—111).

Монар­хи­че­ская уто­пия Дан­те — об этом нель­зя забы­вать — зиждет­ся на прин­ци­пе доб­ро­воль­но­го объ­еди­не­ния сво­бод­ных людей. В «Монар­хии» мы чита­ем: «Non enim cives propter consules, nec gens propter regem, sed e converso consules propter cives et rex propter gentem» (De Monarchia. I. 11). «Ведь не граж­дане суще­ству­ют ради кон­су­лов, и не народ ради царя, а наобо­рот, кон­су­лы ради граж­дан и царь ради наро­да»19. Симп­то­ма­тич­но, что у дан­тов­ско­го монар­ха нет «под­дан­ных»; иде­аль­ный царь власт­ву­ет над граж­да­на­ми через избран­ных ими кон­су­лов.

Дан­те гор­дил­ся тем, что он — не чета боль­шин­ству сво­их совре­мен­ни­ков, забыв­ших о том, чьи­ми потом­ка­ми они явля­ют­ся. Отой­дя от гибел­ли­нов и не при­мкнув к гвель­фам, он с пре­зре­ни­ем писал о тех и о дру­гих:


В обо­их ста­нах, уви­дав твой труд,
Тебя взал­ка­ют, толь­ко попусто­му,
И клю­вы их тра­вы не защип­нут.
Пусть фье­золь­ские тва­ри, как соло­му,
Пожрут себя, не тро­гая росток,
Коль в их наво­зе место есть тако­му,
Кото­рый семя чистое сбе­рег
Тех рим­лян, что когда-то осно­ва­лись
В гнез­ди­ли­ще неправ­ды и тре­вог
(Ад. XV. 70—78. Пер. М. Лозин­ско­го).

Поэт счи­тал себя потом­ком древ­них рим­лян не толь­ко по духу, но и по кро­ви, ибо он был корен­ным фло­рен­тий­цем, а «непо­сред­ствен­ное про­ис­хож­де­ние Фло­рен­ции от Рима — один из основ­ных моти­вов фло­рен­тий­ской исто­ри­че­ской тра­ди­ции. Когда Фье­зо­ле был раз­ру­шен, из рим­лян и фло­рен­тий­цев был состав­лен новый город, с. 13 напо­до­бие горо­да Рима. Был здесь соору­жен и Капи­то­лий, и водо­про­вод, и тер­мы, как в Риме, и город про­зы­вал­ся малым Римом, это было пер­вое имя Фло­рен­ции… в этом про­ис­хож­де­нии был источ­ник бла­го­род­ства фло­рен­тий­цев»20. Гума­нист Лео­нар­до Бру­ни, био­граф Дан­те, писал: «Дан­те утвер­ждал, что он — рим­ско­го семе­ни, а не фье­зо­лан­ско­го, из сме­ше­ния како­вых и воз­ник­ло фло­рен­тий­ское граж­дан­ство»21.

«Чужа­ки», «приш­лые», по мне­нию Дан­те, пор­ти­ли фло­рен­тий­скую кровь, то есть кровь «popolo Romano». И всю XVI песнь «Рая» Дан­те посвя­ща­ет осуж­де­нию «воню­чих мужи­ков», «жад­ных на взят­ки синьез­цев» и скор­бит об уга­са­нии древ­них знат­ных фло­рен­тий­ских родов. Вывод его сле­ду­ю­щий:


Sempre la confusión delle persone
Principio fu del mal della cittade
(Par. XVI. 67—68).

Все­гда сме­ше­ние людей
Было нача­лом бед­ствий горо­да.
(Пер. мой. — В. Б.)

Это пре­зре­ние к «плеб­су», к «воню­чим мужи­кам», вполне умест­ное в устах Дан­те — пре­ем­ни­ка древ­не­рим­ских тра­ди­ций, как-то не вяжет­ся с обли­ком поэта, яко­бы стре­мив­ше­го­ся к объ­еди­не­нию ита­льян­цев. Менее все­го мож­но при­пи­сы­вать Дан­те тен­ден­цию к объ­еди­не­нию «хоро­ших» с «дур­ны­ми»; кри­те­рии раз­ли­чия добра и зла в поли­ти­че­ской жиз­ни он брал у сво­е­го века, и при попыт­ке их прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции потер­пел неуда­чу. Но Дан­те-поэт кра­ха не потер­пел. «Дан­те в гораз­до боль­шей сте­пе­ни выра­жал все­об­щую сущ­ность чело­ве­че­ства, чем пар­тия гибел­ли­нов, к кото­рой он при­мы­кал. Поэто­му он вынуж­ден был стать “сам себе пар­ти­ей”. Одна­ко пока­за­тель­но, что при этом он все же “сам себе пар­тия” и, про­ти­во­по­став­ляя себя цело­му, он не ухо­дил от обще­ствен­ной борь­бы и его бес­ко­неч­ный иде­ал напол­нен кон­крет­но-исто­ри­че­ским с. 14 содер­жа­ни­ем»22. Вспом­ним, что Дан­те неиз­мен­но назы­вал себя не ита­льян­цем, а фло­рен­тий­цем. На его гроб­ни­це в Равенне мож­но про­честь эпи­та­фию, сочи­нен­ную им самим:


Hic claudor Dantes patriis extorris ab oris.
Quem genuit parvi Florentia mater amoris23.

Здесь поко­ит­ся Дант, из мило­го изгнан­ный края.
Так посту­пи­ла с пев­цом Фло­рен­ция, роди­на злая24.

Но все же Дан­те послу­жил делу объ­еди­не­ния Ита­лии, и Энгельс не слу­чай­но осо­бо под­чер­ки­вал, харак­те­ри­зуя Дан­те, его нацио­наль­ную при­над­леж­ность. Его вклад в созда­ние ита­льян­ско­го язы­ка сопо­ста­вим с тем, что сде­лал для рус­ско­го А. С. Пуш­кин (il padre della lingua). И Дан­те, и Пуш­кин мно­гое исполь­зо­ва­ли и твор­че­ски пере­осмыс­ли­ли из насле­дия антич­но­сти и преж­де все­го из насле­дия Древ­не­го Рима (как извест­но, и Дан­те, и Пуш­кин вла­де­ли латин­ским язы­ком и не вла­де­ли гре­че­ским). Но если не толь­ко для Пуш­ки­на, но уже для Пет­рар­ки антич­ность была иным, в основ­ных и суще­ствен­ных чер­тах отли­чав­шим­ся от совре­мен­но­сти миром, то для Дан­те антич­ность не то чтобы не отли­ча­лась от совре­мен­но­сти, но про­сто не вос­при­ни­ма­лась как каче­ствен­но иная эпо­ха. С пол­ным пра­вом мы можем ска­зать, что Дан­те не толь­ко послед­ний поэт сред­не­ве­ко­вья, не толь­ко пер­вый поэт ново­го (то есть бур­жу­аз­но­го) вре­ме­ни, но и послед­ний в миро­вой лите­ра­ту­ре гений, кото­рый был в антич­ном мире не гостем, не приш­лым чужа­ком, а рав­ным сре­ди рав­ных — Гоме­ра, Вер­ги­лия, Ови­дия — так это было в IV песне «Ада», так это было и есть в дей­стви­тель­но­сти. Но раз­ве Дан­те толь­ко пер­вый поэт бур­жу­аз­ной эры, зарю кото­рой он собою озна­ме­но­вал? Разу­ме­ет­ся, нет! Дан­те вме­сте с антич­но­стью при­над­ле­жит ново­му миру, он при­над­ле­жит всем.

ПРИМЕЧАНИЯ


1Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 382.

2Бат­кин Л. М. Дан­те и его вре­мя. Поэт и поли­ти­ка. М., 1965.

3Абрам­сон Л. М. От Дан­те к Аль­бер­ти. М., 1979. С. 70—71.

4«Но оста­вив тон­кие изыс­ка­ния, сле­ду­ет корот­ко ска­зать, что цель цело­го и части — это выве­сти живу­щих в этой жиз­ни из состо­я­ния бед­ствия и обес­пе­чить их бла­го­по­лу­чие и сча­стье».

5В сво­ем поли­ти­че­ском заве­ща­нии Август ста­ра­тель­но под­чер­ки­вал, что вла­сти он имел нисколь­ко не боль­ше, чем его кол­ле­ги по маги­стра­ту­ре (auctoritate omnibus praestiti, potestatis autem nihilo amplius habui quam ceteri qui mihi quoque in magistratu conlegae fuerunt. — Mon. Anc. VI. 24).

6Голе­ни­щев-Куту­зов И. Н. Твор­че­ство Дан­те и миро­вая куль­ту­ра. М., 1971. С. 71.

7Дан­те Али­гье­ри. Малые про­из­ве­де­ния. М., 1968. С. 318.

8Бицил­ли П. М. Салим­бене. Очер­ки ита­льян­ской жиз­ни XIII века. Одес­са, 1916. С. 365.

9Вайн­штейн О. Л. Запад­но­ев­ро­пей­ская сред­не­ве­ко­вая исто­рио­гра­фия. М.; Л., 1964. С. 225.

10«Что при­ве­ло Дан­те в заблуж­де­ние, так это колос­саль­ная тень Рим­ской импе­рии, а так­же еще одна гал­лю­ци­на­ция его вре­ме­ни: мысль, что рим­ский народ яко­бы еще суще­ству­ет и все его пра­ва по сей день сохра­ня­ют свою силу» (пере­вод мой. — В. Б.). См.: Bolletino della Societa Dantesca Italiana. T. XXII. 1915. P. 47. Цит. по кн.: Vinello N. Il Trattato della monarchia di Dante Alighieri. Genova, 1921. P. 11.

11Дан­те Али­гье­ри. Малые про­из­ве­де­ния. С. 265.

12Голе­ни­щев-Куту­зов И. Н. Указ. соч. С. 54.

13Ели­на Н. Г. Дан­те. М., 1965. С. 93.

14Текст снос­ки утра­чен.

15Гас­па­ри А. Исто­рия ита­льян­ской лите­ра­ту­ры. М., 1895. Т. 1. С. 377.

16Голе­ни­щев-Куту­зов И. Н. Указ. соч. С. 56.

17Фойгт Г. Воз­рож­де­ние клас­си­че­ской древ­но­сти или пер­вый век гума­низ­ма. Пер. И. П. Рас­са­ди­на. М., 1888. Т. 1. С. 15—16.

18Бицил­ли П. М. Эле­мен­ты сред­не­ве­ко­вой куль­ту­ры. Одес­са, 1919. С. 89.

19Дан­те Али­гье­ри. Малые про­из­ве­де­ния. С. 316.

20Бицил­ли П. М. Салим­бене. С. 361.

21Гревс И. В. Из «Studi danteschi». Пер­вая гла­ва трак­та­та Дан­те «De monarchia» (опыт исто­ри­че­ско­го тол­ко­ва­ния) // Из дале­ко­го и близ­ко­го про­шло­го. Сбор­ник этю­дов в честь 50-летия науч­ной жиз­ни Н. И. Каре­ева. Пг.; М., 1923. С. 128.

22Гачев Г. Д. Раз­ви­тие образ­но­го созна­ния в лите­ра­ту­ре // Тео­рия лите­ра­ту­ры. Основ­ные про­бле­мы в исто­ри­че­ском осве­ще­нии. Образ. Метод. Харак­тер. М., 1962. С. 222.

23Gasparo Martinetti Cardoni. Dante Alighieri in Ravenna. Memorie storiche con documenti. Ravenna, 1864. P. 74.

24Дан­те Али­гье­ри. Малые про­из­ве­де­ния. С. 405.

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА
 
1264888883 1263488756 1263478443 1288510914 1288634756 1288635317

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.