с. 159 Большой труд, предпринятый усердным переводчиком В. О. Горенштейном и Издательством АН СССР, закончен, и притом закончен в сравнительно небольшой срок: I том писем вышел летом 1949 г., III том — осенью 1951 г. Все читатели и почитатели, а также и исследователи античной литературы, особенно те, кто подходит к ней в целях изучения исторических событий, получили в свое распоряжение огромный, крайне интересный материал, за который они должны выразить и переводчику и Издательству свою горячую благодарность.

с. 160 Впрочем, все ли читатели и почитатели? Нет, безусловно не все; целая тысяча их останется без III тома: два первых тома вышли тиражом в 5 000 экземпляров, а третий — в 4 000. Между тем, недалеко то время, когда первые два тома можно будет найти только в букинистических магазинах, так как большая часть их тиражей распродана: третий том разойдется еще скорее; те, кто уже приобрели первые томы, едва ли откажутся от приобретения III тома, тем более, что письма, входящие в III том, более органически связаны по содержанию с письмами II тома, чем II том с I томом: ведь II том закончился на половине 46 г. до н. э., т. е. приблизительно на середине периода диктатуры Юлия Цезаря, так что для того, чтобы проследить любой вопрос из времени диктатуры, необходимо пользоваться и II и III томами. Чем же объясняется такое сильное уменьшение тиража?

Письма, входящие в III том, охватывают вторую половину диктатуры Цезаря, смутное время перегруппировки сил от мартовских ид до осени 44 г., время открытого разрыва между сенатом и Антонием и появления на исторической сцене Октавиана — вплоть до июля 43 г.; от последних шести месяцев жизни Цицерона (он погиб 7 декабря 43 г.) не сохранилось ни одного письма. Причины этого неизвестны. По всей вероятности, дело не обошлось без вмешательства Аттика, следившего за изданием писем; письма последних месяцев могли содержать в себе не столь благоприятные отзывы Цицерона об Октавиане, как в начале знакомства; тем самым издание их могло компрометировать адресатов, сумевших поладить с новым принцепсом, в первую очередь самого Аттика, ярого сторонника сенатской группы. Сам он спасся от проскрипций триумвиров только благодаря своей ловкости, богатству и хорошим отношениям с мстительной Фульвией, женой Антония, жертвой ненависти которой пал Цицерон. С исторической точки зрения все письма, вошедшие в III том, чрезвычайно важны: все мельчайшие события этих лет, все колебания в запутанных отношениях между Цицероном и Антонием, Цицероном и Брутом, Брутом и Антонием, Цицероном и консулами Гиртием и Пансой, а также выдвигающимися военачальниками Мунацием Планком и Поллионом, и, наконец, между Цицероном и тем, кого все они называют «мальчиком», еще не поняв его силы, — все это отражено в письмах с той яркостью и живостью, которая свойственна образу мыслей и языку Цицерона, умевшего всегда закрепить мимолетный образ событий и тем самым дать более важный исторический документ, чем любое историческое сочинение во многих книгах.

Имея в руках все три тома, можно уже произвести обзор всего научного аппарата, которым снабжен перевод писем. В него входят три статьи, помещенные в I томе (акад. И. И. Толстого, проф. С. Ковалева и доц. А. Доватура); на то, что первые две статьи слишком кратки и неспециалисту не дают достаточно сведений о жизни и политическом облике Цицерона, а также о круге его адресатов, было указано в рецензии на I том переписки (ВДИ, 1950, № 1). Во всех трех томах имеются тщательно составленные указатели писем; во-первых, оглавление писем в хронологическом порядке (как они помещены в данном издании) с указанием времени и места написания, во-вторых, оглавление их в порядке латинских рукописей и изданий (по книгам) с указанием соответствующего номера в данном издании. К III тому, кроме того, приложен общий указатель писем. К сожалению, как уже говорилось раньше, римская нумерация, которая была принята Издательством в I томе и которую в дальнейшем, конечно, нельзя было изменить, замедляет нахождение писем, нужных в данный момент.

Ценным приложением к III тому является синхронистическая таблица, которая поможет читателю восстановить в своей памяти основные события истории Рима между 100 и 43 г. до н. э., связать с ними различные периоды жизни Цицерона и проследить изменения в его взглядах и высказываниях.

К III тому приложен также большой указатель собственных имен; он до некоторой степени является и комментарием к письмам, так как в нем приведены не только те места, где данное лицо названо по имени, но и те, где имеются намеки на него; сопоставление этих мест очень интересно.

Однако, наряду с таким тщательным установлением даже косвенных упоминаний о некоторых лицах, сведения, данные о других лицах, напротив, недостаточны: с. 161 например, о Публии Сестии (стр. 798) не сказано вообще ничего; ни к одному из перечисленных в указателе мест в примечаниях о нем тоже никаких сведений не дано (следовало, конечно, дать их в I томе к письму 16-му, где имя Сестия впервые появляется, и притом в качестве адресата); а между тем, Публий Сестий сыграл не малую роль в жизни Цицерона, о чем Цицерон весьма многословно повествует в защитительной речи за Сестия в 56 году.

Собственно комментарий, т. е. примечания к отдельным письмам, в III томе выдержан в том же духе, как в первых двух: кое-где было бы желательно уточнение данных; кое-где, напротив, имеются повторения, что, правда, при огромном объеме данного произведения можно считать скорее достоинством, чем недостатком. Греческие цитаты и отдельные слова по-прежнему выделены в тексте перевода писем курсивом, а в примечания уже не включены в своей оригинальной форме (как в I и II томах). Это вполне правильно; греческий оригинал может понадобиться только специалисту, имеющему возможность заглянуть в латинский текст и найти там соответствующее греческое слово; для того же, кто будет читать только перевод, греческая цитата и, тем более, отдельное греческое слово не даст ничего.

Разнообразнейшее содержание примечаний и их огромный объем, конечно, не дают возможности оценить их без детального изучения; один случай неувязки текста с примечанием, бросившийся нам в глаза, все же следует отметить: в примечаниях к ряду писем между 595 и 650 (стр. 557—67) речь идет о сочинении Цицерона “Academica”. Это название переведено, как «Академики», причем это слово склоняется, как будто дело идет о членах Академии (например, две книги «Академиков»); между тем, в тексте писем [письма 631 (стр. 167), 632 (стр. 168), 634 (стр. 169), 636 (стр. 171)] это же произведение названо в соответствии с текстом оригинала «Академическое», «Академия», «Академическое сочинение» и «Академическое исследование»; сам Цицерон, упоминая о своем сочинении, применяет к нему то греческий, то латинский термин, но всюду подразумевает под ним не лиц, принадлежащих к Академии, а учение Академии; поэтому перевод названия, данный в примечаниях, неверен.

К III тому приложена карта Цизальпинской и Нарбонской Галлии, пользуясь которой и сопоставляя ее с картой Италии, имеющейся во II томе, читатель может получить ясное представление о театре действий гражданской войны.

Таким образом, перевод снабжен солидным научным аппаратом, который может принести читателю большую пользу. Одно из высказанных нами пожеланий — дать хотя бы краткие сведения о римской магистратуре и судопроизводстве, что было бы очень важно для понимания многих писем Цицерона, — не могло быть выполнено вследствие безвременной смерти крупнейшего специалиста в этой области, проф. Н. А. Машкина, последовавшей во время подготовки III тома писем к печати.

В литературном характере писем, вошедших в III том, и в отражающихся в них настроениях Цицерона заметна сильная разница по сравнению с письмами I и II тома. Писем, написанных в тонах дружеской болтовни, юмора или дающих шуточные бытовые зарисовки, в этом томе почти нет. В последние годы жизни Цицерону было не до шуток — ни политическая ситуация, ни личная жизнь (смерть дочери, два развода, последовавшие почти непосредственно один за другим, денежные затруднения) не давали повода для того, чтобы увеселять себя и друзей: страх за будущее, колебания и неуверенность в завтрашнем дне, кратковременные восторги и вспышки прежнего честолюбия и самохвальства, а более всего раздражение, утомление и разочарование — таковы те чувства, которыми полны письма III тома; немало места занимают также и размышления по поводу политических и военных дел. Многие письма набросаны спешно, в отрывистой, нервной манере, переполнены эллиптическими фразами. Передача всех этих оттенков на другом языке чрезвычайно трудна, и раньше, чем перейти к критике перевода, следует напомнить, что перевод В. О. Горенштейна является первым переводом писем на русский язык и что заслуга переводчика перед русским читателем очень значительна. Однако переводчику все же надо поставить в вину то, что он упорно продолжает придерживаться своих позиций буквального, пословного перевода, нередко нарушая общий смысл фразы, так сказать, насильно втискивая с. 162 в нее не подходящее к ней слово, что ведет подчас к непонятности смысла фразы, а иногда и к нарушению правил русской литературной речи.

Так же, как и в первых двух томах, переводчику лучше всего удается перевод писем, содержащих в себе элементы разговорной, обиходной речи: но так как в этом томе, как было сказано, таких писем немного, то чтение писем рецензируемого тома производит местами довольно неприятное впечатление; читателю, искушенному в вопросах перевода, представляется, что переводчик не только не исправил недостатков, присущих переводу первых двух томов, но даже усугубил их; неискушенный же читатель местами просто не поймет смысла русского текста.

Чтобы этот серьезный упрек, обращенный к переводчику, не был голословным, приведем доказательства. Пример введения в фразу неподходящего слова бросается в глаза в первом же письме (№ 475, стр. 7) III тома. Цицерон, недовольный жизнью в Риме при Цезаре, пишет одному знакомому, Манию Курию, оказавшемуся в это время в Греции, но, по-видимому, непричастному к делу помпеянцев:

«Я достигаю другим способом почти того же, чего ты, которому это было можно (лучше бы „возможно”. — М. Г.), достиг пешком…», а именно «…я удаляюсь в библиотеку». Цицерон хочет сказать, что он уходит в творения греков духовно, так же как Маний переехал в Грецию физически. Русское слово «пешком» (в тексте действительно стоит pedibus) слишком конкретно и вызывает недоумение — неужели из Италии в Пелопоннес Маний шел пешком?

В письме № 573 (стр. 120) Цицерон, недовольный тем, что его сын хочет истратить слишком много денег на путешествие, пишет Аттику, чтобы он урегулировал расходы юноши. «Предложи Цицерону… чтобы он в издержках на это путешествие, которыми он был бы легко удовлетворен, если бы находился в Риме и снимал дом, сообразовался с квартирной платой¹ с Аргилета и Авентина…» Как можно быть «удовлетворенным издержками»? В оригинале мысль Цицерона ясна: если бы юноша остался в Риме, то ему денег хватило бы вполне, теперь же, раз он путешествует, то пусть укладывается в те суммы, которые ему выплачивает Аттик из платы жильцов в квартирных домах Цицерона. Недоразумение в том, что facile contentus futurus erat переведено дословно как «был бы легко удовлетворен» вместо «ему бы за глаза хватило…»

Совершенно непонятно следующее выражение в письме Цицерона-сына к Тирону: «Мне приходило на ум, что для меня большое дело судить о суждении отца» (письмо № 786, стр. 327); выражение «большое дело» употребляется либо в похвальном, либо в ироническом смысле; здесь не подходит ни то, ни другое: в оригинале же написано grave esse me de iudicio patris iudicare, т. е. «для меня трудно (быть может, даже „нехорошо, неправомерно”. — М. Г.) судить, прав ли мой отец».

Совершенно не подходит перевод латинского fatale русским словом «роковое» в письме Кассия к Цицерону (письмо № 900, стр. 468), в котором он осыпает Цицерона похвалами, цитирует его стих о «тоге, победившей оружие», называет его «величайшим из всех граждан»; в качестве введения к этим похвалам очень странно звучит фраза «Твоей доблести дано что-то роковое, и это мы испытали уже не раз». В русском языке слово «роковое» не предвещает ничего доброго.

Вторым недостатком перевода, на который мы уже обращали внимание в разборе I и II томов, является злоупотребление указательными местоимениями и желание во что бы то ни стало избежать замены их собственным именем лица, подразумеваемого под этим местоимением. Так как русский текст при непрерывном его засорении словами «этот» и «тот» оказывается совершенно непонятным, то переводчику приходится все равно отсылать читателя к примечаниям, а читателю искать соответствующий номер письма и примечания, чтобы найти одно только имя.

Дадим два-три примера. Письмо № 491 (стр. 31): «Ведь я не хочу, чтобы этот оказавший мне величайшую услугу, подумал, что я дал Помпею такие советы, что если бы тот последовал им, то этот, хотя и первенствовал бы, все же не имел бы столь с. 163 большой власти. Я высказал мнение, что следует отправиться в Испанию; если бы тот сделал так, не было бы гражданской войны. Что касается суждения об отсутствующем, то я бился не столько за то, чтобы было дозволено (что?), сколько за то, чтобы оно (что?) состоялось». В первой части этого параграфа еще можно понять, что «этот» — Цезарь, а «тот» — Помпей. О чем идет речь во второй части — понять нельзя: примечание поясняет — о заочной кандидатуре Цезаря на выборах в консулы; к чему же относится слово «оно»? Желание избежать введения собственных имен сделало абсолютно непонятным следующее место письма Мунация Планка (письмо № 915, стр. 490): «Ты знаешь, мой Цицерон, — что касается любви к Цезарю, я твой союзник потому ли, что при близкой дружбе с Цезарем при его жизни для меня было уже неизбежно оберегать и любить его; или потому, что он, насколько я мог узнать, отличался большой умеренностью и человечностью, или потому, что ввиду моей столь замечательной дружбы с Цезарем мне кажется позорным не считать его сыном этого, поддержанного суждением его и вашим». В оригинале Мунаций называет Цезарем и Октавиана, и Юлия Цезаря; но в латинском языке местоимения “hic”, относящиеся к Октавиану, живому, и “ille” — к умершему Юлию Цезарю, дают возможность разобраться в содержании письма; в русском же тексте изобилие местоимений и ссылки на примечания, в которых под № 8 обозначен Октавиан, а под № 11 — Юлий Цезарь, настолько запутывают читателя, что под конец кажется, что в фразе «не считать его сыном этого» не Октавиан оказывается сыном Юлия Цезаря, а наоборот; в оригинале же hunc filii loco et illius et vestro iudicio substitutum non habere… соотношение вполне ясно.

Буквальная передача латинских эллиптических предложений русскими эллиптическими же предложениями нарушает не смысл речи, ввиду обычной простоты их содержания, а только стиль перевода: таковы, например, фразы: «Я огорчен, что Аттика так долго» (письмо № 502, стр. 46)… стоило ли отсылать читателя к примечанию, разъясняющему, что пропущено слово «больна»? Другие примеры: «Итак, ты — как ты писал — если это не обременит» (письмо № 597, стр. 144 — примечание поясняет — «приезжай»). Или «Кратко твое письмо, я говорю, кратко?.. В трех ли строчках Брут мне в настоящее время?» (письмо № 912, стр. 480); содержание настолько ясно, что примечания на этот раз нет, но русская фраза от этого лучше не становится.

Наконец, отвлечемся совсем от латинского текста и попытаемся читать письма III тома, как книгу, написанную на русском языке для русского читателя. В самое непродолжительное время мы натолкнемся на следующие выражения, никак не согласующиеся с законами русского литературного языка. «Тот, кто властвует над всем (т. е. Цезарь. — М. Г.) благосклонен к умам» (стр. 22); «Нет ничего несчастнее, чем сама победа» (стр. 26); «мой совет был и верен Помпею, и спасителен…» (стр. 31); «я достигаю своего достоинства» (стр. 82); «Следовало установить доходишки с имений, не взваливая на нашего Брута большого бремени уважения» (стр. 166); «Это приятно получается при действующих лицах древности» (стр. 171 — речь идет о диалоге на риторические темы «Об ораторе», в котором действующими лицами являются знаменитые римские ораторы II в. до н. э. Красс, М. Антоний (дед триумвира) и другие, перечисляемые здесь же Цицероном); «Я мог быть здесь даже без Сикки… применительно к несчастьям» (стр. 121); «раз ты просишь меня об этом, отрицая свое намерение использовать наперекор мне власть, какой ты обладаешь; предоставь это мальчику также от меня…» (стр. 242 — речь идет об опеке над сыном убитого Клодия, бывшего в крайне враждебных отношениях с Цицероном; Цицерон заверяет М. Антония, что он не питает к мальчику никакой вражды). Загадочным представляется на первый взгляд содержание следующих двух сентенций: «И если мудрому свойственно лишиться отечества, то бесчувственному свойственно не тосковать по нему» (письмо № 488, стр. 26) и «для мечей свобода велика» (там же, стр. 27). Без латинского текста здесь не обойтись; в нем читаем вполне понятные мысли: Si sapientis est carere patria, duri non desiderare, т. е. «Если мудрец и может жить (в смысле «обходиться». — М. Г.) без родины, то (только) жесткий (сердцем) с. 164 не тоскует о ней», и Magna gladiorum est licentia — «Мечам (лучше даже «мечу». — М. Г.) многое дозволено». Число подобных примеров можно значительно умножить, но несколько небрежное отношение переводчика к литературной обработке своего труда достаточно видно из приведенных образцов.

Попытаемся высказать окончательное суждение о выпущенном в свет большом труде. Несмотря на все его недостатки, всякий читатель и специалист, и неспециалист, должен все же в итоге сказать «спасибо» и Издательству АН СССР, и переводчику. Но нельзя удержаться от того, чтобы не посоветовать переводчику более внимательно прислушаться к словам того мастера языка, над которым он так долго работал и который в своем небольшом труде «О наилучших ораторах» (De optimo genere oratorum, гл. 5) так характеризует свою работу над переводом речей Демосфена и Эсхина: «Я переводил их не как истолкователь, а как оратор, такими же предложениями и в таких же формах и как бы в том же обличии, но словами, для нас обычными; мне не было необходимости переводить слово-за-слово, но я сохранил весь характер слов и их силу (genus et vim). Я считал, что мне следует их преподносить читателю, не подсчитывая их, а взвешивая». Это золотое правило должен усвоить каждый переводчик и, исходя из него, подвергать свой труд строжайшей критике.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ «Сообразоваться с квартирной платой» тоже звучит не по-русски.