Акад. Жебелев С. А.
О «ТИРАНИИ ТРИДЦАТИ» В АФИНАХ
Используется греческий шрифт Текст приводится по изданию: Вестник древней истории. М., ОГИЗ СОЦЭКГИЗ, 1940 № 1 (10), с. 27—33.

1. Теперь, когда подлинность седьмого письма Платона признается прочно установленною, не только можно, но и должно отнестись с подобающим вниманием к свидетельству Платона в этом письме о тирании Тридцати в Афинах¹. Во время этой тирании Платону было 23 года, и жил он тогда в Афинах. Седьмое письмо написано Платоном вскоре после смерти Диона (354/3). Таким образом, свидетельство Платона о тирании отделено от нее промежутком в 50 лет. Едва ли этому долгому сроку должно придавать значение и думать, что впечатления молодого Платона утратили свежесть в пору его старости. Старые люди помнят о событиях своей молодости лучше, чем они запоминают даже события переживаемого ими времени. К тому же, как мы увидим сейчас, тирания Тридцати произвела такое впечатление на Платона, что заставила его пойти по иному жизненному пути, чем тот, который предносился перед ним до тех пор. Наконец, и это — самое главное, свидетельство Платона о тирании Тридцати ни в чем не противоречит свидетельствам других наших источников о ней; оно дает некоторые интересные штрихи, заслуживающие быть отмеченными.

«В свое время, — пишет Платон (Ep. VII, 324 B—325 A), — во время моей молодости, я испытал то же, что испытывают многие. Я предполагал, лишь только стану сам себе господином, тотчас же обратиться к политической деятельности. И вот с какими превратностями судьбы в делах государственных столкнулся я. Так как многие бранили тогдашний государственный строй, то произошел переворот. Во главе происшедшего переворота стояли 51 человек в качестве правителей: одиннадцать в городе, десять в Пирее — каждая из этих коллегий ведала агорою и всем, чем надлежало управлять в (обоих) городах, — тридцать же стали самодержавно править всем. Некоторые из них приходились мне родственниками² либо были моими знакомыми. Они тотчас же стали приглашать меня к участию в подходящей якобы для меня деятельности. По своей молодости я не усматривал в этом ничего странного. Действительно, думал я, они будут управлять государством, приведя его с пути неправедного на путь праведный. Таким [с. 28] образом, я стал внимательно присматриваться к тому, что они будут делать. И вот увидел я, что Тридцать в течение короткого времени доказали, что прежний государственный строй был золотом¹. Между прочим, моего старого друга Сократа, человека, которого я, пожалуй, не постеснялся бы назвать самым справедливым из тогдашних людей, они хотели послать вместе с другими за одним из граждан, чтобы силою привести его и казнить и таким образом заставить Сократа, хочет он того или не хочет, участвовать в их деяниях. Но Сократ не послушался, подвергаясь опасности испытать все, прежде чем стать участником в беззаконных их поступках². Наблюдая все это и еще многое другое в таком же роде, не менее важное, я пришел в возмущение и отвратился от царящего тогда зла. Немного спустя Тридцать пали, и с ними пал тогдашний государственный строй».

Тридцать «держали государство в своих руках, присоединив к себе десять правителей Пирея, одиннадцать стражей тюрьмы и триста биченосцев в качестве подсобников», свидетельствует Аристотель («Аф. пол.», 35, 1). И Платон говорит, что Тридцать были «самодержавными правителями всего», но он не отделяет от них ἕνδεκα ἐν ἄστει и δέκα ἐν Πειραεῖ. Новостью является точное обозначение круга деятельности обеих этих коллегий: περί τε ἀγορὰν ἑκάτεροι τούτων ὅσα τ᾿ἐν τοῖς ἄστεσι διοικεῖν ἔδει. Тут прежде всего бросается в глаза, что Пирей приравнивается к Афинам и называется ἄστυ. Может быть, это обмолвка со стороны Платона. Но возможно, что Пирей, ввиду его исключительного значения, как торговый порт Афин, был выделен при Тридцати в особую административную единицу и временно считался ἄστυ (но не πόλις). Десять пирейских правителей представляют типичную декадархию, какие насаждал Лисандр в малоазийских городах. Так как во время переворота 404 г. Лисандр с флотом стоял в Пирее, то, вероятно, эти десять правителей поставлены были по его приказанию, о чем определенно говорится у Плутарха («Lys.», 15: назначил десять правителей в Пирее).

Круг деятельности одиннадцати афинских правителей был, надо полагать, более обширен и сложен, чем обязанности τῶν ἕνδεκα, перечисляемые Аристотелем для нормального времени («Аф. пол.», 52, 1). Они не были только «стражами тюрьмы», как говорится у Аристотеля (см. выше). На них, как и на десять пирейских правителей, возложено было поддержание общего порядка и внутренней безопасности в Афинах; возможно, что в руках одиннадцати и десяти был политический сыск, игравший столь важную роль при Тридцати; в критические моменты, как, например, при аресте Ферамена или, позднее, при определении благонадежности всадников, после удаления Тридцати в Элевсин, одиннадцать с их прислужниками выступают на главное место (Xen., Hell., II, 3, 54 сл.)

Платон особо подчеркивает, что к области ведения одиннадцати и десяти относилась агора в Афинах и в Пирее. И это вполне понятно. Агора — центр политической жизни, привлекавший к себе народную толпу, за настроением которой Тридцать должны были зорко наблюдать, стремясь возможно дольше удержать власть в своих руках. Вместе с тем агора — рынок. При Тридцати продовольственный вопрос стоял очень остро: блокада Пирея, приведшая Афины к капитуляции и отдавшая их в руки Тридцати, только что кончилась, и хлеба в городе и других жизненных припасов было вряд ли в обилии³. Тридцать прекрасно понимали, какие инциденты могут возникнуть на почве голода или недоедания. И для них единственным [с. 29] выходом было взять заботу о продовольствовании населения в свои руки. Надзор за агорою как рынком поручен был ведению одиннадцати и десяти.

Все три коллегии — Тридцать, одиннадцать, десять — были так тесно спаяны в своей деятельности, что Платон имел полное основание говорить о правительстве 51, ставшем во главе переворота 404 г. И замечательно: когда гражданская война в Афинах прекратилась и когда была провозглашена амнистия, под нее все подошли, кроме Тридцати, одиннадцати и десяти (Xen., Hell., II, 4, 38). Аристотель («Аф. пол.», 39, 6), сообщая об этом, делает оговорку: если одиннадцать и десять представят отчет в своих действиях, амнистия может быть распространена и на них. Оговорка эта показывает, что афиняне умели различать «правительство» и «орудия правительства» и грехи первого не считали возможным и нужным обязательно считать также грехами и вторых¹.

[с. 30] 2. Как правительство олигархической партии Тридцать должны были принять меры к тому, чтобы создать такой правительственный аппарат, который был бы послушным орудием в их руках. Так как избрание Тридцати состоялось под лозунгом возвращения к πάτριος πολιτεία (Арист., Аф. пол., 34, 3; Xen., Hell., II, 3, 2, 11), то, понятно, нужно было при создании правительственного аппарата позаботиться о кажущемся сохранении традиционных его учреждений, но самые эти учреждения организовать так, чтобы они были приспособлены к характеру установившейся в Афинах власти.

«Став господами государства, Тридцать… назначили 500 членов совета и остальных должностных лиц из предварительно избранных (кандидатов), именно из тысячи» (Arist., Аф. пол., 35, 1). Ἐκ προκρίτων ἐκ τῶν χιλίων — чтение папируса, не требующее никаких изменений (они сопоставлены во 2-м издании трактата Sandys’а). При партийном характере правительства последнее было заинтересовано в том, чтобы административные органы были представлены людьми партии. Уже до утверждения господства Тридцати состав совета был олигархическим (Lys., XIII, 20); большинство членов «до Тридцати» вошло и в состав совета «при Тридцати». Остальные 500 «из числа тысячи» пошли на замещение всякого рода должностей, количество которых не было, вероятно, сокращено, так как Тридцать, на первых по крайней мере порах, стремились сохранить видимость демократической конституции.

Но вскоре же между умеренным (Ферамен) и крайним (Критий) крылом правительства Тридцати произошел раскол. Ферамен стал убеждать своих товарищей привлечь к управлению государством «наилучших» из граждан. Оппозиция сначала сопротивлялась. Но когда слухи о раздорах между правителями стали распространяться в народе, причем большая часть его была, конечно, на стороне Ферамена, «крайние» испугались, как бы Ферамен, опираясь на своих сторонников, не ниспроверг их неограниченной власти, и вот они «составляют список трех тысяч граждан с намерением предоставить им участие в управлении» — καταλέγουσιν τῶν πολιτῶν τρισχιλίους ὡς μεταδώσοντες τῆς πολιτείας (Арист., Аф. пол., 36, 1). Так стоит теперь во всех изданиях «Политии». Между тем, папирус дает δισχιλίους, и это чтение, думается мне, должно быть удержано.

В подтверждение необходимости поправки ссылаются на встречающееся дважды в той же главе «Политии» чтение τρισχίλιοι, и там оно совершенно уместно. Присмотримся, однако, к тексту 36-й главы «Политии» ближе.

«Крайние» составляют список 3000 граждан, которые должны принимать участие в управлении. Но 1000 была привлечена уже ранее, еще до раскола в правительстве: 500 членов совета и 500 должностных лиц. Нельзя же было их удалить при составлении списка 3000. Кенион в первом издании трактата был совершенно прав, когда он объяснял чтение папируса δισχιλίους указанием на то, что Тридцать к первоначальной цифре 1000 граждан хотели прибавить еще 2000. Потом Кенион отказался от первоначальной мысли и в «Supplementum» к изданию Аристотеля Берлинской Академии наук (1903 г.), отмечая в критическом аппарате чтение папируса δισχιλίους, прибавляет: sed cf. I, 23. Там указывается, что Ферамен, опровергая «крайних», между прочим, говорил: желая приобщить к власти порядочных людей, вы допускаете до нее только 3000, как будто «добродетель» только и ограничена этим числом¹. Если бы список 3000 предполагалось составить без учета прежней 1000, Ферамен должен был [с. 31] бы настаивать, по крайней мере, на цифре в 4000, так как первая тысяча привлечена была к участию в управлении с согласия Ферамена.

Но, мне кажется, чтение папируса δισχιλίους можно защитить более вескими доводами.

Известно, что до утверждения Тридцати военные, оказавшиеся наиболее энергичными защитниками демократического строя, — стратеги и таксиархи — сплотились с целью противодействовать заключению мира со Спартою. Заговор их был по доносу открыт, и заговорщики арестованы. Судили их, однако, после утверждения Тридцати. В речи Лисия против Агората (XIII, 35) мы читаем: «Когда Тридцать были назначены, они тотчас же устроили суд над этими лицами в совете, народ же в дикастерии, в числе 2000, вынес постановление» — ὁ δὲ δῆμος ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις ἐψήφιστο (поправка Набера вместо рукоп. ἐψηφίσατο). Комментаторы Лисия неправильно толкуют эти слова¹. Стратегов и таксиархов судили не гелиасты: Тридцать в начале своего господства сократили судебную власть дикастериев, а потом и совершенно отменили их, передав все судебные функции совету. Это видно и из приведенных слов Лисия (κρίσιν… ἐποίουν ἐν τῇ βουλῇ), а еще яснее из дальнейших (§ 36): εἰ μὲν οὗν ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐκρίνοντο, ῥᾳδίως ἂν ἐσώζοντο… νῦν δ᾿εἰς τὴν βουλήν αὐτοὺς τὴν ἐπὶ τῶν τριάκοντα εἰσάγουσιν (описание процедуры суда следует далее: § 36—38). Как же понимать в таком случае слова: ὁ δὲ δῆμος ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις ἐψήφιστο? Подсудимые были осуждены открытою подачею голосов в совете. Очевидно, однако, вынесенный приговор должен был быть утвержден постановлением народного собрания. Только так можно понять слова ὁ δὲ δῆμος ἐψήφιστο, за которыми стоит: καί μοι ἀνάγνωθι τὸ ψήφισμα (далее следовал текст самой псефизмы). Слова ἐν τῷ δικαστηρίῳ указывают не на то, что судили стратегов и таксиархов в дикастерии, а на то, что народное собрание происходило в одном из дикастериев, в помещении одной из судебных палат. Точного числа их мы не знаем; зато известно, что дикастерии были огорожены и запирались решетчатою дверью (J. H. Lipsius, Das attische Recht und Rechtsverfahren, I, Lpz., 1905, 168 сл., 173 сл.); иными словами, это были закрытые помещения, доступ в которые не для всех и каждого был свободен. Устройство народного собрания не на Пниксе, как это обыкновенно практиковалось в V в., а в одном из дикастериев — одна из мер предосторожности со стороны Тридцати против могущих произойти эксцессов при разбирательстве процесса стратегов и таксиархов, предосторожность вполне понятная со стороны Тридцати.

Итак, народное собрание происходило в дикастерии, что было необычным явлением и что поэтому отмечено Лисием, взявшим это из псефизмы. Оно было в составе 2000, ἐν δισχιλίοις, что также было необычно и что также отмечено и в псефизме и у Лисия. Ἐν δισχιλίοις последнего вполне подтверждает δισχιλίους Аристотеля. Я представляю себе дело так: когда составлен был список 3000, в него вошла первая тысяча ἐκ [с. 32] προκριτών ἐκ τῶν χιλίων — 500 членов совета и 500 должностных лиц. Остальные 2000 должны были представлять собою δῆμος, т. е. народное собрание. Не стоит говорить, что это «народное собрание» было послушною игрушкой в руках Тридцати, но оно создавало иллюзию, что в Афинах осуществляется столь желанная πάτριος πολιτεία¹.

Аристотель («Аф. пол.», 36, 2) говорит, что Тридцать долго откладывали опубликование списка, а когда решили, наконец, опубликовать его, то одних лиц из состава его стали вычеркивать, других «со стороны» (ἔξωθεν, т. е., очевидно, лиц, не принадлежавших ранее к гражданам) вносить. В конце концов список был опубликован (Xen., Hell., II, 3, 20)². Это произошло до расправы Крития над Фераменом, так как Критий вычеркивает Ферамена из списка, прежде чем отдать его в распоряжение одиннадцати (Xen., Hell., II, 3, 51—52), Процесс стратегов и таксиархов был, по словам Лисия, εὐθέως после утверждения во власти Тридцати, — до или после расправы с Фераменом, решить нельзя. Дело разбиралось в совете; там же вынесен был и приговор, который получил затем санкцию ἐν τῷ δικαστηρίῳ ἐν δισχιλίοις. Стратеги и таксиархи были, конечно, ἔξω τοῦ καταλόγου, и их могли приговорить к смерти Тридцать (ср. Xen., Hell., II, 31, 51; Арист., Аф. пол., 37, I). Однако дело о стратегах и таксиархах началось до утверждения правительства Тридцати, в последние дни афинского демократического строя. Это, а также и то, что процесс стратегов и таксиархов принадлежал к числу процессов «громких», побудило Тридцать применить, для видимости, конечно, обычный принцип афинской демократии: ἔδοξεν τῇ βουλῇ καὶ τῷ δήμῳ.

3. Принято думать (ср., например, В. П. Бузескул, История афинской демократии. СПб, 1909, 360), что прозвание Тридцати «тиранами» утвердилось в литературе со времени Цицерона («Ad Att.», VIII, 2, 4). Это неверно. Уже Аристотель («Rhet.», 24, 1401a, 34), говоря о различных топах, которыми можно пользоваться для кажущихся энтимем, ссылается на Поликрата, автора, между прочим, обвинительного памфлета против Сократа (памфлет написан ок. 390 г.): πάλιν τὸ Πολυκράτους εἰς Θρασύβουλον, ὅτι τριάκοντα τυράννους κατέλυσε. Зауппе («Orat. att.», II, Turici, 1850, 221) правильно предполагал, что Поликрат первый назвал Тридцать тиранами. Таким образом, оказывается, позорное прозвище укоренилось за Тридцатью вскоре же после их низвержения.

У Ксенофонта («Hell.», II, 3, 16) Критий говорит Ферамену — еще до происхождения размолвки между ними: ты наивен, если думаешь, что мы, так как нас Тридцать, а не один, должны не так сильно заботиться об этой (т. е. достигнутой нами) власти как о тирании — ὥσπερ τυραννίδος ταύτης τῆς ἀρχῆς χρῆναι ἐπιμελεῖσθαι. Фраза получается не совсем складная, почему Г. Герман и предлагал вставить перед ὥσπερ ἢ (что принято О. Келлером), т. е. мы должны заботиться о сохранении нашей власти так же, как заботится о сохранении своей власти тиран. Но Тридцать [с. 33] были далеки от того, чтобы сопоставлять свою власть с тиранией, и тот же Ксенофонт несколькими строками ниже приведенных слов говорит Ферамену: если не привлечь к участию в управлении достаточное количество лиц, невозможно будет сохранять долее олигархию («Hell.», II, 3, 17). Поэтому, может быть, прав был Якобе, предлагавший считать слова ὥσπερ τυραννίδος вставкою (она могла возникнуть из сопоставления τριάκοντα и εἷς).

Во влагаемой Ксенофонтом в уста Ферамена речи во время заседания совета, когда решена была участь Ферамена, последний, между прочим, говорит: «Я являюсь постоянно противником тех, которые думают, что олигархический строй не может быть прекрасным до тех пор, пока они не доведут государство до положения тиранического государства, управляемого немногими» («Hell.», II, 3, 48), и далее: «Если ты, Критий, можешь сказать, что я со сторонниками ли демократии, или со сторонниками тирании пытался когда-либо лишить честных (καλούς τε κἀγαθούς) людей гражданских прав, то говори это». Разногласие между Критием и Фераменом происходило, главным образом, на той почве, что первый пытался превратить олигархию в тиранию, т. е. во власть деспотическую (ср. Arist., Polit., IV, 8, 2), опирающуюся на произвол, второй же стремился оставаться на основах олигархии, опирающейся на закон. Поэтому Ксенофонт и говорит, что после смерти Ферамена Тридцать получили возможность τυραννεῖν ἀδεῶς («Hell.», II, 4, 1), т. е. поступать самовольно, как поступают тираны, не считаясь совершенно с законом, дойдя даже до запрещения показываться в Афины всем, не попавшим в список 3000.

Как бы то ни было, самого прозвища «тираны» в применении к Тридцати у Ксенофонта нет. Но что оно стало применяться уже вскоре после низвержения их власти, показывают не только приведенные выше слова Поликрата, но и неоднократные указания Эфора, поскольку мы можем судить о том по изложению Диодора (XIV, 2, 1; 3, 7; 5, 6). Хотя труд Эфора в окончательном виде был издан после 330 г., однако отдельные его части, как полагал А. Гутшмид («Kl. Schr.», V, 214 сл.), стали появляться уже до 360 г.

Платон называет правление Тридцати олигархией («Apol.», 32C). Аристотель, перечисляя в 41-й главе «Афинской политии» бывшие в афинском государственном строе μεταβολαί, говорит: δεκάτη δ᾿ἡ τῶν τριάκοντα καὶ ἡ τῶν δέκα τυραννίς, но в 53-й главе называет правление Тридцати ἡ ἐπὶ τῶν τριάκοντα ὀλιγαρχία. Последнее обозначение, с правовой точки зрения, единственно правильное. Ибо Тридцать не были узурпаторами власти; они были «избраны» (Xen., Hell., II, 3, 11), или, как правильнее выражается Аристотель («Аф. пол.», 34, 3), «народное собрание было вынуждено избрать хиротонией олигархию» Тридцати¹. Название «Тридцать тиранов», «тирания Тридцати» ведет свое происхождение из житейского обихода и является олицетворением образа действий Тридцати.