Проблема разграничения принципата и домината неизбежно включает в себя вопрос о принципах передачи императорской власти, поскольку он дает возможность определить место позднеантичного императора в политической системе общества и источники его власти, т. е. в конечном счете выводит на проблему легитимности императорской власти в Поздней империи. Так как в поздней античности, как, впрочем, и в Ранней империи, не существовало четко формализованного принципа властепреемства, роль династического принципа в легитимации императорской власти остается дискуссионной. Если для Т. Моммзена Диоклетиан был основателем новой монархии, покоящейся на династическом принципе¹, то современные авторы более осторожны в своих выводах. При том, что в историографии вообще пересматривается восходящий к Савиньи и Моммзену тезис об абсолютистском характере позднеантичного государства², отрицается и исключительная династийность в передаче императорской власти. Согласно Э. Флайгу, в поздней античности не утвердилась династическая легитимность, так как не было единого принципа передачи власти по наследству³. Значительная часть исследователей указывает на то, что даже недекларируемый династический принцип принимался обществом и играл существенную роль в передаче императорской власти⁴, но при этом повышенное внимание уделялось легитимационным процедурам, которые закрепляли власть нового императора⁵. Насколько нам известно, не существует до сих пор работы, в которой проблема династизма позднеантичной императорской власти изучалась комплексно, как существенная часть политической идеологии, обладавшая к тому же ярко выраженным своеобразием как результатом смешения различных политических традиций. В задачи данной статьи не входит подобное исследование, мы постараемся лишь наметить указанное своеобразие.

По выражению Ф. Кольба, создавая систему тетрархии, «Диоклетиан на место кровнодинастического принципа установил в некотором смысле административно-династический (amtsdynastisches)»⁶, заключающийся в кооптации в императорскую коллегию «лучших людей», которые при этом адоптивировались. Уже Максимиан был усыновлен (скорее всего, изначально как цезарь), на что указывает принятие им имени Валерий⁷. После провозглашения Максимиана августом в 286 г. императорская пропаганда представляет императоров как fratres, что было призвано показать как «родство», обеспечивающее единомыслие в императорской коллегии (Pan. Lat. X. 11. 1; 13. 1—3; XI. 6. 3; cf. Lact. De mort. pers. 8. 1), так и равенство положения обоих августов (Pan. Lat. X. 9. 4—5; XI. 6. 7; 7. 6—7). При этом в официальной риторике факт усыновления Максимиана не фигурирует, а «родство» императоров выражается через отождествление Диоклетиана с Юпитером, а Максимиана с Геркулесом (Pan. Lat. X. 3. 1: a cognato tibi Diocletiani numine fueris invocatus). И это родство, согласно панегиристам, обеспечивается не общим происхождением, а доблестями: «Вас военные лагеря… сражения… равные победы сделали братьями» (Pan. Lat. XI. 7. 6; cp. Pan. Lat. X. 9. 3 — virtutibus fratres). Несмотря на то что Диоклетиан признается auctor imperii и некоторые пассажи панегириков могут свидетельствовать о его старшинстве как Иовия (Pan. Lat. X. 4. 1—2; 7. 6)⁸, основным мотивом выступает равенство императоров именно как братьев. Не случайно и узурпатор Караузий, стремясь легитимировать свою власть, называл себя членом императорской коллегии (RIC. V. 2. 550: PAX AVGGG) и «братом» Диоклетиана и Максимиана, о чем свидетельствует надпись CARAVSIVS ET FRATRES SVI⁹. С установлением собственно тетрархии цезари Галерий и Констанций Хлор были также адоптивированы, и в данном случае в пропаганде родственная связь «отец-сын» только подчеркивается. Эта связь подкрепилась браками Констанция и Феодоры, Галерия и Валерии¹⁰, что дало основание автору одного из панегириков представить всю императорскую коллегию в качестве единой семьи (цезари также приняли имя Валерий): по отношению к Констанцию Максимиан выступает отцом, а Диоклетиан — дядей (patris ac patrui tui merita — Pan. Lat. VIII. 1. 3). И в том же панегирике высказана вполне династическая идея, что, исходя из благочестия, империй должен быть передан сыну (qui Romanae potentiae terminos virtute potulerant, imperium filio pietate debebant — Ibid. 3. 3).

Собственно, передача власти сыновьям, носившим титул цезаря, была не нова для политической практики Римской империи. Также не нов был принцип адоптивации «лучших», которые, войдя в императорскую семью и получив титул цезаря, рассматривались как наследники. Такой принцип обозначен в речи Гальбы у Тацита (Tac. Hist. I. 15) и в панегирике Плиния Младшего (Plin. Pan. 7), причем в обоих случаях он противопоставляется принципу адоптивации из членов только своего «дома», сложившемуся уже при Августе. Но как бы то ни было, усыновление делало предполагаемых преемников юридически сыновьями, и так они рассматривались и обществом (см., например: Plin. Pan. 6: filius ac parens; 8: simul filius, simul Caesar; cp. Ep. X. 8. 1: divus pater tuus). Для Кассия Диона титул цезаря являлся обозначением принадлежности к императорскому роду в качестве наследника (Cass. Dio. LIII. 18. 2: …τὴν τοῦ γενους σφῶν διαδόχην)¹¹. Эпиграфические источники свидетельствуют о том, что, во-первых, традиционный титул предполагаемого наследника в III в. nobilissimus Caesar мог передаваться и как γενναιότατος υἱός¹², а во-вторых, что даже длинный ряд адоптиваций служил вполне приемлемым основанием для выстраивания императорских генеалогий. Например, надписи, посвященные цезарю Луцию Элию, провозглашение которого, кстати, автор Historia Augusta сравнивает с провозглашением цезарей первой тетрархии (HA. Ael. 2. 2), приводят его генеалогию вплоть до Нервы: L(ucio) Aelio Caesari Imp(eratoris) Traiani Hadriani Aug(usti) pont(ifici) max(imi) trib(uniciae) potest(atis) XXI imp(eratioris) II co(n)s(ulis) III p(atris) p(atriae) filio Divi Traiani Parthici n(epoti) Divi Nervae pron(epoti) trib(uniciae) pot(estatis) co(n)s(uli) II (CIL. XIV. 4356; ср. CIL. XI. 5989; CIL. VIII. 799)¹³. Более того, каждая новая императорская династия легитимировала свою власть через подчеркивание связи с императорами предшествующей династии. Северы, к примеру, представляли себя продолжателями династии Антонинов¹⁴: уже основатель династии фигурирует в надписях как сын Марка Аврелия (CIL. VIII. 9317), а его преемники, в свою очередь, получали имя Антонинов. Фактически в императорской идеологии одним из фундаментальных был тезис о единстве императорской линии, начавшейся с Августа или Цезаря, — уже превращение этих имен в титулы наглядно говорит об этом¹⁵. Согласно биографии Александра Севера в Historia Augusta, он в речи к сенату указывал, что Август был auctor imperii, а все последующие императоры принимали его имя либо по праву наследования, либо по усыновлению (HA. Alex. 10. 4). Подобным образом позднеантичные императоры принимали имя Флавиев, подчеркивая свое происхождение от Константина¹⁶, а предшествующих императоров именовали «patres»¹⁷.

Тем самым модель властепреемства, созданная Диоклетианом, не отличалась радикально от предшествующей и с необходимостью содержала элемент династизма, дающий дополнительные основания легитимности всей императорской коллегии. Ожидания подданных включали представление о наследственности императорской власти, что давало гарантию стабильности и защиту от узурпаций. Уже в первом панегирике Максимиану, произнесенному около 289 г.¹⁸, восхваляется его сын Максенций как «divina immortalisque progenies» (Pan. Lat. X. 14. 1), а правящие императоры называются «praesenti optimi imperatoriae institutionis auctores» (Ibid. 14. 2), что подразумевает наставление Максенция в будущем управлении империей (ср. Pan. Lat. VIII. 1. 2: instituenda iuventutis). В панегирике Констанцию выражена схожая идея: потомки подданных посвящаются как правящим императорам, так и тем, кого они растят и будут растить (Pan. Lat. VIII. 20. 1: quos educatis atque educabitis).

Уже на следующий год после отречения Диоклетиана произошли две узурпации, покоившиеся именно на династических принципах, — Константина и Максенция. Согласно Зосиму, эти узурпации были обусловлены политическими амбициями обоих претендентов, подкрепленными династическими аргументами. Максенций, узнав об узурпации Константина, посчитал, что более достоин «отцовской власти» (πατρώα ἀρχή), так как, в отличие от Константина, названного Зосимом незаконным сыном Констанция¹⁹, был законнорожденным сыном августа Максимиана (Zos. II. 9. 1—2). Более того, Лактанций не сомневается в том, что Максенций мог привлечь на свою сторону армию Севера, подчинявшуюся ранее Максимиану, по праву наследования (iure hereditatis paternos milites traducere ad se posset — Lact. De mort. 26. 6). Это мнение, на наш взгляд, не только раскрывает структуру «военной» легитимности²⁰, но и может помочь в решении проблемы легитимации власти нового императора путем его аккламации войском. Отмеченный уже О. Зееком²¹ и подробно исследованный И. Штраубом²² вопрос о том, какая часть войска являлась легитимационной инстанцией, может быть рассмотрен именно с точки зрения персональной связи императора и войска. Преемник утверждался той частью армии, которой император в обычной обстановке представил бы наследника. Таким образом был выбран Иовиан, в отношении которого только Аммиан, из-за личных пристрастий сомневавшийся в законности его власти, указывал на необходимость дополнительного утверждения его двумя войсками, участвовавшими в персидском походе (Amm. XXV. 5. 3), тогда как в других источниках процедура провозглашения Иовиана только той частью, которая была непосредственно под командованием Юлиана, была достаточной для легитимации его власти (Zos. III. 30; Eutrop. X. 17. 1; Socr. III. 22). Таким же образом были выбраны Валентиниан I (Amm. XXVI. 1. 3) и Валентиниан II (Amm. XXX. 10. 1). В других случаях решающая роль принадлежала выбору правящего императора, представляющего армии своего преемника.

Именно это основание подчеркивалось Константином, который изображался в пропаганде получившим власть из рук отца, представившего его войску (Lact. De mort. 24. 8; ср. Pan. Lat. VII. 5. 3; VI. 7. 4; Euseb. HE. VIII. 13. 12). Не случайно источники отмечают стремление Константина успеть к Констанцию до смерти последнего (Lact. De mort. 24. 6; Zos. II. 8. 3)²³, что давало ему возможность предстать наследником согласно завещанию императора. Таким же образом в конце IV в. Стилихон обосновывал свои права на опеку Гонория и Аркадия²⁴. В случае с Константином необходимость легитимировать свою власть через волю правящего августа обусловливалась прежде всего возможной конкуренцией со стороны других детей Констанция, которые на таких же основаниях могли претендовать на трон. Согласно Зосиму, преторианцы (οἱ περὶ τὴν αὐλὴν στρατιῶται), посчитав, что законные сыновья Констанция (τῶν… γνησίων παίδων) не способны к управлению империей, передали императорскую власть Константину (Zos. II. 9. 1).

С именем Константина связывают обычно установление кровнородственного принципа передачи власти. Во-первых, в пропаганде подчеркивалось право Константина на трон исходя из династических принципов. А во-вторых, сам Константин предоставил цезарат своим сыновьям²⁵. Легитимация власти Константина как августа занимает существенное место в панегириках 307 г. и 310 г., несмотря на то, что в них смещены акценты из-за изменения отношений между Константином и Максимианом. В более раннем панегирике, посвященном браку Константина и дочери Максимиана Фаусты, проводится идея династии вечных Геркулиев (imperatores semper Herculii — Pan. Lat. VII. 2. 5), включающей Максимиана, умершего Констанция и Константина. Последний Максимиану приходится внуком iure adoptionis, сыном maeistatis ordine и зятем (Pan. Lat. VII. 3. 3). Формальное провозглашение Константина августом, совершенное Максимианом, восхваляется также исходя из «семейственности», так как Максимиан явился auctor imperii как для отца, так и для сына. Константин, которому отец (Констанций) оставил империй, принял только титул цезаря, дожидаясь, чтобы достоинство августа было предоставлено ему тем же человеком — в терминологии панегирика отцом, тестем и императором (Pan. Lat. VII. 14. 4), — что и Констанцию. Панегирист 310 г. в наибольшей степени развивает династические идеи, выстраивая новую императорскую генеалогию Константина, поскольку разрыв с Максимианом и смерть последнего лишала смысла пропаганду власти «вечных Геркулиев». В этом панегирике основателем династии указан Клавдий II Готский, а Константин назван, соответственно, как и в предыдущем панегирике, третьим представителем рода на императорском троне (Pan. Lat. VI. 2. 4). Чем бы ни был вызван выбор Клавдия в качестве предшественника²⁶, сам принцип, как уже отмечалось, был не нов для политической идеологии. Противник Константина Лициний также пытался связать свой род с императором III в. Филиппом Арабом²⁷. Обозначенная впервые в указанном панегирике, новая династическая линия Константина была признана официально и пропагандировалась как самим Константином (Pan. Lat. V. 2. 5; 4. 2), так и его преемниками (напр. Jul. Or. I. 6 D; II. 51 C). Более того, для последних и Максимиан был дедом, который наравне с Констанцием получил власть за свою доблесть (Jul. Or. 7 A).

Значение подобных генеалогий в легитимации власти явствует из контекста обращений к этой теме. Константин как представитель дома, уже долгое время имевшего императорскую власть, получает ее уже по праву рождения (Pan. Lat. VI. 3. 1: imperium nascendo meruisti). Несмотря на то что величие всех императоров «согласно и едино» (consors et socia maiestas), Константин получает как «приобретение» его дома то, чего другие добиваются трудами в течение всей жизни («ea quae alii vix totius vitae laboribus consequuntur iam domi parta suscipere» — Pan. Lat. VI. 3. 2). Тем самым благородство происхождения, а также воспитание, с детства обеспечивающее способность к управлению империей²⁸, представлялись одной из важных характеристик императора. Не случайно панегирический канон включал обязательное прославление рода императора, а в случае затруднения — места его рождения (Men. Rh. 369. 18—371. 14; ср. Lib. Or. XVIII. 7)²⁹. Рассуждение Аврелия Виктора об адорации, введенной Диоклетианом по причине его низкого происхождения (Aur. Vict. De Caes. 39. 5—8), раскрывает взгляды сенаторской аристократии на происхождение императора: представитель знатной семьи не будет высокомерен с подданными. Кроме того, в поздней античности сохранялось убеждение, что доблести предков переходят на их потомков (Lib. Or. LIX. 10; cp. Pan. Lat. VII. 3. 4). При выборе внединастического претендента на трон также учитывались заслуги его предков (Amm. XXV. 5. 4 — Иовиан; XXX. 7. 4 — Валентиниан). Пакат в панегирике Феодосию нарочито подчеркнул отсутствие прямых связей с императорским домом (Pan. Lat. II. 12. 1), но объявил Феодосия Старшего в высшей степени достойным императорской власти (Ibid. 6. 2).

Второй важнейшей династической идеей, проводимой в панегирике 310 г., было указание на законность Константина как наследника Констанция (legitimus succesor — Pan. Lat. VI. 4. 1). Причем эта законность обеспечивается первородством Константина: «Neque enim erat dubium quin ei competerit hereditas quem primum imperatori filium fata trabuissent» (Ibid. 4. 2). Такая же идея, еще в неоформленном виде, прозвучала и в предыдущем панегирике (Pan. Lat. VII. 14. 4: filium tuum (sc. Constantii), qui te primus patrem fecit). Уже указывалось на то, что Константин был вынужден легитимировать свою власть в условиях возможной конкуренции со стороны сыновей Констанция от Феодоры. Именно отсутствие четкого формального механизма передачи власти наследнику определяет как практические, так и идеологические особенности позднеримского династизма. Кандидат на трон должен доказать своими virtutes правильность получения власти по наследству. Клавдиан приписывает Феодосию слова, обращенные к его сыну Гонорию, в которых противопоставляется персидская и римская модели властепреемства — в первом случае достаточно быть представителем рода, тогда как во втором необходимо подтвердить свое право добродетелями, присущими optimus princeps (Claud. IV cons. Hon. 214—222). Так, Константин в панегирике 307 г. не просто ждет провозглашения августом, а доказывает Максимиану своими virtutes правильность такого выбора (Pan. Lat. VII. 5. 3: «…id (sc. imperium) non hereditarium ex successione crevisses, sed virtutibus tuis debitum a summo imperatore meruisses»). В панегирике Либания, адресованном Константу и Констанцию, и Константин Великий, получивший власть от отца, подтвердил верность выбора своим превосходством, и его сыновья таким же образом оправдали свою власть (Lib. LIX. 18; 47).

Именно такое сочетание династического принципа и представления об optimus princeps в наибольшей степени отражало ожидания общества, для которого важны были, с одной стороны, гарантии стабильности императорской власти, а с другой, — определенные принципы управления, позволявшие избегать произвола императоров. Кроме того, династизм в наибольшей степени был присущ армии, которая, обладая ведущей ролью в легитимации власти позднеантичных императоров, рассматривала, как правило, сыновей полководцев как наилучших кандидатов на престол (cp. Claud. III cons. Hon. 44—45).