Смирин В.М.
СРАВНЕНИЕ СО СМЕРТЬЮ В ЯЗЫКЕ РИМСКИХ ЮРИСТОВ ("Рабство мы обыкновенно сравниваем со смертью")
Текст приводится по изданию: Вестник древней истории 1996, № 1, С. 136-141.

[с.136] "Servitutem mortalitali fere comparamus". Эти четыре слова Ульпиана приведены Дигестах в виде отдельной сентенции (D. 50.17.209), известной и нередко цитируемой. Один из исследователей даже вынес ее на обложку своей книги о римском рабстве данным Дигест¹. Воспринимая этот краткий текст как своего рода самостоятельно бытующую цитату, нетрудно и соблазнительно понять употребленные в нем слова "рабство" и "смерть" в их наиболее общем смысле, а в самой сентенции увидеть обобщающую характеристику и, более того, оценку римского рабства как явления целом. Так, скажем, в "Энциклопедии римского права" М. Бартошека² сентенция эта приведена им под словом servitus в разделе "Из творчества римских юристов. Правила и определения", да еще рядом с основополагающим для правовой системы Дигест Флорентиновым определением рабства (D. 1.5.4.1)³. Тем самым М. Бартошек как связывает Ульпианову сентенцию с некими свойствами, присущими римскому рабству как таковому.

Попробуем разглядеть смысл и назначение "нашей" сентенции на фоне ближайшего контекста – как авторского (Ульпианова), так и вообще древнеримского. Начнем с того, что обобщающие сентенции, не имеющие непосредственно юридически характера, действительно, встречаются в текстах римских юристов, примеров чему Дигестах немало. Так, говоря о страхе претерпеть stuprum – "срам" (т.е. бесчестящее насилие), Павел добавляет: "Для людей добропорядочных такой страх должен быть сильней, чем страх смерти" (D. 4.2.8.2). Подобным же образом и Папиниан, комментируя фразу из некоего завещания: "Прошу, чтобы Стиху не довелось испытать рабство у другого господина", – рекомендует понимать ее как предоставление свободы по фидеикомиссу⁴, и это конкретное понимание обосновывается опять-таки отвлеченным доводом: "ибо что столь противно рабству, как свобода?" (D. 40.5.21).

Таким образом процитированные нами и Павлова, и Папинианова сентенции, имея собственного юридического содержания, оказываются прямо связаны с юридическим содержанием соответствующих разделов Дигест ("О содеянном в силу страха" и "О предоставлении свободы по фидеикомиссам"), указывая ли на конкретную ситуацию, или же мотивируя конкретное толкование. Значит, в контексте и та, и другая сентенция юридического смысла уже не лишены; нетрудно видеть, что в сентенции Павла понятие "смерть" – общее, но понятие "страх смерти" – уже юридическое. Поэтому же и в сентенции Папиниана самой по себе понятия "рабство", [с.137] "свобода" – самые общие, но в смысловой связи всего отрывка слово servitus обозначает именно юридическое состояние рабства применительно к определенному человеку. Соответственно и слово "свобода" тоже получает здесь конкретное значение, указывая на статус поименованного тут же лица. Итак, из приводимого материала следует, что в юридическом контексте и обобщающая сентенция, и отдельные общие понятия могут получать специальный юридический смысл, причем – применительно к определенному казусу.

Что касается занимающего нас Ульпианова фрагмента, то хоть он и приводится составителями Дигест среди подборки отдельных сентенций, но сам заголовок раздела, где он помещен, – "О различных правилах древнего права" – предупреждает исследователя о наличии таких "правил" именно правового содержания, предполагающего их использование в каких-нибудь юридических ситуациях. По существу, для нас это первое (общее) указание на контекст. Второе – более конкретное – дано нам прямой и обычной для Дигест ссылкой на источник заимствуемого отрывка – на 4-ю книгу Ульпианова комментария к Юлиеву – Папиеву закону. Это отсылает нас к комплексу вопросов, связанных с браком и наследованием имущества⁵.

Каким же образом интересующая нас сентенция Ульпиана могла включаться в контекст рассуждений о подобных юридических сюжетах? Естественно было бы предположить, что Ульпиан оперировал в ней юридическими понятиями и что сообразно с этим речь в ней шла о юридическом факте смерти и юридических же его последствиях. Нетрудно было бы развернуть для примера какую-нибудь воображаемую, но достаточно вероятную конкретную ситуацию, однако, по счастью, в нашем случае нет нужды торопиться с гипотетическими построениями. Последуем за имеющимся у нас материалом.

Заметим прежде всего, что у исходной для нашего рассуждения Ульпиановой сентенции есть свой, так сказать, двойник или, по Бартошеку, "вариант", тоже попавший в Дигесты (35.1.59) – на сей раз в составе небольшого, но связного фрагмента она 13-й книги того же комментария Ульпиана к тому же Юлиеву-Папиеву закону), включенного составителями Дигест в раздел, целиком посвященный конкретным правовым вопросам, – в частности, об отказах по завещанию под определенным условием. Цитируемый М. Бартошеком⁶ в вне контекста и даже вне грамматической связи фразы этот вариант, сравнительно со знакомым нам "Servitutem mortalitati fere comparamus", выглядит еще более сжатым: "Servitus morti adsimilatur" (D. 35.1.59.2).

Первое, что бросается в глаза при сопоставлении двух этих кратких речений – несовпадение их лексики при совпадении смысла. Так, слова "mortalitas" и "mors" оказываются в них равнозначны⁷ (ср. D. 48.4.11. Ульпиан, где те же два слова тоже употреблены в одинаковом смысле, но уже внутри единого фрагмента в несколько строк). Столь же свободно, как видим, замещают друг друга и два разных глагола, использованные Ульпианом – к тому же в разных грамматических формах.

Выходит, что ни специальные технические выражения, ни устойчивые словесные клише не были необходимы римским юристам для адекватного описания правовых ситуаций или для изложения каких-нибудь "правил древнего права". Это, подчеркнем, не относится к публично произносившимся формулам, которые были жестко регламентированы, но в сочинениях своих римские юристы достаточно свободно пользовались, что называется, естественным языком. Смысл таких текстов во многом определялся собственной их логикой и оттенками контекстного словоупотребления. Тем и интересен для нас смысл всего (в целом) отрывка D. 35.1.59.1-2, что он позволяет прямо увидеть авторский – Ульпианов – контекст, если не самой "нашей" сентенции, то ее "двойника". Здесь мы читаем, что отказ по завещанию погашается [с.138] смертью предполагаемого получателя. "Ну, а если он не умрет, то потеряет свой гражданский статус? Положим, кому-то что-то отказано под условием, "если он станет консулом", а он тем временем будет сослан на остров. Не останется ли в таком случае отказ непогашенным, в силу того что человек этот может быть возвращен и восстановлен в правах? Я полагаю, – заключает Ульпиан, что скорей это так, но по-иному придется ответить, если тот будет присужден к наказанию, обращающему его в рабство, ибо рабство уподобляется смерти"⁸.

Мы видим, что в юридическом тексте (и соответственно – контексте) уподобление рабства (или, как увидим, еще чего-нибудь) смерти и впрямь связывается с конкретным казусом, а само слово "смерть" (mors ли, mortalis ли) может получать специфический оттенок той или иной юридической ситуации⁹.

Теперь обратимся еще к одному примеру из все того же комментария Ульпиана к Юлиеву-Папиеву закону¹⁰. Речь здесь пойдет о браке вольноотпущенницы с ее патроном. Хотя тот, попавши в плен, становился "рабом врагов", но ввиду того что возвращение домой должно было автоматически восстановить его в прежнем статусе и правах¹¹, его жена-отпущенница "не имела права вступить в новый брак, как имела бы, если бы он умер... Из уважения в патрону брак отпущенницы с ним остается в силе, но, конечно, если патрон будет уведен в иного рода рабство (in aliam servitutem), то брак несомненно окажется расторгнутым". Итак, в данном случае увод мужа "в иное рабство" приравнивался по юридическим последствиям к смерти, а пленение его (т.е. рабство у врагов), в силу привилегий патрона, не приравнивалось. По обобщающей же формулировке Павла (D. 24.2.1), "брак расторгается разводом, смертью, пленением или иным родом обращения в рабство (alia contingente servitute) того тли иного супруга". Понятно, что смерть как бесповоротный факт служила естественным мерилом для юридических фактов, влекших за собой аналогичные последствия.

Видимо, в исходной для нас Ульпиановой сентенции как и в только что приведенных примерах слово "" указывало не просто на юридический статус, но именно на конкретный факт перехода некоего лица из свободного состояния в рабское, исключающий данное лицо из некой юридической ситуации. Вот еще пример такой же перемены и ее последствий: "Сыну, который во время смерти матери был римским гражданином, если его до вступления в наследство уведут в рабство, законное наследство не предоставляется даже, если он потом станет свободным"¹². Попутно, не задерживаясь на этом, отметим спокойствие, с каким [с.139] римские юристы пишут о человеке, который только что был римским гражданином – патроном, законным мужем, сыном и т.д., – и вдруг мог оказаться рабом, а какое-то время спустя вновь стать свободным и гражданином.

При всем том юридический факт, сравниваемый римским юристом со смертью, мог не предполагать ни общего, ни всестороннего, ни необратимого изменения правового статуса лица, подающего повод к такому сравнению. Так, например, мы уже видели, что пленный, т.е. "уведенный в рабство к врагам", терял свои права по отношению к жене, которая (если только она не была его отпущенницей), даже желая сохранить свой брак и оставаясь в доме мужа, уже не состоит в браке, как если бы он умер¹³, тогда как по отношению к подвластным сыновьям права пленного как бы резервируются: неясным остается, вышли ли они из-под отеческой власти или должны считаться "сыновьями семейства"¹⁴. Другой пример: дети человека, лишенного наследства отцом (т.е. их дедом), допускаются к наследованию дедовского имущества, ибо их лишенный наследства отец "почитается за мертвого" (pro mortuo habetur – D. 37.8.1.5. Ulp.), разумеется, лишь в пределах данного казуса. И даже когда речь идет о самом общем случае – о потере гражданских прав, – сравнение со смертью обычно приводится именно для мотивировки какой-нибудь конкретной жизненной ситуации. Так, преступник, изгнанный из отечества "теряет римское гражданство, и следовательно, поскольку он таким образом исключается из числа граждан, дети его – точно так же, как если бы он умер (proinde ac mortuo eo) – больше не состоят в его власти" (Gai. I.128).

Таким образом, перемена статуса (или вообще юридической ситуации) могла быть уподобляема смерти – в контексте обычно применительно к случаю, и уподобление это (как уже говорилось) не имело оценочной окраски. В самом деле, оно было возможно не только по отношению к "уводу в рабство", но (что особенно важно) и к обратной смене состояния, а именно к отпущению рабов на волю. Приведем фрагмент Помпония, включенный в титул Дигест об освобождении от обязательств¹⁵: "Если ты пообещаешь, что мне будет передан раб другого лица, или если по чьему-то завещанию тебе будет приказано передать этого раба¹⁶, и если раньше, чем ты сумеешь его передать, он получит вольшую от своего господина, то такое отпущение на волю будет подобно смерти (haec manumission morti similes sit), ведь если бы раб этот скончался, то за тобой уже не было бы обязательства". В этом последнем примере раб фигурирует только как объект передачи (т.е. как "вещь" – всегда полезно вспомнить, что для римлян понятия "вещь" и "лицо" не были взаимоисключающими), и все-таки превращение его в свободного, даже обретение им статуса римского гражданина (ср. D. 4.5.4. Mod.: hodie enim incipit statum habere) уподобляется смерти¹⁷, поскольку его прежняя рабская личность как бы умерла и заменяется новой свободной. Мы могли бы сказать, что такая перемена личности аналогична той, что происходит при переходе из свободного статуса в рабский. И опять у нас нету нужды в [с.140] гипотезах – вот слова Ульпианова современника Павла¹⁸: "Если у раба, который был отказан [кому-либо] по завещанию и отпущен на волю еще при жизни господина, станут отнимать отказанное ему самому, то такое отнятие не имеет силы и отказанное он получит. Но если он вновь попадет в рабство, то отказ не возобновляется, ибо считается, что это уже новый [т.е. иной] человек"¹⁹. Интересно, что у Ульпиана о получившем вольную украденном рабе говорится, что его отпущение, которое стоит на пути сохраняющего силу иска о краже раба, опять-таки подобно смерти в том, что касается "изъятия" раба у господина (в оригинале – с риторическим усилением: nec enim dissimilis est morti manumissio...)²⁰.

Отпущение на волю ставится римским юристом в один ряд со смертью и для других ситуаций. Например, когда речь идет об ответственности, какую несет отец семейства за действия раба или сына, получившего от него право распоряжения своим пекулием. По общей формулировке, пекулий погашается (extinguitur) смертью или отчуждением, или эмансипацией (и вообще выходом сына из отеческой власти). Соответствующий отрывок из Дигест стоит того, чтобы привести его здесь, хотя бы в выдержках: "Покуда раб или сын находится под властью, для иска о его пекулии нету срока, а после его смерти или после того, как он будет эмансипирован ли, отпущен ли на волю или отчужден, иск этот ограничивается определенным, а именно годичным сроком".²¹ Итак, с появлением в наших текстах еще одного персонажа – подвластного "сына" – общий ряд топосов, где упоминаются, уподобляясь друг другу, отпущение на волю, смерть и т.д., не только пополняется, но и дифференцируется. "отчуждение и отпущение на волю затрагивает рабов, но не сыновей, а смерть так же касается рабов, как и сыновей, эмансипация же – только сына"²². С появлением "сына" в нашем контексте, упоминанием института эмансипации²³ и т.д. цепь связей могла бы быть протянута дальше²⁴, но остановимся.

Итак, на фоне прослеженных нами связей между цитируемыми текстами (точнее – на фоне того целого, какое за ними угадывается), смысл сентенции Ульпиана, которая оказалась в центре нашего внимания, раскрывается по-другому, чем при внеконтекстном ее прочтении, каким бы формально ("буквально") точным ни представлялось оно взору, ограниченному четырьмя составляющими ее словами. Полностью освободиться от всякого контекста, конечно, нельзя, но выбираемый историком контекст может быть близким, или далеким, или даже "чужим". Контексты, более далекие, чем развернутый выше, могут быть подсказаны, например, либо тоже обычным для римлян употреблением понятий "рабство" и "свобода" как самых общих оценочных категорий, например, в философских текстах Сенеки и Эпиктета, либо в мифологических представлениях о рабстве как метафоре смерти и о связанном с этой [с.141] метафорой карнавальном (или комедийном) "перевернутом" мире. Среди множества мотивов, связанных с этим кругом мифологических представлений, мы находим и мотив рабства как временной смерти. Не пытаясь здесь углубиться в этот материал, заметим только, что древнейшие мифологические представления несомненно стоят за рациональными (или рационализированными) юридическими, образуя не только их далекий фон, но в конечном счете, возможно, и почву для них²⁵. Таким образом, этот дальний контекст мог бы дополнить и углубить ближайший. Другой из названных здесь контекстов – философский – столь же вторичен, как и занимающий нас сейчас юридический. Это – другой ответвление развития тех же социокультурных представлений.

Для нашей темы контекст правовых памятников остается, однако, и самым близким, и системных. Он указывает на служебную роль, какую играло в языке римских юристов уподобление, сравнение: своей наглядностью оно должно было прояснить именно юридическую сторону дела и не имело ни философски-оценочного, ни риторико-поучительного смысла. Применительно к выбранной нами для рассмотрения сентенции Ульпиана, правовой контекст ограничивает содержащееся в ней обобщение кругом юридических казусов и вместе с тем раздвигает для нас круг взаимозависимых явлений, в какой мы оказываемся втянуты текстами наших источников.

В приведенном разборе мы не выходили за пределы юридической сферы, но дальнейший разбор с неизбежностью вводил бы нас не только в понятийную систему римских правовых представлений, но и в стоящую за ней общую систему мировосприятия, свойственную данному обществу, данной культуре, данной цивилизации. Даже краткий и по необходимости частичный обзор контекстов одного отрывка, думается, помогает увидеть, насколько "внутренняя, имманентная" социологичность²⁶ источника выражена уже в самой форме характерного для него мышления.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Morabito М. Les réalités de l’esclavage d’aprés le Digeste. Besanson – Paris, 1981. Автор этой ценной сводки, подробной и богатой тонкими наблюдениями, стремясь буквально понять данное уподобление, начинает с того, что связывает его с "рабами кары", т.е. с людьми, присужденными к тому, что потом стало называться каторжными работами, или, так сказать, к отсроченной смерти (ор. cit. р. 74 suiv.) Следуя старой капитальной работе Бакленда (Buckland W. Тне Roman Law of Slavery. L., 1908), Морабито отмечает и динамическое значение слова servitus как обращения в рабство. Бакленд более четко понимает такую смену статуса как юридический факт, влекущий за собой те же последствия, что и смерть. Но и у него заметна некоторая тяга к буквализации уподобления (op. cit. p. 434). [назад]

2. В русском издании этой книги ее заголовок почему-то изменен: Бартошек М. Римское право. Понятия, термины, определения. М., 1989. С. 425. [назад]

3. Определение Флорентина (II в.н.э.) гласит: "Рабство есть установление права народов, вопреки природе подчиняющее одного человека владычеству другого". Сам же Бартошек в головной части той же энциклопедии определяет рабство как "правовое положение лица, лишенного свободы действия и передвижения" (под такое определение подпадут и фламин Юпитера, и любой легионер, и т.д.). [назад]

4. Неформальное (но со времени Августа получившее юридическую силу) поручение наследник пользу третьего лица. [назад]

5. См. хотя бы: Berger A. Encyclopaedic Dictionary of Roman Law. Philadelphia, 1953 (s.v. lex Iulia Papia). [назад]

6. Бартошек. Ук. соч. С. 425. [назад]

7. О таком значении слова mortalitas см. Дыдынский Ф. Латинско-русскийц словарь к источникам римского права. 2-е изд. Варшава, 1896. С. 285, s.v. 2. [назад]

8. D. 35.1.59: Intercidit legatum, si ea persona decesserit, cui legatum est sub condicione. (1) Quid ergo, si non decesserit, sed in civitate esse desierit? Puta alicui legatum "si consul fuerit" et is in insulam deportatus est: numquid non interim exstinguitur legatum, quia restitui in civitate potest? Quod probabilius esse arbitror. (2) Non idem erit dicendum, si ea poena in eum statuta fuerit, quae irrogat servitutem, quia servitus morti adsimulatur. [назад]

9. Так, к примеру, в пространном фрагменте все того же Ульпиана, извлеченном из 33-й книги его комментария с Сабину (D. 24.1.32.6), речь ведется о дарениях между супругами. С точки зрения права такие дарения были недействительными, однако при Северах норма эта была смягчена, и дарения между мужем и женой стали приобретать законную силу после смерти дарителя. В данном случае сравнение рабства со смертью "срабатывает" не вполне: если даритель попадает в рабство, дарение не обретает силу, но, напротив, отменяется, "хотя, – замечает Ульпиан, – рабство и сравнивается со смертью"; соответственно погашается дарение и порабощением получательницы. [назад]

10. D. 23.2.45.6: Si ab hostibus patronus captus esse proponatur, vereor ne possit ista conubium habere nubendo, quemadmodum haberet, si mortuus esset. Et qui Iuliani sententiam probant, dicerent non habituram conubium: putat enim Iulianus durare eius libertae matrimonium etiam in captivitate propter patroni reverentiam. Certe si in aliam servitutem patronus sit deductus, procul dubio dissolutum esset matrimonium. [назад]

11. По так называемому праву постлиминия. [назад]

12. D. 38.17.1.4: Filio, qui mortis tempore matris civis romanus fuit, si ante aditam hereditatem in servitutem deducatur, legitima hereditas non defertur nec si postea liber factus sit… [назад]

13. D. 49.15.12.4. Tryph.: Sed captive uxor, tametsi maxime velit et in domo eius sit, non tamen in matrimonio est. [назад]

14. D. 49.15.12.1. Tryph.: Si quis capiatur ab hostibus, hi, quos in potestate habuit, in incerto sunt, utrum sui iuris facti an adhuc pro filiis familiarum computentur… [назад]

15. D. 46.3.92 pr.: Si mihi alienum servum dari promiseris aut testamento dare iussus fueris isque servus, antequam per te staret quo minus dares, a domino manumissus sit, haec manumissio morti similis sit: si autem decessisset, non tenearis. [назад]

16. Отказ чужой вещи по завещанию был узаконен при Нероне: наследник должен был приобрести эту вещь у владельца либо выплатить ее цену (Gai. II.197;202). [назад]

17. Это уподобление не привлекло внимания Бартошека, но чуткий к источнику Морабито останавливается на нем и указывает на ряд параллельных мест (op.cit. p. 270, not. 19). Для нас оно интересно и тем, что цитируемый текст Помпония – более ранний, чем приведенные выше Ульпиановы, и мы не знаем, что раньше стали римские юристы приравнивать к смерти: рабство или отпущение на волю. [назад]

18. D. 34.4.27.1. Servo legato et inter vivos manumisso si legatum adimatur, nullius momenti ademptio est: igitur legatum, quod ipsi datum est, capiet. Nam etsi rursus in servitutem ceciderit, non tamen legatum eius resuscitabitur: novus enim videtur homo esse. [назад]

19. Или "новый" раб – не тот, к которому относился отказ по завещанию. [назад]

20. D. 47.2.46 pr.: Inter omnes constat, etiamsi exstincta sit res furtiva, attamen furti remanere actionem adversus furem. proinde mortuo quoque homine, quem quis furto abstulit, viget furti actio. sed nec manumissio furti actionem extinguit: nec enim dissimilis est morti manumissio quod ad subtrahendum domino servum. [назад]

21. D. 15.2.1.1: Quamdiu servus vel filius in potestate est, de peculio actio perpetua est: post mortem autem eius vel postquam emancipatus manumissus alienatusve fuerit, temporaria esse incipit, id est annalis. [назад]

22. D. 15.2.1.4: Alienatio autem et manumissio ad servos pertinet, non ad filios, mors autem tam ad servos quam ad filios refertur, emancipatio vero ad solum filium. Sed et si alio modo sine emancipatione desierit esse in potestate, annalis erit actio. Sed et si morte patris vel deportatione sui iuris fuerit effectus filius, de peculio intra annum heres patris vel fiscus tenebuntur. [назад]

23. Если для раба манумиссия была связана с обретением гражданского статуса (incipit statum habere), то для сына эманципация, напротив того, требовала "умаления правоспособности", так как никто не может быть эманципирован, "не будучи предварительно приведен в воображаемое рабское положение" (D. 4.5.3.1. Paul.; cp. Gai. II.159; 162; Inst. I.6). [назад]

24. Cp. D. 44.7.56. Pomp.: Quaecumque actiones servi mei nomine mihi coeperunt competere vel ex duodecim tabulis vel ex lege Aquilia vel iniuriarum vel furti, eaedem durant, etiamsi servus postea vel manumissus vel alienatus vel mortuus fuerit; D. 33.8.4. Gai.: Sed et si cum vicariis suis legatus sit servus, durat vicariorum legatum et mortuo eo aut alienato aut manumisso. [назад]

25. Так, представление о временном рабстве могло стоять, например, за правом постлиминия (ср. выше, прим. 11). [назад]

26. См. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 181 сл. [назад]