Текст приводится по изданию:
Античные риторики. М., Изд-во Московского университета, 1978.
Перевод М. Л. Гаспарова. Комментарий А. А. Тахо-Годи. OCR С. Лебедева. Используется греческий шрифт Перевод сделан по изд.: Dionysii Halicarnassensis. Opera omnia, ed. J. Reiske. Lipsiae, 1774—1777. Для настоящего издания перевод сверен О. В. Смыкой по изд.: Dionysii Halicarnassensis. Opera omnia, ed. I. Reiske, acced. fragmenta ab A. Maio, ed. stereotypa, t. V. Lipsiae, 1883. Наименования разделов и их распределение принадлежат переводчику. Перевод на русский язык публикуется впервые. Цитаты из источников приводятся в переводе М. Л. Гаспарова, кроме оговоренных. I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV XXVI
Назначение сочинения. «Этот подарок тебе от меня, о возлюбленный сын мой»2 — так говорит у Гомера Елена Телемаху, принимая его у себя; таковы и мои слова в этот день твоего рождения, первый по твоем совершеннолетии, в этот праздник, самый чтимый и радостный для меня. Я не хочу сказать тебе, как говорила юноше царица, что плащ этот — труд моих рук, и чтобы ты сохранил его лишь для молодой твоей супруги в день вашей свадьбы. Но это — творение и плод духа моего, усилий моих, вещь полезная и надобная во всякой жизненной нужде, где потребна бывает речь, особенно же необходимая (если только я правильно сужу) для всех, кто упражняется в гражданских речах, независимо от возраста и состояния; и прежде всего полезная вам, молодым людям, только что приступившим к этой науке, — таким, каков ты сам, Руф, отпрыск добродетельного отца, достойнейший из моих друзей3. Есть два рода упражнений во всех, так сказать, речах: одни производятся над мыслями, другие — над словами. Первые из них принадлежат более к части предметной, вторые — к части словесной. Всякий, кто стремится хорошо говорить, должен проявлять одинаковое усердие в обеих этих науках о речи. Однако наука, ведущая нас к предметам и заключенным в них мыслям, медлительна и тяжела для молодых и не может пасть на долю нежного ребяческого возраста. Это удел разума зрелого: лишь поседелым летам свойственнее такое познание, умноженное обильными сведениями о словах и деяниях, равно как богатым опытом всего, что бывало с ним и другими людьми. Напротив, любовь к красоте и ценности слова не менее цветет и в юношеском возрасте. Действительно, все молодые души наслаждаются цветистостью выражения и стремятся к ней безумно, словно одержимые богом. Они-то и нуждаются с самого начала в основательном и разумном надзоре и руководстве, если только хотят не всякое выговаривать слово, что на язык попадет, и не наудачу соединять между собою первые попавшиеся слова, но пользоваться подбором слов чистых и подлинных и содействовать их красоте, соединяя их величаво и вместе с тем приятно. По этой-то науке, в которой прежде всего должны упражняться молодые люди, я и приношу тебе кое-что, желая посодействовать твоему интересу к соединению слов. О таком предмете думали многие сочинители старых учебников риторики и диалектики, но мне кажется, что до сих пор никто не разработал его с достаточною тщательностью. Если же позволит время, то я поднесу тебе и другое сочинение — об отборе слов, чтобы обладал ты полностью разработанной наукой о словесной части. Итак, ожидай этот труд в будущем году, к следующему дню твоего рождения, если боги волею судьбы сохранят меня здоровым и невредимым. А покамест прими то сочинение, к которому божество склонило мой ум. [План]. Разделы этого сочинения, которые надлежит мне указать, суть следующие: какова природа соединения слов; в чем заключается его сила; к какой цели оно стремится и как ее достигает; каковы в самых общих чертах виды его, в чем их особенности, и какой из них, по моему мнению, является важнейшим; наконец, в чем та поэтичность, благозвучная и сладостная для слуха, которая от природы сопутствует складу прозаической речи, и, напротив, в чем сила поэтических средств, подражающих безыскусственной речи и преуспевающих в этом подражании; и какими мерами достигается то и другое. Таковы в общих чертах вопросы, о которых мне предстоит говорить. II. ОПРЕДЕЛЕНИЕ, СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ И ЦЕЛЬ СОЕДИНЕНИЯ Соединение, как показывает само название, есть некое одних по отношению к другим положение тех частей речи4, которые иные называют элементами речи. Теодект, Аристотель5 и современные им философы насчитывали таковых три, называя основными частями речи имена, глаголы и союзы. Позднейшие ученые, и в первую очередь руководители стоической школы, отделив от союзов члены, довели их число до четырех6. Последующие ученые, отделив от имен нарицательных собственные, установили пять основных частей7. Другие, отделив от имен местоимения8, ввели шестой элемент. Третьи отделили наречия9 от глаголов, предлоги от союзов и причастия от нарицательных имен. Четвертые путем новых подразделений еще более увеличили число основных частей речи10. По этому поводу сказать можно бы немало. Эти-то основные части — три, четыре или сколько бы их ни было — своим сплетением и соположением образуют так называемые члены (κῶλα) речи; построение членов составляет так называемые периоды11 (περιόδους), а периоды дают завершение всей речи целиком. И вот задача соединения заключается в том, чтобы естественно расположить слова по отношению друг к другу, придать колонам соответствующее построение и целую речь расчленить на периоды. В последовательности рассмотрения словесной части соединение занимает лишь второе место, ибо подбор слов здесь первенствует и естественно предшествует ему, однако и приятность речи, и убедительность, и мощь гораздо более зависят именно от соединения. Пусть только не покажется странным, что о подборе слов есть так много важных правил, о которых немало сказано и философами и риторами, между тем как соединение, занимающее лишь второе место по порядку и бывшее предметом далеко не столь многочисленных разработок, тем не менее, обладает мощною способностью всю работу подбора подчинять себе и над нею господствовать. Вспомним, что и в других искусствах (в строительном, например, в плотничьем, в вышивании и в других подобных, то есть во всех тех искусствах, которые строят то, что им нужно, из заранее собранных разнообразных материалов) возможности сочетаний стоят по порядку после возможностей подбора, а по силе — впереди. Стало быть, неудивительно, что совершенно так же дело обстоит и с речью. Но не мешает также представить тому и доказательства, дабы не подумали, что рассуждение, представляющееся еще спорным, мы принимаем как явное. III. РОДЫ РЕЧИ И ВОЗМОЖНОСТИ СОЕДИНЕНИЯ Всякая речь, которой выражаем мы мысли, бывает либо стихотворной, либо прозаической. Как в той, так и в другой стихи и проза становятся красивыми тогда, когда достигается красивая стройность (τὸ μέτρον καὶ τὸν λόγον); слово же, брошенное наугад, как попало, губит вместе с собой и полезную мысль. Многие поэты и прозаики, как философы, так и ораторы, заботливо подбирают очень красивые и соответствующие содержанию выражения, но необдуманно и безвкусно соединяют их, и ничего хорошего от такого труда не получается; и наоборот, другие, взяв низменные, простые слова, но сложив их в приятные и искусные сочетания, облекают речь величайшей прелестью (ἀφροδίτην). Пожалуй, соединение слов так же относится к подбору, как слова относятся к мыслям. Как бесполезна хорошая мысль, если ты не украсишь ее прекрасным словесным выражением, так точно и здесь нет никакого проку в изыскании чистого, благозвучного выражения, если последнее не вправлено в соответствующее ему красивое построение (κόσμον… ἁρμονίας). Чтобы не казалось, будто я не привожу никаких оснований, убедивших меня, что умелое сочетание лучше и совершеннее, нежели отбор, я попытаюсь показать это на примере, взявши малые образцы как из стихотворной, так и из прозаической речи. Из поэтов возьмем Гомера, из прозаиков — Геродота12, а по ним можно будет составить представление и об остальных. Итак, у Гомера возвратившийся Одиссей у свинопаса встает поутру для завтрака по древнему обычаю, как вдруг к ним является Телемах в пути своем из Пелопоннеса. Предметы здесь самые низменные и житейские, но изложены они превосходнейшим образом. В чем состоит достоинство этого изложения, покажут сами нижеследующие стихи:
Я уверен, что всякий согласится: эти строки привлекают и очаровывают слух, ни в чем не уступая и самым сладостным стихам. В чем же заключена их убедительность и чем она достигается: подбором ли слов или соединением? Думаю, никто не сказал бы, что подбором. Ведь вся эта речь сплетена из слов самых простых и низких, которыми пользовались бы как первыми попавшимися и мужик (γεωργὸς), и моряк, и ремесленник, и всякий, кому недосуг говорить красиво. И если разрушить стихотворный размер, то эти же самые слова покажутся пошлыми и недостойными подражания, ибо в них нет ни благородных метафор, ни гипаллаг, ни катахрез, ни других тропов, ни многочисленных глосс14, ни заимствованных, ни новообразованных слов. Что же остается, как не приписать всю красоту выражения соединению? А таких примеров у Гомера множество, и они общеизвестны; мне же для напоминания довольно и этого одного. Теперь перейдем к прозе и посмотрим, не происходит ли и здесь того же самого: речь, ничтожная и пошлая по предмету и словам, но прекрасная по их соединению, не приобретает ли тем великой прелести? Есть у Геродота рассказ о лидийском царе Кандавле, которого эллины называют Мирсилом; влюбленный в собственную жену, он пожелал показать ее одному из своих друзей нагою. То был Гигес; сперва он отказывался, но не мог отговорить царя и, покорившись, посмотрел на нее. Это предмет не только чуждый важности и не приспособленный к изящному рассказу, но даже низменный, и рискованный, и скорее постыдный, чем прекрасный; однако изложен он очень удачно, и рассказанное приятнее для слуха, чем происходившее для зрения. Чтобы не заподозрили, что это ионический диалект сообщает приятность речи, я, ничего не добавляя, заменил его особенные формы аттическими. В таком виде я и приведу этот разговор: «Гигес, ты, кажется, не доверяешь словам моим, как красива моя жена? Тогда, так как человек больше полагается на зрение, чем на слух, тебе следовало бы увидеть ее нагою!» Гигес на это громко воскликнул: «Господин мой! Неужели столь неразумные говоришь ты речи, что велишь мне видеть мою госпожу нагою? Ведь совлекая платье, женщина совлекает стыд. Издавна есть у людей хорошие заветы, на которых должны мы учиться, и один из них гласит: “всякий смотри свое”. Право, я верю, что жена твоя — прекраснейшая из женщин, и поэтому прошу: не требуй от меня недозволенного». Такими словами пытался Гигес противиться царю; но тот возразил: «Будь смелее, Гигес: ни от меня не бойся никакого испытания в словах моих, ни от жены моей не ожидай никакого вреда. Я поведу дело так, что она и знать не будет, что ты на нее смотришь: введу тебя в опочивальню, поставлю за открытою дверью, а тотчас за мною взойдет к постели и жена моя. Подле дверей стоит стул, на который она, раздеваясь, будет складывать одежды одну за другой, а тут-то ты без помехи сможешь ее рассматривать. А когда она от стула пойдет к постели и станет к тебе спиною, то постарайся выскользнуть в двери так, чтобы она тебя не заметила». И видя, что уклониться нельзя, Гигес приготовился повиноваться15. Здесь никто не мог бы сказать, что красоту выражения создает достоинство и важность слов. В самом деле, слова здесь необдуманные и неотобранные, такие, какими их дала сама природа для обозначения предметов. Пожалуй, тут ведь и неуместно было бы брать другие, лучшие: ведь если выражать мысли наиболее прямыми, свойственными словами, то неизбежно в таких словах не больше будет важности, чем в самих мыслях. Кто хочет, тот, переменив только построение слов, может убедиться, что в них нет ничего важного или выдающегося. И у этого писателя много таких примеров, из которых можно понять, что не красота слов придает выражению убедительность, но сопряжение их. Однако об этом довольно. IV. С РАЗРУШЕНИЕМ СОЕДИНЕНИЯ РАЗРУШАЕТСЯ КРАСОТА И СИЛА СЛОВ Чтобы лучше почувствовать, какое значение имеет в стихах и прозе способность слов к соединению, я возьму несколько отрывков, которые кажутся удачными, и, переменив их построение, придам и стихам и прозе совсем другой вид. Возьмем сперва такие строки Гомера:
Размер здесь — героический, шестистопный, законченный, состоящий из дактилических стоп17. А вот как я из тех же слов, переменив лишь соединение, составлю вместо гексаметров тетраметры18 и вместо героических — песенные стихи:
Таким размером сложены и приапейские (или, как их еще называют, итифаллические)19 песни:
Возьмем другие стихи Гомера; ничего в них не прибавив и не убавив, а только переменив соединение, я получу из них другой размер, ионический тетраметр21:
Таков размер сотадейских стихов:
Я мог бы показать, как и другие многие и разные виды размеров совпадают с героическим стихом, и разъяснить, что почти во всех этих метрах и ритмах происходит при этом то же самое. Именно подбор слов остается прежним, изменяется только самое соединение, но от этого преобразуются метры, а с ними разрушаются и фигуры, и краски, и нравы, и страсти, и все достоинства стихотворения. И мне здесь непременно следовало бы коснуться очень многих правил, потому что иные из них весьма мало известны. Однако и здесь, как и во многих других вещах, отлично применимы следующие слова Еврипида:
Итак, думается, сейчас я это пропущу. С прозаическою речью, если оставить слова и изменить их соединение, происходит то же, что и со стихотворной: кто хочет, может это увидеть. Я возьму начало рассказа из истории Геродота, потому что оно общеизвестно, и заменю лишь особенности диалекта: Крез был лидянин по происхождению, сын Алиатта, и царствовал над народами по сю сторону Галиса, с юга протекающего между сириянами и пафлагонянами и на севере изливающегося в так называемый Евксинский Понт25. Теперь я переменю порядок слов, и от этого явится сочинение не вразумляющее, не историческое, а прямолинейное, как спор: Крез был сын Алиатта, по происхождению лидянин, царствовал над народами по сю сторону Галиса, протекающего с юга между сириянами и пафлагонянами и изливающегося на севере в так называемый Понт Евксинский. Право, такой стиль немногим отличается от Фукидидова. «Эпидамн есть город направо от входа в Ионийский залив; близ него живут тавланты, варварский иллирийский народ»26. А вот еще одна перестановка слов, тоже придающая речи иной облик: Сын Алиатта был Крез, по происхождению лидянин, над народами царствовал по сю сторону реки Галиса, с юга между сириянами и пафлагонянами протекающего и на севере в Евксинский так называемый Понт изливающегося. Это уже соединение на Гегесиев27 лад, мелочно-изысканное, дешевое, расслабленное. Гегесий прямо-таки благоговел перед этими безделицами; так, он писал: «Из доброго празднества изводится доброе иное»; «Из Магнесии я из великой, что при Сипиле»; «Не единожды в фиванскую влагу плюнул Дионис: сладка она, но безумствовать заставляет». Но довольно примеров. Думаю, что я достаточно ясно показал, что следовало: именно, что соединение слов имеет большее значение, чем подбор. И, пожалуй, не будет ошибки, если сравнить его с Гомеровой Афиной: ведь Афина заставляла Одиссея, оставаясь самим собой, казаться то таким, то иным: то морщинистым, приземистым и уродливым — «видом подобного жалкому нищему в годах преклонных», то единым прикосновением жезла
Так и соединение, взяв одни и те же слова, заставляет мысли казаться то безобразными, жалкими и ничтожными, то возвышенными, богатыми, могучими и прекрасными. Именно более или менее удачным соединением слов отличается больше всего поэт от поэта и ритор от ритора. Древние писатели почти все проявляли великую заботу о соединении: потому-то так прекрасны у них и стихи, и песни, и проза. У позднейших этого нет, за немногими исключениями; а писатели последнего времени вовсе пренебрегают соединением, и никто не признаёт, что оно необходимо и что оно содействует красоте речи. Потому-то и оставили они такие сочинения, которые никто не в силах дочитать до конца: я говорю о Филархе, Дуриде, Полибии, Псаоне, Деметрии из Каллатии, Иерониме, Антилохе, Гераклиде29, Гегесии Магнесийском и множестве других; мне не хватило бы дня, если бы я захотел перечислить все имена. Но удивляться ли этому, если даже те, кто называют себя философами и сочиняют учебники по диалектике, оказываются настолько неудачливы в соединении, что и сказать стыдно? Чтобы не ходить далеко, достаточно привести в подтверждение сочинение стоика Хрисиппа30. Никто тщательнее его не сочинял учебники по диалектике и никто не издавал книг с худшим соединением слов — худших по сравнению с его именем и славой. Впрочем, некоторые из них усердно занимались и этой областью как неотъемлемой частью красноречия и написали несколько сочинений о сочетании частей речи. Но если не все, то почти все они далеко отклонились от истины и даже во сне не видели, чем создается красивое и приятное соединение. И вот, когда я взялся за составление этого трактата, я стал разыскивать, не сказал ли кто чего раньше об этом, особенно среди философов-стоиков, ибо я знал, что они, надо воздать им должное, немало потрудились над словесною частью31. Но нигде, ни у кого из тех, чьи имена в почете, я не нашел ничего, ни большого, ни малого, что можно было бы использовать для моего предприятия. Что касается двух книг, оставленных Хрисиппом под заглавием «О сочетании частей речи», то читавшие их знают, что в них говорится не о риторике, а о диалектике32: о составлении предложений правильных и ложных, возможных и невозможных, дозволенных и недозволенных, и сомнительных, и тому подобном, от чего для сочинения вещей нет ни пользь ни выгоды — по крайней мере, в том, что касается приятности и красоты, к которым должно стремиться соединение. Поэтому я отказался и от этого сочинения. СОЕДИНЕНИЕ СЛОВ — ДЕЛО ТОЛЬКО ИСКУССТВА, А НЕ ПРИРОДЫ Тогда я стал раздумывать про себя, нельзя ли найти какой-нибудь исходный пункт в самой природе, ибо природа, как кажется, есть начало и суть всякого дела33. Я принял некоторые положения и думал, что некоторым путем приду к цели; но понял, что этот путь приведет меня совсем не туда, куда нужно и куда я хотел, а в другое место; поэтому я отказался от него. Пожалуй, мне стоит рассмотреть эти положения и объяснить, почему я от них отказался, чтобы не думали, будто я пропускаю их по невежеству, а не намеренно. V. Итак, я считал нужным следовать природе и сочетать части речи так, как она того требует. Прежде всего, я полагал, что имена должны стоять перед глаголами, потому что имена показывают сущность, а глаголы — состояния, от природы же сущность предшествует состоянию. Так, у Гомера сказано: «Гнев, богиня, воспой…»34, «Мужа воспой мне, о Муза, премудрого…» и «Гелиос с моря прекрасного встал…»35 и тому подобное: имена здесь идут первыми, глаголы за ними. Но такое утверждение показалось мне хотя и правдоподобным, но неправильным. Ведь из того же поэта можно подобрать примеры соединения, противоположные этим и не менее прекрасные и убедительные. Например:
Здесь глаголы идут первыми, имена следуют за ними, но никто не посмеет сказать, будто это соединение безобразно. Кроме того, мне казалось, что лучше ставить глаголы перед наречиями: в самом деле, действие или страдание естественно предшествует сопровождающим его обстоятельствам, то есть образу действия, месту, времени и прочему, что мы называем наречиями. Примеры приведем такие:
Здесь повсюду наречия следуют за глаголами. Однако и это утверждение правдоподобно как и первое, но неправильно, как и оно. Потому что и об этом у Гомера говорится также и противоположным образом:
И разве хуже становятся оба эти стиха от того, что в них глаголы следуют за наречиями? Далее, я считал нужным тщательно соблюдать, чтобы предшествовавшее во времени предшествовало и в строе повествования, например:
«Конечно», скажет иной. Однако есть и много других стихов, построенных иначе, но от этого не менее прекрасных:
хотя и понятно, что сперва человек размахивается и потом ударяет. Или еще:
хотя, чтобы поразить тельца в шею, человек раньше должен стать поблизости. Кроме того, я требовал ставить существительные перед прилагательными, собственные перед нарицательными, местоимения перед собственными, а в глаголах соблюдать, чтобы прямые времена стояли перед производными45, изъявительные наклонения перед неопределенными и пр. Опыт поколебал эти утверждения и показал их ничтожество: ибо краткость и приятность достигается иной раз таким соединением, а иной раз противоположным. Вот по каким причинам отказался я от этого рассмотрения. А сейчас упомянул о нем не потому, чтобы оно заслуживало внимания, и остановился на учебниках диалектики не потому, чтобы они были необходимы, — но лишь затем, чтобы кто-нибудь не подумал, что в таком рассмотрении есть какая-то польза, и не старался бы ее постичь, обманутый схожими заглавиями ученых сочинений и славою их сочинителей. Возвращаюсь к первоначальной теме, от которой я сделал такое отступление, к тому, что древние поэты и прозаики, философы и риторы проявляли большую заботу об этой части красноречия и не допускали, чтобы слова со словами, члены с членами, периоды с периодами сочетались произвольно. Они владели неким искусством и правилами и, пользуясь ими, достигали хорошего соединения. Что это было за искусство, я и постараюсь объяснить, как смогу; и насколько я буду в силах разобраться, я расскажу не все, но самое необходимое. VI. ТРИ МОМЕНТА СОЕДИНЕНИЯ Мне кажется, наука о соединении преследует три задачи. Первая: установить, что в соединении с чем получает по самой своей природе красивое и приятное сопряжение. Вторая: знать, как расположить то, что должно быть прилажено друг к другу, чтобы стройность казалась наилучшей. Третья: знать, не нуждается ли используемый материал в той или иной переделке, то есть в урезке, добавлении или изменении, и уметь его соответствующим образом для предстоящего употребления обработать. Что означает каждая из этих задач, я объясню, приведя в пример сходные из общеизвестных ремесел: строительство, кораблестроение и пр. Например, строитель, когда ему доставят материал, из которого надо выстроить дом, — камни, бревна, глину и все такое, то он, чтобы выполнить свою задачу, заботится о трех вещах: первое, какой камень, бревно, кирпич с каким соединить камнем, бревном, кирпичом; второе, как и с какой стороны поместить каждое из таких соединений; третье, если что не будет укладываться, то обломить его, обтесать и придать удобный для кладки вид. О том же самом заботится и кораблестроитель. Нечто сходное с этим должны делать, как я утверждаю, и те, кто хочет хорошо соединять части речи. СОЕДИНЕНИЕ, ОФОРМЛЕНИЕ, ОБРАБОТКА СЛОВ Прежде всего следует обращать внимание на то, какое имя или какой глагол, или какая иная часть речи, поставленная рядом с какой другой, окажется стоящей наиудобнейшим образом. Ибо не все и не в любых сочетаниях производят они на слух одинаковое впечатление. Затем надлежит решать, какую придать форму имени, глаголу или другой части речи так, чтобы слово село возможно приятнее и смыслу речи отвечало бы возможно ближе. Это значит: по отношению к именам — решать, в единственном или во множественном числе дадут они лучшее сочетание, в именительном ли падеже или в одном из косвенных, а если они могут менять мужской род на женский и женский на мужской или тот и другой на средний, то какую лучше придать им из этих форм, и так далее. По отношению к глаголам — решать, в каком залоге лучше их брать, в действительном или страдательном, и взятые в каких наклонениях (этих «глагольных падежах»46, как иные их называют) окажутся они более всего на месте, какие различия обнаруживают они во временах, и все остальное, что связано с глаголами. Точно так же следует поступать и по отношению к остальным частям речи — нет надобности перечислять каждый случай по отдельности. И, наконец, надлежит решать, не нуждаются ли имя или глагол в каком-нибудь преобразовании, чтобы слово вышло стройнее и пришлось лучше к месту. Этот прием в поэзии применяется чаще, а в прозе реже и лишь по мере возможности. Например, кто сказал: «В том споре…», тот ради соединения слов укоротил местоимение на одну букву — здесь ведь можно было сказать и «В этом споре…» Кто сказал: «Увидя лицедея Неоптолема…», тот удлинил глагол приставкою — здесь было достаточно сказать: «Видя…» Кто написал: «Не по своей какой-нибудь личной вражде…» (μήτ' ἰδίας ἔχθρας μηδεμιᾶς ἕνεχ' ἥκειν), тот сократил речь двумя стяжениями и переменил некоторые буквы47. Так же поступает и тот, кто говорит «свершилося» вместо «свершилось», «твоею» вместо «твоей», «искуснее» вместо «искусней» и пр. или «непамятозлобный» вместо «незлопамятный», «говаривал» вместо «говорил» и пр.: он преобразует слова, чтобы строй их от этого делался красивей и удобней. VII. СОЕДИНЕНИЕ, ОФОРМЛЕНИЕ, ОБРАБОТКА ЧЛЕНОВ Это учение о первичных частях и элементах речи является лишь одним из учений, входящих в состав науки о соединении слов. Вторым, как я уже сказал вначале, является учение о так называемых членах, требующее и более сложного и более подробного изложения, — учение, о котором, насколько я понимаю его, я и попытаюсь сказать сейчас. Члены тоже необходимо связывать одни с другими так, чтобы они представлялись родственными и близкими друг другу; им тоже следует придавать по возможности наилучшую форму; а при нужде их тоже полезно предварительно обрабатывать путем сокращения, расширения или других допустимых изменений: каждо | ||||||||||||||||||||