Частная и общественная жизнь греков.

с.1

Общие сведе­ния.

1. Эллин­ский тип.

Эллин­ская раса была чрез­вы­чай­но кра­си­ва; гре­ки и сами были убеж­де­ны в сво­ей кра­со­те, и ино­стран­цы не оспа­ри­ва­ли их пра­ва гор­дить­ся ею. Послу­шай­те, что гово­рит зна­ме­ни­тый врач нача­ла V века после Р. Х., Ада­ман­тий, кото­ро­го труд­но запо­до­зрить в при­стра­стии, пото­му что по про­ис­хож­де­нию он был еврей, а жил в Алек­сан­дрии: «В тех мест­но­стях, где эллин­ская раса сохра­ни­лась в чистом виде, насе­ле­ние отли­ча­ет­ся доволь­но высо­ким ростом, широ­ки­ми пле­ча­ми, строй­но­стью, креп­ким сло­же­ни­ем; они блон­ди­ны с белым цве­том кожи и с устой­чи­вым, хотя неж­ным, румян­цем; у них пря­мые, кра­си­во сло­жен­ные ноги с изящ­ны­ми ступ­ня­ми, круг­лая, сред­ней вели­чи­ны голо­ва на креп­кой шее. Их отли­ваю­щие золо­том воло­сы тон­ки и лег­ко вьют­ся; лицо у них пря­мо­уголь­ное, губы тон­кие, нос пря­мой; том­ные, чрез­вы­чай­но бле­стя­щие гла­за мечут неж­ные и про­ни­ца­тель­ные взо­ры; сре­ди всех наро­дов гре­ки отли­ча­ют­ся кра­сотой сво­их глаз».

Это опи­са­ние совер­шен­но­го по кра­со­те типа эллин­ской расы сде­ла­но с такой точ­но­стью, что ему труд­но не с.2 дове­рять. Кро­ме того, оно и в насто­я­щее вре­мя вполне соот­вет­ст­ву­ет наруж­но­сти жите­лей неко­то­рых отда­лен­ных обла­стей Гре­ции, напри­мер, — Запад­ной Арка­дии.

Афро­ди­та. Ста­туя в Лувр­ском музее.

Нигде в Евро­пе муж­ской тип не отли­ча­ет­ся такой кра­сотой, как в этих горах, куда заво­е­ва­те­ли почти не про­ни­ка­ли и где они нико­гда не оста­ва­лись на такой дол­гий срок, чтобы испор­тить чистоту эллин­ской кро­ви.

Одна­ко не сле­ду­ет думать, что худож­ни­кам доста­точ­но было бро­сить бег­лый взор, чтобы най­ти образ­цы для типов той совер­шен­ной кра­соты, кото­рой они ода­ря­ли богов и эфе­бов¹. Ува­же­ние, какое гре­ки пита­ли к изя­ще­ству форм и пра­виль­но­сти черт лица, дока­зы­ва­ет, что эти каче­ства встре­ча­лись не у всех. В Афи­нах, где боль­шая часть насе­ле­ния состо­я­ла из рабов и с.3 посе­лив­ших­ся на житель­ство ино­стран­цев и где неза­кон­ные бра­ки вошли в обы­чай, раса долж­на была иметь осо­бен­но мно­го при­ме­сей, а отдель­ные типы пора­жать край­ним раз­но­об­ра­зи­ем. Антро­по­ло­ги не могут выве­сти ника­ких заклю­че­ний из срав­не­ния чере­пов, нахо­ди­мых в афин­ских моги­лах.

Арес. Ста­туя в вил­ле Лудо­ви­зи в Риме.

Кро­ме того, сто­ит пере­ли­стать коми­че­ских поэтов, чтобы най­ти ука­за­ние на крюч­ко­ва­тые и вздер­ну­тые носы, рты до ушей, суту­лые пле­чи, тол­стые животы, чрез­мер­но тон­кие или кри­вые ноги. Ряд про­из­веде­ний скульп­ту­ры — памят­ни­ки част­ных лиц, порт­ре­ты, над­гроб­ные баре­лье­фы и сте­лы² — дают часто изо­бра­же­ния, чер­ты кото­рых очень дале­ки от клас­си­че­ской пра­виль­но­сти. Кро­ме того, ни все кос­ме­ты³ эфе­бов, ни все вели­кие люди (напри­мер, Демо­сфен и Эври­пид) — не были кра­си­вы, Сократ⁴ же отли­чал­ся самым гру­бым без­обра­зи­ем.

(Rayet. Mo­nu­ments de l’art an­ti­que, t. II).

с.4

2. Гре­че­ский гений.

Наи­бо­лее яркой чер­той эллин­ской расы было мно­го­об­ра­зие ее спо­соб­но­стей. Юве­нал⁵ с горе­чью выстав­ля­ет на вид про­ныр­ли­вость гре­ков вре­мен упад­ка, кото­рые, навод­няя Рим, ока­зы­ва­лись спо­соб­ны­ми ко всем ремес­лам. В этой ост­ро­те заклю­ча­ет­ся доля исти­ны. То, над чем насме­хал­ся рим­ля­нин, вызы­ва­ло вос­хи­ще­ние Фукидида⁶ в афи­ня­нах его эпо­хи, а афи­няне в этом отно­ше­нии, как и во мно­гих дру­гих, были изо всех гре­ков наи­бо­лее гре­ка­ми.

Сократ.

Ари­сто­тель⁷ в свою оче­редь заме­чал, что вооб­ще евро­пей­ские наро­ды, живу­щие в холод­ных стра­нах, отли­ча­ют­ся энер­ги­ей, но не обла­да­ют доста­точ­ной живо­стью ума; насе­ле­нию Азии, оби­таю­ще­му в жар­ких стра­нах, наобо­рот, при живо­сти ума недо­ста­ет энер­гии; у гре­ков же, бла­го­да­ря их уме­рен­но­му кли­ма­ту, наблюда­ет­ся соче­та­ние энер­гии харак­те­ра с умст­вен­ной тон­ко­стью. Это рав­но­мер­ное раз­ви­тие раз­лич­ных спо­соб­но­стей было при­чи­ной счаст­ли­во­го душев­но­го рав­но­ве­сия и с.5 гар­мо­нии, про­яв­ля­ю­щих­ся в вели­ких про­из­веде­ни­ях лите­ра­ту­ры и искус­ства гре­ков. Вооб­ра­же­ние у элли­на все­гда соеди­ня­лось с эле­мен­том рас­судоч­но­сти, чув­ство с умом, страсть — с раз­мыш­ле­ни­ем. Он нико­гда не пре­да­вал­ся како­му-нибудь одно­сто­рон­не­му увле­че­нию. Он был, так ска­зать, обла­да­те­лем мно­го­чис­лен­ных спо­соб­но­стей, при­год­ных для каж­до­го слу­чая; объ­еди­няя эти спо­соб­но­сти, он при­да­вал созда­ни­ям сво­его твор­че­ства их насто­я­щий харак­тер. Дру­гой суще­ст­вен­ной чер­той гре­че­ской расы была ее неис­то­щи­мая любо­зна­тель­ность. В обла­сти есте­ствен­ных и нрав­ст­вен­ных наук, в исто­рии, гео­гра­фии, фило­со­фии, мате­ма­ти­ке гре­ки про­яв­ля­ли любо­пыт­ство в луч­шем зна­че­нии это­го сло­ва и пото­му пер­вые поло­жи­ли нача­ло почти всем вели­ким науч­ным зада­чам и изо­бре­ли почти все пра­виль­ные мето­ды. Их все­гда иску­ша­ло все зага­доч­ное, под каким бы видом оно ни про­яв­ля­лось, в осо­бен­но­сти же влек­ла их ум тай­на миро­зда­ния. Они хоте­ли все увидеть и все познать. Эта потреб­ность ста­вить вопро­сы все­му, где толь­ко мож­но полу­чить ответ, про­яв­ля­ет­ся у пер­вых ионий­ских фило­со­фов-нату­ра­ли­стов⁸ и с вос­хи­ти­тель­ной наив­но­стью и вели­чи­ем ска­зы­ва­ет­ся в труде Геро­до­та⁹. В исто­рии наук навсе­гда оста­нет­ся один из лучей сла­вы пери­па­те­ти­че­ской шко­лы¹⁰, открыв­шей столь­ко путей иссле­до­ва­нию. Прав­да, эта лег­кость пони­ма­ния все­го и при­спо­соб­ля­е­мость ко все­му явля­ет­ся ино­гда опас­ным пре­иму­ще­ст­вом. В одной ста­рин­ной поэ­ме герой ее, Амфи­а­рай, при рас­ста­ва­нии со сво­им сыном, Амфи­ло­хом, гово­рил ему: «Дитя мое, бери при­мер с с.6 ось­ми­нож­ки и сумей при­но­ро­вить­ся к нра­вам тех, к кому ты попа­дешь; поста­рай­ся под тем или иным видом казать­ся похо­жим на людей, сре­ди кото­рых ты будешь жить». В этом сове­те отра­зи­лась одна из черт нацио­наль­но­го харак­те­ра: изво­рот­ли­вый и лука­вый Одис­сей — грек по пре­иму­ще­ству. Тон­кость ума была глав­ней­шим свой­ст­вом эллин­ской расы. «С дав­них вре­мен», гово­рит Геро­дот, «эллин отли­чал­ся от вар­ва­ра сво­ей сооб­ра­зи­тель­но­стью и отсут­ст­ви­ем глу­по­го лег­ко­ве­рия». Это мож­но видеть у гре­ков всех вре­мен и во всех стра­нах. Часто не без спра­вед­ли­во­сти про­ти­во­по­став­ля­ют важ­ность дорий­ско­го гения изящ­ной тон­ко­сти ионий­ско­го, сме­ют­ся над глу­по­стью оби­та­те­лей Кум¹¹ и при­во­дят при­ме­ры тяже­ло­вес­но­сти бео­тий­цев. Но все это или отно­си­тель­ные и крайне пре­уве­ли­чен­ные исти­ны, или про­сто порож­дае­мые зло­сло­ви­ем ост­ро­ты. Не гово­ря уже о вели­ких лите­ра­тур­ных и поли­ти­че­ских дея­те­лях Бео­тии, едва ли воз­мож­но убедить кого-нибудь, что неиз­вест­ные арти­сты, лепив­шие без вся­ких пре­тен­зий пре­лест­ные тана­гр­ские ста­ту­эт­ки¹², были гру­бой дере­вен­щи­ной. Что же каса­ет­ся важ­но­сти дорий­цев, то было бы в выс­шей сте­пе­ни оши­боч­но пред­став­лять себе их людь­ми с тяже­ло­вес­ным умом, лишен­ным тон­ко­сти. Ост­ро­ты спар­тан­цев поль­зо­ва­лись гро­мад­ной сла­вой по всей Гре­ции. Хотя они менее гра­ци­оз­ны и в мень­шей сте­пе­ни про­ник­ну­ты тон­кой иро­ни­ей, чем афин­ские, зато в них боль­ше сжа­то­сти и силы. Мно­гие муд­ре­цы, про­сла­вив­ши­е­ся сво­и­ми изре­че­ни­я­ми, вышли из дорий­ской части Гре­ции, и когда Цице­рон¹³ хотел пока­зать, как надо поль­зо­вать­ся ост­ро­ум­ны­ми сло­ва­ми в каче­стве орудия крас­но­ре­чия, он обра­щал­ся за образ­ца­ми ко всем гре­кам без раз­ли­чия. «Я встре­чал у гре­ков», гово­рит он, «мно­же­ство ост­рот; в с.7 этом отно­ше­нии выде­ля­ют­ся сици­лий­цы, а так­же родо­с­цы и визан­тий­цы, но в осо­бен­но­сти афи­няне»…

Тра­ди­ции име­ли в Гре­ции огром­ную силу, но они нико­гда не подав­ля­ли вполне сво­бо­ды отдель­ной лич­но­сти. Бла­го­да­ря сме­ло­сти суж­де­ний, фан­та­стич­но­сти вооб­ра­же­ния, непо­сред­ст­вен­ной или рас­судоч­ной искрен­но­сти чувств, эллин избе­жал стес­не­ний в раз­ви­тии сво­ей нату­ры. Ника­кая искус­ст­вен­ность не подав­ля­ла в нем чисто-чело­ве­че­ских черт. Эта чело­веч­ность при­да­ва­ла его про­из­веде­ни­ям свое­об­раз­ный харак­тер; она как бы про­ни­ка­ла их собой, пото­му что грек дей­ст­ви­тель­но носил ее в сво­ей душе, и она не явля­лась след­ст­ви­ем ни взя­той на себя роли, ни какой-либо выуч­ки. Что каса­ет­ся духов­но­го обли­ка гре­ков, то зна­ме­ни­тые кри­ти­ки выска­зы­ва­ют по это­му пово­ду очень про­ти­во­ре­чи­вые мне­ния. Для одних осно­ва гре­че­ско­го харак­те­ра — без­за­бот­ность и весе­лость. «Гре­ки», гово­рит Ренан¹⁴, «как истин­ные дети, каки­ми они на самом деле и были, вос­при­ни­ма­ли жизнь так радост­но, что у них нико­гда не явля­лось мыс­ли посы­лать богам про­кля­тия, нахо­дить при­ро­ду неспра­вед­ли­вой и ковар­ной по отно­ше­нию к чело­ве­ку». В дру­гом месте этот же писа­тель гово­рит «о той веч­ной юно­сти, той весе­ло­сти, кото­рые все­гда свой­ст­вен­ны насто­я­ще­му элли­ну, и кото­рые даже в насто­я­щее вре­мя дела­ют его как бы чуж­дым тяже­лым заботам, снедаю­щим нашу душу».

Жюль Жирар¹⁵ утвер­жда­ет как раз про­ти­во­по­лож­ное. «В дей­ст­ви­тель­но­сти», гово­рит он, «душу гре­ка про­ни­ка­ла забота о самом себе, о сво­ем поло­же­нии и сво­ей уча­сти; эта чер­та про­буди­лась в нем одно­вре­мен­но с бле­стя­щим вооб­ра­же­ни­ем и нало­жи­ла на его ран­ние про­из­веде­ния, несмот­ря на про­ни­каю­щую их энер­гию, отте­нок скор­би, кото­рую по силе пафо­са не мог­ло пре­взой­ти ни од