Екатеринбург: Изд. Гуманитарного университета, 1999.
с.33 В учебниках по гражданскому и римскому праву в разделах о вещном праве уже давно стало общим местом указание на сложность и неоднозначность вопроса о сущности института собственности. Причина этой сложности и неоднозначности очевидна: собственность проявляется прежде всего в отношениях лиц к своим вещам и в отношениях между лицами по поводу вещей, а поскольку отношения эти необычайно многообразны и неоднородны, постольку в доктрине возможны весьма различные концепции и конструкции данного института.
Не случайно современный законодатель старается избегать четких научных дефиниций в этой сфере, вместо них определяя собственность главным образом через перечисление основных правомочий собственника. При этом часто классическим определением считают следующее: собственность — это совокупность главных правомочий субъекта в отношении вещей, как то: право владения, право пользования и право распоряжения. В отечественном праве данный подход в очередной раз получил законодательное подтверждение в Гражданском кодексе Российской Федерации. У нас он восходит к определению, данному дореволюционным законодательством, в соответствии с которым собственность есть «власть, в порядке, гражданскими законами установленном, исключительно и независимо от лица постороннего владеть, пользоваться и распоряжаться имуществом вечно и потомственно»2.
Российский законодатель, в свою очередь, опирался на знаменитую статью 544 французского Гражданского кодекса, в которой находим следующее определение: «La рrорriété est le droit de jouir et disposer des choses de la manière la plus absolue, pourvu qu’on n’en fasse pas un usage prohibé par les lois ou par les règlements»3.
Составители французского гражданского кодекса в основу своего определения положили старый взгляд на эту проблему, который восходит к глоссаторам (то есть к с.34 средневековым интерпретаторам римского права), и который сводится к тому, что собственность, в конечном итоге, — это ius utendi et abutendi (то есть право пользоваться и право распоряжаться по полному своему усмотрению вплоть до злоупотребления и даже уничтожения вещи).
Однако этот якобы «классический» подход на деле не имеет ничего общего с римской концепцией собственности. Причем сам по себе этот подход является весьма неудачной попыткой объяснить смысл данного наиважнейшего правового института. Итак, попытаемся выяснить, в чем суть римской конструкции собственности4.
Вообще, нужно сказать, что римские юристы не любили и опасались давать четкие и однозначные дефиниции тех или иных правовых явлений. Мы не сможем найти у них чеканного определения собственности. Римская конструкция собственности восстанавливается лишь в результате анализа многих высказываний классиков по поводу тех или иных вещных прав. Причем сама эта конструкция не носила завершенного характера. И, тем не менее, при ближайшем знакомстве с ней обнаруживается, что взгляд на собственность как на сумму известных правомочий господина (владение — пользование — распоряжение) находится в серьезном противоречии с римским взглядом на эту проблему5.
Понятно, откуда взялось стремление определить собственность через обычное перечисление правомочий хозяина. Кажется, что это — самый простой путь показать, почему право собственности является наиболее полным господством лица над вещью. Но при этом, объясняя полноту собственности, внимание акцентируют на неких обычных фактических отношениях лица к вещи и лиц по поводу вещи (возможность использовать вещь в своих интересах; возможность распоряжаться вещью как угодно, даже уничтожая ее вопреки интересу третьих лиц и т. д.). Однако легко заметить, что такой способ объяснения тут же натыкается на почти непреодолимые препятствия.
Вор украл вещь, но прежний хозяин сохранил своё право, он по-прежнему собственник, хотя уже не может фактически пользоваться своей вещью. Кто-то использовал чужое бревно в строительстве своего дома; хозяин остается собственником этого бревна, хотя реально ничего не может сделать со своей вещью и вынужден считаться с тем, что теперь его