После мартовских ид 44 г. до н. э. (исторический очерк).

с.123 Смерть Г. Юлия Цеза­ря, погиб­ше­го от руки заго­вор­щи­ков в мар­тов­ские иды 44 г. до н. э., послу­жи­ла непо­сред­ст­вен­ным пово­дом к воз­об­нов­ле­нию граж­дан­ских войн.

К момен­ту гибе­ли Цезарь — все­мо­гу­щий пове­ли­тель Рима, дик­та­тор с неогра­ни­чен­ны­ми пол­но­мо­чи­я­ми и сро­ком, вождь леги­о­нов, сокру­шив­ших вой­ска его про­тив­ни­ков в Евро­пе, Азии и Афри­ке, удач­ли­вый и лов­кий дема­гог, люби­мец пере­мен­чи­во­го и экс­пан­сив­но­го рим­ско­го плеб­са, муд­рый поли­тик и одно­вре­мен­но бле­стя­щий ора­тор и писа­тель — нахо­дил­ся в зени­те могу­ще­ства и сла­вы. Он поз­во­лил себе рос­кошь быть мило­сти­вым к побеж­ден­ным рес­пуб­ли­кан­цам, при­бли­зив мно­гих из них и дове­рив им испол­не­ние сво­их пла­нов и пре­об­ра­зо­ва­ний. Сре­ди них ока­за­лись М. Юний Брут и Г. Кас­сий Лон­гин, встав­шие во гла­ве заго­во­ра¹.

Истин­ным вождем заго­во­ра был, бес­спор­но, М. Юний Брут². Лич­ные отно­ше­ния его к дик­та­то­ру не дава­ли пово­да для враж­ды, тем более что Цезарь к нему явно бла­го­во­лил. Злые язы­ки даже утвер­жда­ли, буд­то Цезарь был его истин­ным отцом. Мать Бру­та, Сер­ви­лия, в свое вре­мя была в близ­ких отно­ше­ни­ях с буду­щим с.124 дик­та­то­ром. Впро­чем, Гарт­ха­у­зен назы­ва­ет эти слу­хи явной сплет­ней, «вслед­ст­вие незна­чи­тель­ной раз­ни­цы в воз­расте меж­ду лица­ми, в кото­рых пред­по­ла­га­ли отца и сына…»³. По выра­же­нию того же Гарт­ха­у­зе­на, при­чи­ной, заста­вив­шей Бру­та высту­пить про­тив Цеза­ря, было «фило­соф­ско-поли­ти­че­ское док­три­нер­ство». В дей­ст­ви­тель­но­сти Брут был идео­ло­гом (и орга­ни­за­то­ром) той части сенат­ской ари­сто­кра­ти­че­ской вер­хуш­ки, кото­рая издав­на при­вык­ла рас­по­ря­жать­ся судь­ба­ми могу­ще­ст­вен­ней­ше­го в древ­но­сти государ­ства и кото­рая, оттес­нен­ная теперь дик­та­то­ром и его окру­же­ни­ем, прак­ти­че­ски ока­за­лась не у дел.

Заго­вор­щи­ки сами по себе были незна­чи­тель­ны­ми людь­ми, хотя при­над­ле­жа­ли к знат­ней­шим родам Рима и носи­ли гром­кие име­на Суль­пи­ци­ев, Доми­ци­ев, Юни­ев, Кас­си­ев. Пред­при­я­тие име­ло успех бла­го­да­ря пора­зи­тель­ной бес­печ­но­сти дик­та­то­ра, так лег­ко при­бли­жав­ше­го к себе быв­ших про­тив­ни­ков. В упо­е­нии от успе­хов и побед im­pe­ra­tor uni­cus не мог и помыс­лить, что най­дут­ся люди, кото­рые осме­лят­ся про­тив него высту­пить. «Дело было совер­ше­но людь­ми, муже­ст­вен­ны­ми по духу, но по совер­шен­но дет­ско­му пла­ну» (ani­mo vi­ri­li, con­si­lio pue­ri­li), — писал в эти дни Цице­рон Атти­ку (Cic. Ad Att. XIV. 21. 3), играя сло­ва­ми vi­ri­li и pue­ri­li. Но уже через несколь­ко дней, «забыв» о том, что он к заго­во­ру не имел ника­ко­го отно­ше­ния, Цице­рон стал употреб­лять место­име­ние «мы», повто­рив в пись­ме к Атти­ку ту же самую фра­зу (XV. 4. 2, 7). Сведе­ния о гото­вя­щем­ся заго­во­ре про­ник­ли в кру­ги, очень дале­кие от сена­та. Соглас­но Све­то­нию (Iul. 81), кто-то подал Цеза­рю запис­ку с подроб­ны­ми сведе­ни­я­ми о заго­во­ре. Плу­тарх (Caes. 65) сооб­ща­ет, что это был грек Арте­ми­дор Книд­ский. Мне­ние С. Л. Утчен­ко, пола­гав­ше­го, что заго­вор был «доволь­но осно­ва­тель­но под­готов­лен», не под­твер­жда­ет­ся источ­ни­ка­ми⁴.

Вожди заго­во­ра пло­хо пред­став­ля­ли послед­ст­вия сво­его терро­ри­сти­че­ско­го акта, рисуя себе лишь в общих чер­тах рестав­ра­цию сенат­ской ари­сто­кра­ти­че­ской рес­пуб­ли­ки. Они меч­та­ли о взры­ве с.125 народ­но­го лико­ва­ния по слу­чаю осво­бож­де­ния роди­ны от тира­нии, о бла­го­дар­но­сти сена­та, пре­даю­ще­го память тира­на про­кля­тию и воз­но­ся­ще­го хва­лы геро­ям-осво­бо­ди­те­лям, жда­ли подъ­ема энту­зи­аз­ма все­го наро­да, кото­рый дол­жен был про­сить их взять на себя руко­вод­ство государ­ст­вом. Одна­ко Брут — каби­нет­ный меч­та­тель, лите­ра­тор и фило­соф (что, впро­чем, не меша­ло ему быть одним из самых жесто­ких рим­ских ростов­щи­ков)⁵, был для это­го мало под­хо­дя­щим чело­ве­ком. Прав­да, он соби­рал­ся взять на себя управ­ле­ние Македо­ни­ей, в соот­вет­ст­вии с реше­ни­ем Цеза­ря, но боль­шо­го адми­ни­ст­ра­тив­но­го опы­та он не имел. Более зре­лым поли­ти­ком и пол­ко­вод­цем был Кас­сий, про­шед­ший суро­вую шко­лу вои­на и пол­ко­во­д­ца в армии Крас­са на Восто­ке и сумев­ший тогда удер­жать в сфе­ре рим­ско­го вли­я­ния Сирию, несмот­ря на тяже­лое пора­же­ние, поне­сен­ное рим­ля­на­ми от пар­фян в 53 г. до н. э. Оба они, недав­но избран­ные пре­то­ра­ми (по ини­ци­а­ти­ве Цеза­ря), еще не успе­ли себя ничем заре­ко­мен­до­вать.

Стре­ми­тель­но раз­ви­вав­ши­е­ся собы­тия в дей­ст­ви­тель­но­сти нисколь­ко не соот­вет­ст­во­ва­ли надеж­дам заго­вор­щи­ков. Потря­сен­ные про­ис­шед­шим на гла­зах убий­ст­вом дик­та­то­ра, сена­то­ры, не участ­во­вав­шие в заго­во­ре, раз­бе­жа­лись в стра­хе, боясь, что им угото­ва­на та же самая участь. С дру­гой сто­ро­ны, при­вер­жен­цы и дру­зья уби­то­го были уве­ре­ны, что в заго­во­ре заме­шан весь сенат, вызвав­ший для этой цели вой­ска, и поэто­му тоже спеш­но иска­ли спа­се­ния. «Все было запол­не­но бегу­щи­ми и кри­ча­щи­ми», — так опи­сы­ва­ет этот момент исто­рик (Nic. Dam. V. 25). К бегу­щим при­со­еди­ня­лись тол­пы людей, нахо­див­ших­ся в момент убий­ства дик­та­то­ра в теат­ре, где про­ис­хо­ди­ли гла­ди­а­тор­ские бои. Рас­про­стра­ня­лись самые неве­ро­ят­ные и про­ти­во­ре­чи­вые слу­хи. Не было един­ства и сре­ди заго­вор­щи­ков, одни из кото­рых пред­ла­га­ли заод­но пере­бить воз­мож­ных буду­щих про­тив­ни­ков (Кас­сий тре­бо­вал убить М. Анто­ния, бли­жай­ше­го помощ­ни­ка Цеза­ря), дру­гие же, как М. Брут, наста­и­ва­ли на соблюде­нии закон­но­сти, пола­гая недо­пу­сти­мым пре­да­вать смер­ти людей, про­тив кото­рых не выдви­ну­то ника­ко­го обви­не­ния⁶.

с.126 В обста­нов­ке все­об­щей сума­то­хи и пани­ки заго­вор­щи­ки, с трудом про­би­ва­ясь сквозь тол­пу и дер­жа в руках обна­жен­ное орудие, побе­жа­ли по ули­цам Рима на форум, кри­ча, что они вос­ста­но­ви­ли все­об­щую сво­бо­ду⁷. Брут, по-види­мо­му, пытал­ся там про­из­не­сти речь (Nic. Dam. V. 25), но из-за шума нель­зя было ниче­го услы­шать, несмот­ря на все при­зы­вы Бру­та к спо­кой­ст­вию и уве­ре­ния, что ниче­го дур­но­го не про­изо­шло. Народ за заго­вор­щи­ка­ми не после­до­вал (App. II. 119), и тогда они про­би­лись на Капи­то­лий, свя­щен­ный центр Рима. По пути к ним при­со­еди­ни­лись отряды гла­ди­а­то­ров и рабов. Перед собрав­ши­ми­ся на Капи­то­лии людь­ми Брут про­из­нес зара­нее под­готов­лен­ную речь⁸. Здесь, на Капи­то­лии, заго­вор­щи­ки орга­ни­зо­ва­ли кру­го­вую обо­ро­ну про­тив воз­мож­ной ата­ки вете­ра­нов Цеза­ря. Толь­ко к вече­ру на Капи­то­лий под­ня­лись немно­гие сена­то­ры, чтобы выра­зить им свое одоб­ре­ние и под­дер­жать их мораль­но (сре­ди них был и Цице­рон).

Но вете­ра­ны Цеза­ря, собрав­ши­е­ся в Риме и ждав­шие от сво­его вождя обе­щан­ных земель­ных участ­ков, были рас­се­ян­ной и неор­га­ни­зо­ван­ной тол­пой. Един­ст­вен­ным бое­спо­соб­ным вой­ском ока­за­лась сто­яв­шая непо­да­ле­ку от Рима армия М. Эми­лия Лепида, «началь­ни­ка кон­ни­цы», то есть помощ­ни­ка дик­та­то­ра. Лепид дол­жен был отпра­вить­ся в зааль­пий­скую Гал­лию и зани­мал­ся в это вре­мя реор­га­ни­за­ци­ей и уком­плек­то­ва­ни­ем сво­ей армии. Теперь ему пред­ста­ви­лась воз­мож­ность вос­поль­зо­вать­ся создав­шей­ся ситу­а­ци­ей. В ночь на 16 мар­та он ввел свои вой­ска в Рим и рас­по­ло­жил­ся на Рыноч­ной пло­ща­ди, где леги­о­не­ры зажгли бивач­ные огни.

Лепид был не един­ст­вен­ным, кто пре­тен­до­вал на поли­ти­че­ское наслед­ство уби­то­го дик­та­то­ра и стре­мил­ся запол­нить обра­зо­вав­ший­ся пра­ви­тель­ст­вен­ный ваку­ум. Кон­су­лом 44 г. был М. Анто­ний, испы­тан­ный и воле­вой коман­дир леги­о­не­ров, сыг­рав­ший боль­шую роль во вре­мя Эпир­ской вой­ны, быв­ший дове­рен­ным лицом дик­та­то­ра с.127 (что, впро­чем, не меша­ло ему интри­го­вать про­тив сво­его могу­ще­ст­вен­но­го прин­ци­па­ла)⁹.

Анто­ний отли­чал­ся необык­но­вен­ной физи­че­ской силой, поз­во­ляв­шей ему лег­ко, наравне с сол­да­та­ми пере­но­сить тяготы вой­ны; она оста­лась нерас­тра­чен­ной, несмот­ря на бур­но про­веден­ную в куте­жах и раз­вра­те моло­дость. К этим каче­ствам при­со­еди­ня­лись недю­жин­ные хит­рость и лов­кость, поз­во­ляв­шие нахо­дить выход в самых труд­ных ситу­а­ци­ях и успеш­но решать слож­ные воен­ные и поли­ти­че­ские зада­чи, кото­рые ста­вил перед ним Цезарь. Про­ис­хож­де­ние его (дедом его был зна­ме­ни­тый ора­тор Марк Анто­ний) и вос­пи­та­ние (он учил­ся ора­тор­ско­му искус­ству в Гре­ции и был при­вер­жен­цем цве­та­сто­го «ази­ат­ско­го» сти­ля в крас­но­ре­чии) пред­по­ла­га­ли в нем опре­де­лен­ное интел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие и спо­соб­но­сти, скры­вае­мые, впро­чем, под внеш­ним циниз­мом и гру­бым гаер­ст­вом… Наруж­ность его вполне соот­вет­ст­во­ва­ла харак­те­ру — на сохра­нив­ших­ся моне­тах Анто­ния под­черк­ну­то выра­же­ны круп­ные чер­ты с тяже­лым под­бо­род­ком и бычьей шеей.

Убий­ство Цеза­ря заста­ло Анто­ния врас­плох, и он в ужа­се бежал, забарри­ка­ди­ро­вав­шись в сво­ем доме и наме­ре­ва­ясь доро­го про­дать свою жизнь. Но уже через несколь­ко часов Анто­ний понял, что ему ниче­го не гро­зит. Он стал поспеш­но соби­рать пре­дан­ных людей, чтобы не ока­зать­ся бес­по­мощ­ным в бур­ном водо­во­ро­те собы­тий.

Лихо­ра­доч­ную дея­тель­ность раз­ви­вал в эти часы и Цице­рон, в душе нена­видев­ший дик­та­то­ра (той нена­ви­стью, с кото­рой неудач­ни­ки в поли­ти­ке все­гда нена­видят пре­успе­ваю­щих и удач­ли­вых), но лице­мер­но при­ми­рив­ший­ся с ним и все эти годы заис­ки­вав­ший перед Цеза­рем, нико­гда, впро­чем, ему осо­бен­но не дове­ряв­шим. Теперь Цезарь был мертв, и мож­но было сме­ло выска­зать свое отно­ше­ние к нему. Немно­гим собрав­шим­ся сена­то­рам Цице­рон пред­ло­жил объ­явить Цеза­ря тира­ном и всю его дея­тель­ность и сде­лан­ные им рас­по­ря­же­ния неза­кон­ны­ми. Но совер­шен­но рас­те­ряв­ши­е­ся в эти мину­ты чле­ны сена­та не при­ня­ли его пред­ло­же­ний и обра­ти­лись к кон­су­лу Анто­нию как един­ст­вен­но­му носи­те­лю закон­ной вла­сти, чтобы тот вос­ста­но­вил в Риме порядок на осно­ве дей­ст­ву­ю­щей кон­сти­ту­ции рим­ской рес­пуб­ли­ки. К это­му вре­ме­ни Анто­ний добил­ся с.128 важ­но­го успе­ха, зна­че­ние кото­ро­го труд­но пере­оце­нить. Высту­пая в каче­стве само­го близ­ко­го лица, он сумел убедить потря­сен­ную вдо­ву Цеза­ря, Каль­пур­нию, пере­дать ему налич­ные сред­ства дик­та­то­ра (око­ло 100 млн. сестер­ци­ев) вме­сте с архи­вом, где хра­ни­лись важ­ные государ­ст­вен­ные доку­мен­ты. К этим день­гам он сумел при­со­еди­нить налич­ные сред­ства, хра­нив­ши­е­ся в государ­ст­вен­ной казне (в хра­ме Опс, боги­ни изоби­лия) — око­ло 700 млн. сестер­ци­ев¹⁰. Так у Анто­ния появи­лась воз­мож­ность при­влечь вете­ра­нов на свою сто­ро­ну (из рим­ских граж­дан они дав­но пре­вра­ти­лись в про­фес­сио­наль­ных сол­дат, гото­вых за день­ги слу­жить кому угод­но). Но для орга­ни­за­ции вете­ра­нов тре­бо­ва­лось вре­мя, а вой­ска Лепида сто­я­ли в бое­вой готов­но­сти, и поэто­му Анто­ний решил дого­во­рить­ся с ним о сов­мест­ных дей­ст­ви­ях. Он про­вел ряд тай­ных сове­ща­ний с вер­хуш­кой цеза­ри­ан­цев: Баль­бом (сек­ре­та­рем и дове­рен­ным лицом дик­та­то­ра), Гир­ци­ем (десигни­ро­ван­ным кон­су­лом на 43 год) и «началь­ни­ком кон­ни­цы» дик­та­то­ра Лепидом. В этих пере­го­во­рах Лепид, чело­век в общем нере­ши­тель­ный и тру­со­ва­тый, ока­зал­ся про­иг­рав­шей сто­ро­ной. Анто­ний сумел убедить его пере­дать свои вой­ска, вза­мен чего Лепиду, по-види­мо­му, был обе­щан сан вер­хов­но­го пон­ти­фи­ка. Лепиду, одно­му из немно­гих, уда­лось в буду­щем сохра­нить свою жизнь в оже­сто­чен­ной борь­бе за власть, чему нема­ло спо­соб­ст­во­ва­ло его пол­ное ничто­же­ство как лич­но­сти.

Нако­нец, заго­вор­щи­ки, опи­рав­ши­е­ся на под­держ­ку отрядов гла­ди­а­то­ров, под­готов­лен­ных Деци­мом Бру­том и нахо­див­ших­ся в момент убий­ства Цеза­ря меж­ду теат­ром и зда­ни­ем курии, чтобы в слу­чае сопро­тив­ле­ния прий­ти на помощь заго­вор­щи­кам, реши­ли спу­стить­ся с Капи­то­лия и высту­пить перед собрав­шим­ся наро­дом. Речь М. Бру­та, апел­ли­ро­вав­ше­го к сво­бо­до­лю­бию и древним доб­ро­де­те­лям рим­лян, была про­сто не поня­та. Аппи­ан про­ни­ца­тель­но заме­ча­ет по это­му пово­ду, что заго­вор­щи­ки не пони­ма­ли глав­но­го: рим­ский народ был уже не тот, что в древ­но­сти (II. 120—121). Ока­зав­шись в дву­смыс­лен­ном поло­же­нии и не нахо­дя широ­кой под­держ­ки (Plut. Brut. 18), опа­са­ясь вете­ра­нов, враж­деб­но следив­ших за раз­ви­ти­ем собы­тий и гото­вых рас­пра­вить­ся с убий­ца­ми сво­его вождя, заго­вор­щи­ки не нашли ниче­го луч­ше­го, как всту­пить в пере­го­во­ры с.129 с Анто­ни­ем и Лепидом, един­ст­вен­ны­ми, кто обла­дал в этот момент реаль­ной вла­стью. На такой шаг мож­но было решить­ся толь­ко в пол­ной рас­те­рян­но­сти и при отсут­ст­вии пла­на дей­ст­вий. Он мог при­ве­сти к пол­но­му тор­же­ству Анто­ния, ему дей­ст­ви­тель­но каза­лось, что судь­бы Рима уже в его руках. Анто­ний отве­тил, что даст ответ на пред­ло­же­ния заго­вор­щи­ков через день.

Утром 17 мар­та кон­сул Анто­ний собрал сенат в хра­ме Тел­лус, боги­ни Зем­ли. Храм нахо­дил­ся вбли­зи дома Анто­ния, и тот избрал его с тем рас­че­том, чтобы сена­то­ры ока­за­лись как мож­но даль­ше от Капи­то­лия, опор­но­го пунк­та заго­вор­щи­ков. Тол­пы вете­ра­нов собра­лись меж­ду Капи­то­ли­ем и хра­мом Тел­лус. Это зре­ли­ще заста­ви­ло тре­пе­тать мно­гих из тех, кто вче­ра посмел пуб­лич­но одоб­рить дей­ст­вия заго­вор­щи­ков. «Во вре­мя Либе­ра­лий кто из сена­то­ров мог не прий­ти в сенат? … Даже, когда мы при­шли, раз­ве мог­ли мы сво­бод­но выска­зать свое мне­ние? И раз­ве не сле­до­ва­ло преж­де ото­гнать вете­ра­нов, при­шед­ших воору­жен­ны­ми, все­ми воз­мож­ны­ми спо­со­ба­ми, в то вре­мя как у нас не было ника­кой защи­ты?» — так опи­сы­вал Цице­рон это зна­ме­ни­тое заседа­ние сена­та (Cic. Ad Att. XIV. 14. 2).

При таких усло­ви­ях пла­ны тех, кто еще вче­ра меч­тал пре­дать память тира­на про­кля­тию и объ­явить его дея­тель­ность и пре­об­ра­зо­ва­ния неза­кон­ны­ми, ока­за­лись постро­ен­ны­ми на пес­ке. Заго­вор­щи­ки даже не посме­ли явить­ся на заседа­ние, их отсут­ст­вие было крас­но­ре­чи­вым фак­том. Гроз­ный шум тол­пы вете­ра­нов делал речь кон­су­ла осо­бен­но убеди­тель­ной, дово­ды — неот­ра­зи­мы­ми. Отсут­ст­во­ва­ло един­ство и в