История Рима.

Книга четвертая
Революция.

с.122 95

Новое зда­ние, воз­двиг­ну­тое Гаем Грак­хом, рух­ну­ло с его смер­тью. Его гибель, как и убий­ство его бра­та, была преж­де все­го лишь актом мести; но для вос­ста­нов­ле­ния преж­не­го строя было очень важ­но, что в тот момент, когда была под­готов­ле­на поч­ва для монар­хии, лич­ность монар­ха была устра­не­на. В дан­ном слу­чае это было тем более важ­но, что после гибе­ли Грак­ха и кро­ва­вой рас­пра­вы, учи­нен­ной Опи­ми­ем, в Риме не оста­лось нико­го, кто счи­тал бы себя в раве даже попы­тать­ся занять осво­бо­див­ше­е­ся место, будь то ввиду сво­его род­ства с погиб­шим гла­вою государ­ства или ввиду сво­их лич­ных спо­соб­но­стей. Гай не оста­вил потом­ства, а сын Тибе­рия умер в юно­ше­ском воз­расте. Во всей так назы­вае­мой народ­ной пар­тии нель­зя было даже назвать кого-либо, кто мог бы ее воз­гла­вить. Грак­хов­ская кон­сти­ту­ция похо­ди­ла на кре­пость без комен­дан­та; сте­ны и гар­ни­зон были невреди­мы, но не было коман­дую­ще­го, и не было нико­го, кто желал бы занять пусту­ю­щее место, нико­го, кро­ме толь­ко что сверг­ну­то­го пра­ви­тель­ства.

Так и слу­чи­лось. После смер­ти Гая Грак­ха, не оста­вив­ше­го наслед­ни­ков, власть сена­та вос­ста­но­ви­лась как бы сама собой. Это про­изо­шло тем более есте­ствен­но, что власть сена­та не была фор­маль­но упразд­не­на три­бу­ном, она была лишь фак­ти­че­ски сведе­на к нулю чрез­вы­чай­ны­ми меро­при­я­ти­я­ми Грак­ха. Одна­ко оши­боч­но усмат­ри­вать в этой рестав­ра­ции лишь про­стое воз­вра­ще­ние государ­ст­вен­ной маши­ны в ста­рую, заез­жен­ную и рас­ша­тан­ную колею, по кото­рой она дви­га­лась в тече­ние сто­ле­тий. Вся­кая рестав­ра­ция все­гда явля­ет­ся в то же вре­мя и рево­лю­ци­ей, в дан­ном же слу­чае про­изо­шла рестав­ра­ция не столь­ко преж­ней систе­мы управ­ле­ния, сколь­ко преж­них пра­ви­те­лей. Оли­гар­хия яви­лась в новом воору­же­нии; она при­сво­и­ла себе доспе­хи сверг­ну­той тира­нии. Сенат одер­жал победу над Грак­хом с.123 с помо­щью его соб­ст­вен­но­го ору­жия и в даль­ней­шем стал пра­вить, сохра­няя в основ­ном грак­хов­скую кон­сти­ту­цию, но, конеч­но, с зад­ней мыс­лью если не совер­шен­но ее уни­что­жить в свое вре­мя, то во вся­ком слу­чае осно­ва­тель­но очи­стить ее от эле­мен­тов, дей­ст­ви­тель­но враж­деб­ных пра­вя­щей ари­сто­кра­тии.

96 Реак­ция сна­ча­ла отра­зи­лась глав­ным обра­зом на поло­же­нии отдель­ных лиц. При­го­вор по делу Пуб­лия Попи­лия был кас­си­ро­ван, и Пуб­лий вер­нул­ся из изгна­ния (633) [121 г.]. На при­вер­жен­цев Грак­ха обру­ши­лись судеб­ные про­цес­сы; напро­тив, попыт­ка народ­ной пар­тии при­влечь Луция Опи­мия по окон­ча­нии сро­ка его кон­суль­ских пол­но­мо­чий к суду и осудить его за государ­ст­вен­ную изме­ну раз­би­лась о сопро­тив­ле­ние пра­ви­тель­ст­вен­ной пар­тии (634) [120 г.]. Для это­го пра­ви­тель­ства рестав­ра­ции харак­тер­но, что ари­сто­кра­тия посте­пен­но ста­ла про­яв­лять боль­ше поли­ти­че­ско­го бла­го­ра­зу­мия. Гай Кар­бон — неко­гда союз­ник Грак­хов — дав­но изме­нил свои убеж­де­ния и толь­ко что дока­зал свое усер­дие и при­год­ность, высту­пив в защи­ту Опи­мия. Тем не менее он оста­вал­ся в гла­зах ари­сто­кра­тии пере­беж­чи­ком. Когда демо­кра­ты воз­буди­ли про­тив него такое же обви­не­ние, как про­тив Опи­мия, пра­ви­тель­ство охот­но допу­сти­ло его паде­ние. Очу­тив­шись вне обе­их пар­тий и пред­видя свою неиз­беж­ную гибель, Кар­бон лишил себя жиз­ни. Итак, дея­те­ли реак­ции дей­ст­во­ва­ли в пер­со­наль­ных вопро­сах как чисто­кров­ные ари­сто­кра­ты. Зато реак­ция, вна­ча­ле ниче­го не пред­при­ни­мая про­тив раздач хле­ба, про­тив обло­же­ния про­вин­ции Азии, про­тив грак­хов­ской орга­ни­за­ции суда при­сяж­ных, не толь­ко щади­ла купе­че­ство и сто­лич­ный про­ле­та­ри­ат, но и пре­взо­шла самих Грак­хов в сво­ем ста­ра­нии угож­дать этим силам и осо­бен­но про­ле­та­ри­а­ту; это же име­ло место при вне­се­нии зако­нов Ливия. Так посту­па­ли пото­му, что грак­хов­ская рево­лю­ция еще дол­го нахо­ди­ла отклик в серд­цах совре­мен­ни­ков и обе­ре­га­ла тво­ре­ние Грак­ха; а глав­ное — охра­на и под­держ­ка инте­ре­сов купе­че­ства и, во вся­ком слу­чае, чер­ни в дей­ст­ви­тель­но­сти пре­крас­но согла­со­ва­лись с выго­да­ми самой ари­сто­кра­тии; послед­ней при этом при­хо­ди­лось жерт­во­вать толь­ко обще­ст­вен­ным бла­гом. От всех тех меро­при­я­тий Грак­ха, кото­рые были про­веде­ны им в инте­ре­сах обще­ст­вен­ной поль­зы, т. е. от самой луч­шей, но, есте­ствен­но, и наи­ме­нее попу­ляр­ной части его зако­но­да­тель­ства, ари­сто­кра­тия отка­за­лась.

Преж­де все­го и с наи­боль­шим успе­хом реак­ция обру­ши­лась на самый гран­ди­оз­ный замы­сел Грак­ха — урав­не­ние в пра­вах сна­ча­ла ита­ли­ков и рим­ских граж­дан, а затем жите­лей про­вин­ций и ита­ли­ков. Уни­что­жив таким путем раз­ли­чие меж­ду толь­ко власт­ву­ю­щи­ми и толь­ко под­чи­нен­ны­ми, меж­ду толь­ко потреб­ля­ю­щи­ми и толь­ко с.124 трудя­щи­ми­ся граж­да­на­ми государ­ства, Гракх наде­ял­ся раз­ре­шить соци­аль­ный вопрос посред­ст­вом эми­гра­ции; она долж­на была быть про­веде­на в таких обшир­ных раз­ме­рах и в таком систе­ма­ти­че­ском виде, как нико­гда в исто­рии. Со всем оже­сто­че­ни­ем и злоб­ным упрям­ст­вом, свой­ст­вен­ны­ми стар­че­ско­му бес­си­лию, вос­ста­нов­лен­ная оли­гар­хия опять навя­зы­ва­ла новой эпо­хе прин­цип отжив­ших поко­ле­ний: Ита­лия долж­на оста­вать­ся гос­под­ст­ву­ю­щей стра­ной во всем мире, а Рим — гос­под­ст­ву­ю­щим горо­дом в Ита­лии. Еще при жиз­ни Грак­ха ита­лий­ским союз­ни­кам было отка­за­но в рав­но­пра­вии, а про­тив гран­ди­оз­ной идеи замор­ской коло­ни­за­ции пред­при­ня­та была очень энер­гич­ная ата­ка, кото­рая послу­жи­ла бли­жай­шей при­чи­ной гибе­ли Грак­ха. После его смер­ти пра­ви­тель­ст­вен­ная пар­тия без труда откло­ни­ла про­ект вос­ста­нов­ле­ния Кар­фа­ге­на, хотя отдель­ные уже роздан­ные там участ­ки оста­лись у их вла­дель­цев. Одна­ко пра­ви­тель­ству не уда­лось поме­шать демо­кра­ти­че­ской пар­тии осно­вать подоб­ную коло­нию в дру­гом месте: во вре­мя заво­е­ва­ний по ту сто­ро­ну Альп, нача­тых Мар­ком Флак­ком, 97 там была осно­ва­на в 636 г. [118 г.] коло­ния Нар­бон (Нар­бон­на). Эта самая древ­няя из граж­дан­ских общин в замор­ских вла­де­ни­ях Рима уце­ле­ла, несмот­ря на мно­го­крат­ные напад­ки пра­ви­тель­ст­вен­ной пар­тии и даже пря­мое пред­ло­же­ние сена­та упразд­нить ее. Она суще­ст­во­ва­ла дол­гое вре­мя, веро­ят­но бла­го­да­ря под­держ­ке заин­те­ре­со­ван­но­го рим­ско­го купе­че­ства. Но за этим исклю­че­ни­ем, не имев­шим в силу сво­ей еди­нич­но­сти боль­шо­го зна­че­ния, пра­ви­тель­ству уда­лось пре­кра­тить разда­чу земель вне пре­де­лов Ита­лии.

В том же духе был раз­ре­шен и вопрос об ита­лий­ских государ­ст­вен­ных зем­лях. Мысль Гая об учреж­де­нии коло­ний в Ита­лии, осо­бен­но в Капуе, была отверг­ну­та; посколь­ку неко­то­рые из них уже были осно­ва­ны — коло­ни­стов рас­пу­сти­ли. Уце­ле­ла толь­ко неболь­шая тарент­ская коло­ния: новый город Неп­ту­ния отныне суще­ст­во­вал рядом с преж­ним гре­че­ским горо­дом. Все зем­ли, роздан­ные поми­мо орга­ни­за­ции коло­ний, оста­лись у полу­чив­ших их; огра­ни­че­ния прав их вла­дель­цев, введен­ные Грак­хом в инте­ре­сах обще­ст­вен­но­го бла­га — наслед­ст­вен­ная арен­да и неот­чуж­дае­мость участ­ков, — были отме­не­ны еще Мар­ком Дру­зом. Что каса­ет­ся тех государ­ст­вен­ных земель, кото­рые еще про­дол­жа­ли нахо­дить­ся во вла­де­нии част­ных лиц по пра­ву окку­па­ции и в боль­шин­стве сво­ем состо­я­ли из земель, заня­тых лати­на­ми, и из земель, остав­лен­ных за вла­дель­ца­ми на осно­ва­нии грак­хов­ско­го мак­си­му­ма, то пра­ви­тель­ство реши­ло окон­ча­тель­но закре­пить их за преж­ни­ми окку­пан­та­ми и устра­нить воз­мож­ность их разда­чи в буду­щем. Прав­да, из этих земель пред­по­ла­га­лось в первую оче­редь выкро­ить 36000 новых кре­стьян­ских с.125 участ­ков, обе­щан­ных Дру­зом. Одна­ко пра­ви­тель­ство укло­ни­лось от зада­чи разыс­кать необ­хо­ди­мые для этих раздач сот­ни тысяч юге­ров ита­лий­ских государ­ст­вен­ных земель. Коло­ни­за­ци­он­ный закон Ливия уже сослу­жил свою служ­бу, и пра­ви­тель­ство вти­хо­мол­ку сда­ло его в архив. Толь­ко неболь­шая коло­ния Ско­ла­ций (Squil­la­ce) веро­ят­но, осно­ва­на в силу это­го зако­на.

Зато на осно­ва­нии зако­на, про­веден­но­го по пору­че­нию сена­та три­бу­ном Спу­ри­ем Тори­ем, была упразд­не­на в 635 г. [119 г.] комис­сия по разде­лу земель, а на окку­пан­тов государ­ст­вен­ных земель была воз­ло­же­на упла­та пода­ти в неиз­мен­ном раз­ме­ре; доход с нее пошел в поль­зу сто­лич­ной чер­ни, им, по-види­мо­му, частич­но покры­ва­лись рас­хо­ды по разда­че хле­ба. Более ради­каль­ные пред­ло­же­ния — быть может, уве­ли­че­ние норм разда­чи хле­ба — были откло­не­ны бла­го­ра­зум­ным три­бу­ном Гаем Мари­ем. Спу­стя 8 лет (643) [111 г.] был сде­лан послед­ний шаг: новое народ­ное поста­нов­ле­ние¹ осво­бо­ди­ло окку­пи­ро­ван­ные государ­ст­вен­ные зем­ли от упла­ты пода­ти и обра­ти­ло их в част­ную соб­ст­вен­ность окку­пан­тов. Кро­ме того было поста­нов­ле­но, что в буду­щем недо­пу­сти­мо заня­тие государ­ст­вен­ных земель част­ны­ми лица­ми, эти зем­ли долж­ны сда­вать­ся в арен­ду или оста­вать­ся обще­ст­вен­ны­ми паст­би­ща­ми. В послед­нем слу­чае для пра­ва поль­зо­ва­ния паст­би­щем был уста­нов­лен очень низ­кий мак­си­мум в 10 штук круп­но­го и 50 штук мел­ко­го скота, для того чтобы круп­ные ското­вла­дель­цы фак­ти­че­ски не вытес­ня­ли мел­ких. В этих разум­ных меро­при­я­ти­ях заклю­ча­ет­ся офи­ци­аль­ное при­зна­ние вред­ных резуль­та­тов преж­ней систе­мы окку­па­ции государ­ст­вен­ных земель, впро­чем, дав­но отме­нен­ной (I, 754). К сожа­ле­нию, эти меры были при­ня­ты лишь тогда, когда преж­няя систе­ма уже успе­ла отнять у 98 государ­ства почти все его зем­ли. Таким обра­зом рим­ская ари­сто­кра­тия забо­ти­лась о сво­их инте­ре­сах, обра­тив в свою част­ную соб­ст­вен­ность все государ­ст­вен­ные зем­ли, кото­рые еще оста­ва­лись в ее руках. Одно­вре­мен­но она задоб­ри­ла так­же ита­лий­ских союз­ни­ков: прав­да, она не пре­до­ста­ви­ла им прав соб­ст­вен­но­сти на заня­тые ими, в част­но­сти их муни­ци­паль­ной ари­сто­кра­ти­ей, государ­ст­вен­ные зем­ли, но она оста­ви­ла за ними в пол­ном объ­е­ме пра­ва, уста­нов­лен­ные их при­ви­ле­ги­я­ми. Про­тив­ная пар­тия ока­зы­ва­лась в затруд­ни­тель­ном поло­же­нии, пото­му что по важ­ней­шим мате­ри­аль­ным вопро­сам инте­ре­сы ита­ли­ков были диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­ны инте­ре­сам сто­лич­ной демо­кра­тии. Ита­ли­ки даже всту­пи­ли в сво­его рода союз с рим­ским пра­ви­тель­ст­вом и иска­ли в сена­те защи­ты от край­них замыс­лов рим­ских дема­го­гов и нахо­ди­ли ее.

с.126 Пра­ви­тель­ство рестав­ра­ции успеш­но труди­лось над иско­ре­не­ни­ем тех бла­гих зачат­ков, кото­рые были зало­же­ны в грак­хов­ской кон­сти­ту­ции. Но оно было совер­шен­но бес­по­мощ­но про­тив враж­деб­ных ему сил, про­буж­ден­ных Грак­хом не в инте­ре­сах обще­ст­вен­но­го бла­га. За сто­лич­ным про­ле­та­ри­а­том оста­ва­лось пра­во кор­мить­ся за счет государ­ства. Сенат мирил­ся так­же с тем, что при­сяж­ные выби­ра­лись из среды купе­че­ства, как ни тяго­ти­ло это ярмо луч­шую и самую гор­дую часть ари­сто­кра­тии. Это были позор­ные путы для ари­сто­кра­тии, но мы не видим с ее сто­ро­ны серь­ез­ных попы­ток осво­бо­дить­ся от них. Закон Мар­ка Эми­лия Скав­ра от 632 г. [122 г.], по край­ней мере под­чер­ки­вав­ший кон­сти­ту­ци­он­ные огра­ни­че­ния изби­ра­тель­ных прав воль­ноот­пу­щен­ни­ков, был в тече­ние дол­гих лет един­ст­вен­ной, очень роб­кой попыт­кой сенат­ско­го пра­ви­тель­ства сно­ва обуздать сво­его тира­на — чернь. Лишь через 17 лет после введе­ния всад­ни­че­ских судов (648) [106 г.] кон­сул Квинт Цепи­он внес зако­но­про­ект о воз­вра­ще­нии судеб­ных функ­ций сена­то­рам. Этот зако­но­про­ект обна­ру­жил тай­ные стрем­ле­ния пра­ви­тель­ства, но вме­сте с тем он послу­жил мери­лом его дей­ст­ви­тель­ной силы, когда шла речь не о рас­хи­ще­нии государ­ст­вен­ных земель, а о мере, затра­ги­ваю­щей инте­ре­сы вли­я­тель­но­го сосло­вия: зако­но­про­ект про­ва­лил­ся².

Пра­ви­тель­ству не уда­лось отде­лать­ся от неудоб­ных соучаст­ни­ков его вла­сти. Эти меры лишь пор­ти­ли доб­рые отно­ше­ния пра­вя­щей ари­сто­кра­тии с купе­че­ст­вом и про­ле­та­ри­а­том, отно­ше­ния, кото­рые и без того нико­гда не были искрен­ни­ми. Купе­че­ство и про­ле­та­ри­ат пони­ма­ли, что все уступ­ки дела­ют­ся сена­том про­тив воли, под дав­ле­ни­ем стра­ха. Не свя­зан­ные проч­но с сена­том ни при­зна­тель­но­стью, ни мате­ри­аль­ны­ми инте­ре­са­ми, оба сосло­вия были гото­вы слу­жить любой вла­сти, кото­рая дала бы им бо́льшие или хотя бы те же выго­ды, и поль­зо­ва­лись вся­ким удоб­ным слу­ча­ем, чтобы доса­ждать сена­ту и тор­мо­зить его дея­тель­ность.

Таким обра­зом рестав­ра­ция про­дол­жа­ла пра­вить, сле­дуя жела­ни­ям и взглядам леги­тим­ной ари­сто­кра­тии, но вме­сте с тем сохра­няя государ­ст­вен­ные учреж­де­ния и спо­со­бы тира­нии. Ее власть не толь­ко опи­ра­лась на те же силы, что и власть Грак­ха, но была столь же шат­кой, даже, пожа­луй, еще более шат­кой. Она была силь­на, когда в сою­зе с чер­нью раз­ру­ша­ла вполне 99 целе­со­об­раз­ные учреж­де­ния. Но она была совер­шен­но бес­силь­на при столк­но­ве­ни­ях с улич­ны­ми с.127 бан­да­ми и инте­ре­са­ми купе­че­ства. Ари­сто­кра­тия сиде­ла на осво­бо­див­шем­ся троне с нечи­стой сове­стью и про­ти­во­ре­чи­вы­ми надеж­да­ми, она была озлоб­ле­на про­тив учреж­де­ний сво­его государ­ства, но была неспо­соб­на занять­ся пре­об­ра­зо­ва­ни­ем их по како­му-нибудь обду­ман­но­му пла­ну. Она была нере­ши­тель­на в сво­их дей­ст­ви­ях и в сво­ем без­дей­ст­вии за исклю­че­ни­ем того, что каса­лось ее соб­ст­вен­ных мате­ри­аль­ных инте­ре­сов; она явля­лась оли­це­тво­ре­ни­ем веро­лом­ства по отно­ше­нию к соб­ст­вен­ной пар­тии и к пар­тии враж­деб­ной, оли­це­тво­ре­ни­ем внут­рен­не­го про­ти­во­ре­чия, само­го жал­ко­го бес­си­лия, само­го гру­бо­го свое­ко­ры­стия, непре­взой­ден­ным образ­цом дур­но­го управ­ле­ния.

Ина­че и быть не мог­ло. Вся нация и в первую оче­редь выс­шие сосло­вия нахо­ди­лись в состо­я­нии духов­но­го и мораль­но­го упад­ка. Конеч­но, и до эпо­хи Грак­хов ари­сто­кра­тия не бли­ста­ла талан­та­ми, и ска­мьи сена­та запол­ня­лись трус­ли­вым и раз­вра­щен­ным ари­сто­кра­ти­че­ским сбро­дом. Одна­ко там все же заседа­ли Сци­пи­он Эми­ли­ан, Гай Лелий, Квинт Метелл, Пуб­лий Красс, Пуб­лий Сце­во­ла и мно­го дру­гих ува­жае­мых и даро­ви­тых людей, и при неко­то­рой снис­хо­ди­тель­но­сти мож­но было утвер­ждать, что сенат соблюдал меру в неспра­вед­ли­во­сти и извест­ные при­ли­чия в дур­ном управ­ле­нии. Эта ари­сто­кра­тия была сверг­ну­та, затем сно­ва вос­ста­нов­ле­на; с тех пор на ней лежа­ло про­кля­тие рестав­ра­ции. Если преж­де ари­сто­кра­тия управ­ля­ла с гре­хом попо­лам, не встре­чая более ста лет сколь­ко-нибудь серь­ез­но­го сопро­тив­ле­ния, то кри­зис, подоб­но мол­нии в тем­ную ночь, осве­тил про­пасть, зия­ю­щую у ее ног. Мож­но ли удив­лять­ся, что с тех пор пра­вя­щая ста­рая знать все­гда про­яв­ля­ла озлоб­ле­ние, а когда хва­та­ло муже­ства, то и насто­я­щий террор; что пра­ви­те­ли, сомкнув свои ряды в спло­чен­ную пар­тию, рас­прав­ля­лись с наро­дом еще несрав­нен­но кру­че, чем преж­де; что сно­ва на пер­вый план, как в худ­шие вре­ме­на пат­ри­ци­а­та, выдви­ну­лась семей­ная поли­ти­ка и, напри­мер, четы­ре сына и (веро­ят­но) два пле­мян­ни­ка Квин­та Метел­ла, не гово­ря уже о зятьях и т. д., люди за одним-един­ст­вен­ным исклю­че­ни­ем совер­шен­но ничтож­ные и выдви­нув­ши­е­ся отча­сти имен­но бла­го­да­ря сво­ей огра­ни­чен­но­сти, в тече­ние пят­на­дца­ти лет (631—645) [123—109 гг.]все дости­га­ли долж­но­сти кон­су­ла и удо­ста­и­ва­лись, за исклю­че­ни­ем одно­го, три­ум­фаль­ных поче­стей? Чем боль­ше наси­лия и жесто­ко­сти про­яв­лял ари­сто­крат в борь­бе с пар­ти­ей про­тив­ни­ка, тем боль­ше был почет ему; насто­я­ще­му ари­сто­кра­ту про­ща­лись все пре­ступ­ле­ния и все позор­ные дея­ния. Отно­ше­ния меж­ду пра­вя­щи­ми и управ­ля­е­мы­ми толь­ко тем отли­ча­лись от отно­ше­ний меж­ду вою­ю­щи­ми сто­ро­на­ми, что в этой войне не при­зна­ва­лось меж­ду­на­род­ное пра­во. К сожа­ле­нию, было вполне понят­но, что если ста­рая ари­сто­кра­тия биче­ва­ла народ плетьми, то с.128 реста­ври­ро­ван­ная ари­сто­кра­тия при­пас­ла для него скор­пи­о­ны. Ари­сто­кра­тия вер­ну­лась к вла­сти, но не сде­ла­лась ни умней, ни луч­ше. Нико­гда еще во всей рим­ской исто­рии не было сре­ди ари­сто­кра­тии тако­го пол­но­го отсут­ст­вия государ­ст­вен­ных и воен­ных талан­тов, как в эту эпо­ху рестав­ра­ции, в пери­од меж­ду грак­хов­ской рево­лю­ци­ей и рево­лю­ци­ей Цин­ны.

В этом отно­ше­нии пока­за­тель­на фигу­ра тогдаш­не­го кори­фея сенат­ской пар­тии Мар­ка Эми­лия Скав­ра. Про­ис­хо­дя из очень знат­ной, но небо­га­той семьи, он вынуж­ден был опи­рать­ся на свои недю­жин­ные даро­ва­ния. Он достиг долж­но­сти кон­су­ла (639) [115 г.], затем цен­зо­ра (645) [109 г.], дол­гое вре­мя был прин­цеп­сом сена­та и 100 поли­ти­че­ским ора­ку­лом сво­его сосло­вия. Он уве­ко­ве­чил свое имя сво­и­ми ора­тор­ски­ми и лите­ра­тур­ны­ми выступ­ле­ни­я­ми, а так­же тем, что воз­двиг неко­то­рые из зна­чи­тель­ней­ших государ­ст­вен­ных постро­ек седь­мо­го сто­ле­тия. Одна­ко при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии все его про­слав­лен­ные подви­ги сво­дят­ся к тому, что в каче­стве пол­ко­во­д­ца он добил­ся в Аль­пах несколь­ких деше­вых побед, а в каче­стве государ­ст­вен­но­го дея­те­ля про­вел закон об изби­ра­тель­ном пра­ве и о борь­бе про­тив рос­ко­ши, кото­рый был столь же деше­вым три­ум­фом над рево­лю­ци­он­ным духом вре­ме­ни. Насто­я­щий же его талант заклю­чал­ся в том, что, будучи покла­ди­стым и про­даж­ным, как любой почтен­ный сена­тор, он умел, одна­ко, лов­ко изво­ра­чи­вать­ся, когда дело ста­но­ви­лось рис­ко­ван­ным. Глав­ным же обра­зом он умел, поль­зу­ясь сво­ей вну­ши­тель­ной и почтен­ной внеш­но­стью, разыг­ры­вать перед пуб­ли­кой роль Фаб­ри­ция. В воен­ном деле встре­ча­лись в виде исклю­че­ния талант­ли­вые офи­це­ры из выс­ших кру­гов ари­сто­кра­тии. Но, как общее пра­ви­ло, ари­сто­крат, преж­де чем стать во гла­ве армии, наско­ро вычи­ты­вал из гре­че­ских воен­ных руко­водств и из рим­ских лето­пи­сей кое-какие сведе­ния, необ­хо­ди­мые для раз­го­во­ров о воен­ном деле, а по при­бы­тии в лагерь в луч­шем слу­чае пере­да­вал дей­ст­ви­тель­ное коман­до­ва­ние офи­це­ру незнат­но­го про­ис­хож­де­ния с испы­тан­ны­ми даро­ва­ни­я­ми и испы­тан­ной скром­но­стью. Дей­ст­ви­тель­но, если несколь­ко сто­ле­тий назад рим­ский сенат похо­дил на собра­ние царей, то потом­ки этих царей недур­но разыг­ры­ва­ли роль прин­цев. Но теперь без­дар­но­сти этой реста­ври­ро­ван­ной зна­ти вполне соот­вет­ст­во­ва­ло ее поли­ти­че­ское и мораль­ное ничто­же­ство. В рели­гии (к это­му мы еще вер­нем­ся), как в зер­ка­ле, отра­зи­лась глу­бо­кая нрав­ст­вен­ная испор­чен­ность этой эпо­хи; вся внеш­няя исто­рия рас­смат­ри­вае­мой эпо­хи так­же свиде­тель­ст­ву­ет о пол­ной несо­сто­я­тель­но­сти рим­ской зна­ти. Это один из важ­ней­ших момен­тов этой эпо­хи. Но если бы у нас и не было этих свиде­тельств, то длин­ный ряд отвра­ти­тель­ней­ших пре­ступ­ле­ний, совер­шен­ных пред­ста­ви­те­ля­ми выс­ше­го рим­ско­го обще­ства, явля­ет­ся доста­точ­ной харак­те­ри­сти­кой его глу­бо­ко­го паде­ния.

с.129 Управ­ле­ние, внут­рен­нее и внеш­нее, с