с.121 Советская историография восходит корнями к достижениям русской и мировой науки. До 1917 г. два раздела русского исторического знания — медиевистика и славяноведение — занимали ведущее место в мировой исторической науке. В развитии их задающаяся роль принадлежала Московской и Петербургской научным школам. Московская школа П. Г. Виноградова — А. Н. Савина — Д. М. Петрушевского разработала методологию и социально-экономическую проблематику с.122 медиевистики, а школа В. И. Ламанского — аналогичные вопросы славяноведения, Петербургская школа Н. И. Кареева и И. М. Гревса наряду с вопросами методологии и аграрной истории изучала идеологию и культуру средневековья. Именно эти школы выработали научные подходы, обеспечили преемственность в исследовании фундаментальных проблем и подготовке кадров высокой компетентности. В сущности, указанные школы в значительной степени определили научные интересы советских медиевистов и славистов.
В Пермский университет традиции Московской и Петербургской научных школ были привнесены плеядой молодых талантливых историков — Б. Л. Богаевским, А. И. Вольдемарасом, Б. Д. Грековым, А. П. Дьяконовым, Б. В. Казанским, В. Э. Крусманом, Н. П. Оттокаром, А. В. Шмидтом и др. Это были представители последней генерации русской дореволюционной гуманитарной интеллигенции. Им присущи знание древних и четырех основных европейских языков, глубокая источниковедческая подготовка, энциклопедическая эрудиция в специальных и общенаучных знаниях. Как исследователи первые историки Пермского университета сложились в атмосфере переоценки историографических установок XIX в., в том числе либерально-прогрессистских, чей сциентизм нередко подчинял исторический процесс какой-либо ведущей концептуальной идее. На рубеже двух веков в методологии истории и историографии господствующим общеевропейским течением было так называемое критическое направление, изучавшее историческую реальность в целом, с учетом всех ее фактов, без предвзятого обобщения. Таким образом, веяния эпохи, незаурядность исторического дарования первых ученых нашего университета обусловили становление традиций научной объективности и обоснованности учебного и научного процессов на историческом факультете.
Первые античники, медиевисты и слависты заложили прочные основы исторического образования на Урале, но вынуждены были в силу политической ситуации, возникшей в период гражданской войны, и структурных преобразований университета покинуть Пермь. Дальнейшая судьба их была неординарной: Б. Д. Греков — академик, славист с мировым именем, крупный общественный деятель (г. Петроград с 1921 г., затем г. Москва); Б. Л. Богаевский — знаток истории древнего мира (г. Петроград с 1922 г.); А. П. Дьяконов — крупный византинист (г. Смоленск с 1934 г.); Н. П. Оттокар — выдающийся специалист по истории западноевропейского города (г. Рим с 1919 г.).
Наряду с крупными учеными из плеяды первых пермских историков вышли незаурядные политические деятели. Так, профессор А. с.123 Вольдемарас как ученый и политик состоялся в Литве, где в ноябре 1918 г. возглавил первое национальное правительство партии «национального прогресса». Он представлял Литовскую республику на Парижской мирной конференции (1919 г.). В 1926—1929 гг. Л. Вольдемарас вновь избран премьер-министром и министром иностранных дел Литвы. Политическую деятельность А. Вольдемарас совмещал с научной и преподавательской работой. После присоединения Литвы в 1940 г. к Советскому Союзу он был репрессирован и погиб в 1942 г.
Исследовательская деятельность первых специалистов по истории древнего мира и средних веков изучена в 1966 г. Е. С. Богословским1, чьи научные интересы сложились в Пермском университете при изучении трудов и деятельности. Б. Л. Богаевского, А. В. Шмидта, а позднее — под влиянием выдающегося египтолога М. Э. Матье. Но анализ и оценка работ некоторых медиевистов, в частности Н. П. Оттокара, В. Э. Крусмана, осталась вне поля зрения Е. С. Богословского. Между тем труд профессора Н. П. Оттокара «Опыты по истории французских городов в средние века»2 вызвал интерес научной общественности. Крупные историки 20-х гг. (М. Н. Покровский, П. Клименко, А. Вульфиус) достойно оценили неординарность его исследования, но считали, что Оттокар отрицает теорию коммунальных революций О. Тьерри, Ф. Гизо, Ф. Минье. Позднее этой же точки зрения придерживался знаток советской историографии О. Л. Вайнштейн.
Думается, историографическая версия о Н. П. Оттокаре как абсолютном противнике теории коммунальных революций неточна. Дело в том, что он исследовал только специфику коммунального развития ранних римских и епископальных центров северной Франции, которые своими устоями были связаны с античной традицией. «На почве старой городской культуры, — отмечал автор, — никогда не могла заглохнуть мысль о “городской жизни”»3. Профессор Оттокар доказал, что в Камбрэ, Нуайоне, Бовэ, Суассоне, Санлисе не исчезло представление об исконной обособленности и объединенности городского мира. Своеобразие становления коммунального строя в древних римских и епископальных городах было обусловлено, по мнению ученого, объединительной ролью сеньоров. На основе наблюдений Н. П. Оттокара можно полагать, что в период формирования городов еще не был исчерпан позитивный исторический потенциал сеньоров, а следовательно, изначальный антагонизм между горожанами и феодалами не был закономерен для ранних северо-французских центров. с.124 Таким образом, Н. П. Оттокар отстаивал идею многообразия путей становления коммун, а не только через коммунальные революции. В сущности, он не отрицал, а дополнил и развил концепцию выдающихся французских ученых о становлении города. Научные заслуги Н. П. Оттокара у нас не были признаны в силу идеологических шаблонов.
Во-вторых, своеобразие древнеримских и епископальных городов северной Франции Н. П. Оттокар видел в единстве, а не в дуализме их топографической структуры, когда древний римский муниципальный центр, укрепленная резиденция епископа, с одной стороны, и собственно городское поселение преимущественно ремесленно-купеческого характера — с другой, составляли неразрывное целое. Следовательно, Н. П. Оттокар выдвигал идею реальной целостности городского поселения раннего периода. Целостность жизни раннего города выражалась в логической связи пределов публичной компетенции его с пределами города. Например, булла 988 г. городу Нуайону подтверждала судебную власть епископа пределами города, а не только резиденции4. Н. П. Оттокар доказал в противовес мнению Л. Лобанда, Т. Буржена, А. Пиренна несостоятельность теории городского дуализма (urbs — suburbium) применительно к старым городам. Ошибка сторонников дуализма была обусловлена путаницей в терминологии источников и неточностью их толкования, что устранил ученый. Полемизируя с А. Пиренном, Н. П. Оттокар заметил, что теория городского дуализма подтверждается фактами истории городов, возникших в X—XI вв. на торговых путях. Именно в позднем городе в отличие от древних центров городская жизнь и право родились в пригородном поселении, преимущественно торговом (suburbium)5. В позднем городе торгово-ремесленный центр феодального начала доминировал над древнеримским центром. Иначе, Оттокар считает присущим поздно развивающимся городам дуализм как топографический, так и правовой.
В-третьих, определяющую черту коммуны Оттокар видел не в степени концентрации публичных функций в одних руках (сеньора или магистрата), а в единстве социально-психологической жизни в пределах города. «Коммуна, — писал Н. П. Оттокар, — не есть определенная форма городской конституции. В понятие “коммунального” входит единственно признак ассоциативности, способности к коллективному действию и коллективной солидарности»6. Признак ассоциативности не предвещал пределов политической автономии города, с.125 объема его прав и вольностей. Например, коммунальная юрисдикция г. Нуайона была ограничена изъятием личного и территориального пределов в силу церковного иммунитета, что, однако, не разрушало ассоциативной солидарности горожан. Показателем последней являлась общеадминистративная, фискальная, особенно широкая судебная компетенция коммунальных магистратов. Известно, что тяготение к полной юрисдикции было связано со средневековым представлением о юстиции как главной форме власти. Таким образом, в основу определения городского самоуправления Н. П. Оттокар положил закономерности не только социально-экономической и правовой жизни, но и социальной психологии, факторы которой учитываются только сейчас.
В-четвертых, исходя из целостного восприятия города (целое преобладает над частями) Н. П. Оттокар рассматривал политическое устройство его как совокупность всех сторон жизни: степень объединенности города, распределения власти в нем, пределы компетенции субъектов власти, соотношение и взаимоотношение различных городских сил. Как писал исследователь, историку нужно учитывать все превратности «конъюнктуры феодального мира», в том числе внешнеполитические факторы7. Такой подход позволит «уловить динамику реальной жизни и историческую природу отношений»8. Это можно понять в духе основных принципов школы «Анналов» — реконструкция и обобщение исторических процессов, если только они полноценны, передают колорит времени, из которого процессы изъяты.
В-пятых, сравнивая объем и пределы функционирования прав и компетенции сеньора и коммуны в ранних городах, Н. П. Оттокар пришел к отрицанию господствующего в науке вывода о том, что однотипность социально-экономических условий порождает схожесть политико-правовой структуры. На примере Суассона и Санлиса он доказал, что действовавшая в них единая коммунальная хартия была порождением принципиально различных исторических ситуаций, уровней социально-экономического развития. Политическое устройство городов зависело от всей суммы конкретных факторов и фактов. Следовательно, во взглядах Н. П. Оттокара отражена мысль М. Вебера о некоторой условности всякой генерализации.
Наконец, основным приемом изучения исторических процессов явился индивидуально-синтетический, близкий к индивидуализирующему методу исторических дисциплин Г. Риккерта. Такой прием обусловил структуру работы, в которой каждому из пяти городов (Камбрэ, Нуайон, Бовэ, Суассон, Санлис) посвящена глава. Использование с.126 этого метода позволило ученому полностью реконструировать особенности каждого города, избежать шаблонов теории городов.
В целом монография Н. П. Оттокара, несмотря на перегруженность фактическим материалом, не утратила научного значения, ее основные положения способствовали. развитию теории возникновения городов. Методологическая рефлексия ученого, постулат непредвзятости к концептуальным стереотипам актуальны для сегодняшнего дня истории.
Другой крупный медиевист, знаток эпохи Возрождения и Просвещения, В. Э. Крусман9 проработал в Пермском университете 5 лет (1917—1922). Он умер в расцвете творческих сил.
Зрелость интересов ученого в этот период проявилась в осмыслении роли науки в жизни общества, периодизации истории и места в ней первой мировой войны и Октябрьской революции. Уже в 1918 г. В. Э. Крусман расценивал оба события как веху в периодизации истории10. Важнейшим последствием Октября ученый считал развитие небывалой энергии масс: «первым делом поражают массы, которые этой революцией приведены в движение»11. Но тогда же ученый увидел трагедию Октября в том, «что активную роль в массе играет меньшинство… что огромными массами удачно управляют единичные личности»12. Иначе, В. Э. Крусман не исключал возможность узурпации власти у народа. Оценки свершившейся революции, данные профессором В. Э. Крусманом, говорят о широте и глубине его подходов к историческим явлениям.
Актуальность сохраняют взгляды В. Э. Крусмана на соотношение интересов общества и науки. Ученый справедливо полагал, что зависимость науки от меры «заинтересованности в ней» господствующей части общества и всего общественного уклада обусловливает развитие в большей мере прикладных ее черт13, а не фундаментальных — этого барометра научно-технического прогресса и коренных принципов культуры. Неразвитость истории как науки, с точки зрения В. Э. Крусмана, определялась зависимостью от общества, от очередных его нужд14.
Проецируя мысли ученого начала века на сегодняшний день, можно утверждать, что условия и принципы развития истории и общественных наук мало изменились. Будучи зависимыми от командно-административной системы, история и общественные науки идеологически обосновали ее принципы и структуру. И если сегодня общественное мнение «кричит» о «белых пятнах» истории, то это нужно с.127 расценивать не как упрек истории, а как только характеристику ее положения в нашем обществе. С поворотом нашего общества к общечеловеческим ценностям, изменением подходов к развитию науки история приблизится к Истине.
Первым профессором-славистом в Пермском университете был А. И. Коссовский, проработавший в нем с 1918 г. по 1924 г. В 1924 г. он уехал в Польшу, оптировав польское подданство. За время работы в университете ученый читал общие курсы по истории славян, спецкурсы по позднесредневековой Польше, гуситскому движению.
Научные интересы А. И. Коссовского были сосредоточены на истории Польши и Сербии, исследовании общественных отношений, культуры и идеологии XIV—XVI вв. Профессиональная научная активность А. И. Коссовского в Пермском университете проявилась во всей полноте. Он написал ряд крупных работ: «Общественный строй древней Польши в новой польской историографии», «Общественные отношения в эпоху Стефана Душана», «Заселение Волыни в XVI в. в связи с развитием фольварков и татарскими опустошениями», в том числе основной труд — «Религиозно-философские воззрения Анджея Фрича-Моджевского, польского писателя XVI в.»15, к сожалению, оставшихся в рукописи, но не сохранившихся в архиве, что не позволяет их проанализировать и оценить.
Обобщая уровень научных поисков в области древности, медиевистики, славистики на начальном этапе существования Пермского университета, следует подчеркнуть профессионализм исследований, проявившийся в актуальности как конкретно-исторической, так и методологической проблематики, в глубине изучения аспектов тем, в развитии уже сложившихся историографических концепций и внесении в них незаурядных идей. Плодотворность научной жизни была обусловлена высоким уровнем научной подготовки, компетентностью, независимостью методологической рефлексии той плеяды историков.
К сожалению, преемственность лучших исследовательских традиций была нарушена политической ситуацией 20-х гг., вызвавшей отъезд специалистов из Перми, и закрытием в 1930 г. историко-филологического факультета, восстановленного только в 1941 г.
Дефицит кадров до середины 50-х гг. тормозил научную активность факультета в интересующей нас области. Подготовка специалистов по истории древнего мира, средних веков, славянских стран отличается наукоемкостью и трудоемкостью, поэтому возможна только в крупных центрах науки и образования, где сложилась преемственность традиций научных школ. Типичными для этих специалистов с.128 должны быть широкие специальные и языковые познания. В настоящее время кафедра истории древнего мира и средних веков, образованная в сентябре 1974 г., укомплектована профессионалами, прошедшими научную подготовку в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова, Московском государственном педагогическом университете им. В. И. Ленина, Институте славяноведения и балканистики АН СССР. Почти 85,7 % состава кафедры имеют ученую степень доктора или кандидата исторических наук, что питает надежду на ее эффективную научную жизнь.
Изучением источниковедческого и историографического аспектов истории древнего мира интенсивно занимается В. Д. Неронова. В 50-х — 60-х гг. она исследовала гуситское движение и, в частности, опубликовала статью об Общине чешских братьев16. Позже В. Д. Неронова создала учебное пособие «Введение в историю древнего мира»17, ряд глав которого, посвященных характеристике изученности в советской историографии таких кардинальных тем, как состояние производительных сил, организация общественного производства, территориальная община, классы и сословия, рабство, типы государства и некоторые другие, носит исследовательский характер. В течение последних двух десятилетий В. Д. Неронова сосредоточила внимание на изучении советской историографии проблем эксплуатации рабочей силы в древнем мире. В ходе этой работы она опубликовала три статьи18 и одну небольшую монографию в виде учебного пособия по спецкурсу19, а также подготовила к изданию рукопись монографии «Формы эксплуатации в древнем мире в зеркале советской историографии». Признанием научного авторитета В. Д. Нероновой является ее участие в качестве соавтора и соредактора в основанном на синхронной периодизации коллективном труде «История древнего мира»20.
Изучение общественной структуры древних обществ и применявшихся в них форм эксплуатации традиционно является ключевым в советской историографии древнего Востока и античности. Приоритетность этой проблемы задана принципами классового подхода марксистской историографии. Думается, что историография всегда отражает общественную мысль эпохи, особенно политическую и философскую. Поэтому, оценка и переосмысление методологической концепции древних обществ без идеологических стереотипов, в частности, определение их социальной принадлежности — научно-актуальная задача. В. Д. Нероновой впервые предпринята попытка исследовать историографическую традицию указанной проблемы за последние 74 года.
В концепцию общественной структуры древних обществ и форм с.129 эксплуатации в них В. Д. Неронова внесла существенные коррективы. Во-первых, в противовес догматической двухклассовой модели древних обществ, построенной на идеологических шаблонах о примате классовых интересов в общественных процессах, она развила идею Е. М. Штаерман о многообразии классов-сословий непосредственных производителей. Такой подход позволяет воссоздать историческую реальность, неповторимость древних обществ, в которых ограниченно во времени и пространстве развивалось классическое рабство. Так называемое «широкое» толкование класса рабов, по имению В. Д. Нероновой, не подтверждается объективной исторической действительностью.
Во-вторых, она выделила критерии содержания понятий «сословие рабов» и «класс рабов»21, что помогло найти место каждой социальной категории в общественном производстве. В соотношении сословия рабов и класса рабов в производстве древнего мира определяющим был статус сословия рабов, у которых совпадала их классовая и сословная принадлежность. Именно статус и формы эксплуатации класса-сословия рабов, как считает автор, обусловили «господство рабовладельческого способа производства в древности»22, ибо служили ориентиром в смене форм эксплуатации других групп тружеников. Следовательно, В. Д. Неронова — приверженец рабовладельческой концепции древних обществ. Отсюда негативная оценка взглядов В. П. Илюшечкина на характер древних обществ. Но в дискусс