Женщины в ремесленных мастерских Помпей.
с.69 Античное общество в целом, и древнеримское в частности, как известно, было весьма сложным и помимо сословно-классовой структуры включало различные объединения и группы. Помимо общины (civitas), самой крупной ячейки у древних римлян, вся общественно-политическая, производственная, духовная, религиозная жизнь человека протекала внутри более мелких социальных групп: в семейно-родовой организации, в религиозных и профессиональных коллегиях, называвшихся collegium, collegium sodalicium, sodalitas, partes, а также в мелких кружках и компаниях друзей среди amici и necessitudines. Именно эти малые социальные группы образовывали непосредственно данную для античного общества реальность, внутри и, как правило, под контролем которых протекала деятельность и жизнь древнего римлянина, где совместно принимались решения и исполнялись планы и намерения.
Женщины в древнеримском государстве, при всех особенностях и своеобразии их положения, также неизбежно включались в различные коллективы или группы античного общества. Однако их место и роль в этой с.70 микромножественной структуре не были однозначными и постоянными, они менялись вместе с развитием древнеримского общества, вызывая и изменение морально-психологического климата вокруг их положения.
В древнеримской традиции женщина не мыслилась вне замкнутых рамок фамилии, где протекала вся ее жизнь. Внутри фамилии, основной хозяйственной ячейки общества, жизнь мужчины и женщины существенно различалась по роду занятий, объекту трудовой деятельности, формам времяпрепровождения, нормам поведения. Это ясно сформулировано Колумеллой: «Домашний труд был уделом матроны, потому что отцы семейств возвращаются к домашним пенатам от общественной деятельности, отложив все заботы, будто для отдыха» (Col., XII, praef.).
На женщине в семье лежало немало обязанностей. Долгое время в ее обязанности входила выпечка хлеба для домочадцев, пока его производство не переместилось в хлебопекарные мастерские (Plin.
Связь моральных достоинств женщины именно с домашним ткачеством была с давних пор глубоко укоренена в сознании римлян. Когда в лагере воинов, осаждавших в 509 г. до н. э. Ардею, сын Тарквиния Гордого и его друзья решили проверить, чем в их отсутствие занимаются жены, и внезапно возвратились в Рим, то они, по преданию, застают невестку царя в царском дворце, коротавшую ночь во хмелю, с венками на шее (Ovid. Fast., II, с.71 738—
| После спешат к Лукреции в дом: ее видят за прялкой, А на постели ее мягкая шерсть в коробах. Там, при огне небольшом, свой урок выпрядали служанки, И поощряла рабынь голосом нежным она: «Девушки, девушки, надо скорей послать господину Плащ, для которого шерсть нашей прядется рукой…» |
| (Пер. Ф. Петровского) |
Тит Ливий, излагая легенду о Лукреции, в другой жанрово-стилевой традиции, существенно сократив ее и переставив многие акценты, тем не менее счел необходимым сохранить тот же контраст. Тарквиний и его спутники «застают Лукрецию занятой и в позднюю ночь пряжей шерсти среди служанок, работавших при огне в одном из внутренних покоев, — не то что царские невестки, которые предстали перед ними за роскошным пиром, окруженные сверстницами-подругами» (Liv., I, 57, 9).
Тарквиний Гордый в римской традиции — воплощение тирании, произвола, жестокости, олицетворенное зло и полная противоположность нравственным представлениям о римском республиканском строе. В легенде условному образу злодея соответствует и негативно поданный условный образ женщины из его семьи, которому противостоит нравственно безупречный образ Лукреции, безвинная гибель которой и послужила поводом для изгнания царей из Рима и установления республики. В приведенных отрывках обработка шерсти, прядение и ткачество предстают как сущностная черта хозяйственной деятельности и быта фамилии, характеризующая также атмосферу моральной чистоты ее женских представительниц. Для читателей времени Августа и Тита Ливия ткачество оставалось, по-видимому, наиболее внятным и точным символом идеализированного староримского семейного уклада и нравственной чистоты женщины-хозяйки.
Эти взгляды накладывались и на современную им действительность. Тибулл умоляет возлюбленную оставаться ему верной, чистой (casta) и в его отсутствие проводить время за прялкой в окружении старых женщин (Tibul., I, 3, 83—
Эти сведения ясно указывают на нравственную роль домашнего прядения и ткачества в жизни древних римлян. Такая оценка этого ремесла выросла из реальных условий длительного функционирования его на женской половине дома или непосредственно в спальне матроны, т. е. в замкнутом кругу чисто женского коллектива, в который не было доступа посторонним мужчинам. В замкнутом натуральном хозяйстве работа спорилась во многом потому, что при патриархальном рабстве хозяйка и рабыни участвовали в одном общем производственном процессе.
Однако сведения, содержащиеся в перечисленных выше источниках, не следует воспринимать как реальное отражение положения дел и образа жизни женщин в городских фамилиях. Как мы видели, упоминания о домашнем прядении и ткачестве у римских авторов неизменно носили назидательно-нравственный характер. Поскольку «древнеримская мораль всегда имела своим образцом правила и обычаи предков»1, явления современной жизни до́лжно было неизменно соотносить с прошлым. Реальная жизнь в большинстве произведений римской художественной литературы развивается на фоне идеального представления о принципах и нормах морали, черпаемого из легенд об общине предков, и современная жизнь как бы проецируется на этот фон2.
Такой строй мыслей и чувств существовал в Риме, как и во всяком полисе, искони и обусловливал многое как в жизни, так и в литературном творчестве3. Жена, независимо от ее реального поведения, сплошь да рядом по традиции фигурирует в литературных эпитафиях как женщина редкостной чистоты (rarae castitatis)4. Но образ матроны, погруженной в домашнее ткачество, — все же ретроспективный для I в. н. э. Колумелла, один из римских писателей той поры, считал участие матроны в домашнем с.73 труде непременным и с горечью отмечал, что все это было в прошлом, на памяти отцов. А в современной ему действительности, сетует он, «большинство матрон настолько утопают в роскоши и безделии, что не считают даже достойным брать на себя заботу об обработке шерсти, а изготовленные дома одежды вызывают у них презрительное отношение» (Col., XII, praef.).
В конце республики и в первые века империи шло развитие товарного производства, приведшее к увеличению количества ремесленных мастерских во всех без исключения отраслях. Домашнее производство оказалось вытесненным или существенно ограниченным, изменились в нем место и роль женщины. Это коснулось и уже упоминавшегося хлебопекарного ремесла5 и ремесел, связанных с обработкой шерсти6. Как правило, в трудовом процессе подобных мастерских, кроме женщин, были заняты теперь ремесленники-мужчины. О новом, смешанном составе мастерских можно судить и по изображению с.74 праздника весталий на стенах одной из помпейских хлебопекарен, где среди юных эротов присутствует и юная нимфа, и по эпиграфическому материалу, который содержит мужские и женские имена7. Интересно, что среди персонала пекарен часть работников, в том числе и женщины, не были членами фамилии хозяина мастерской и не принадлежали владельцу, а трудились за плату, по найму, о чем ясно свидетельствуют счета поденной оплаты, открытые в Помпеях8. В ситуации, когда не хватало рабочих рук, владельцы мастерских охотно прибегали к найму женщин, умевших выпекать хлеб.
Включение женщин в состав персонала мастерской на условиях поденной оплаты наблюдается и в различных предприятиях по переработке шерсти.
В ланифрикариях VII, 12, 17, 21 и VII, 12, 22—
Ткацкое производство по сравнению с другими шерстоделательными ремеслами недостаточно полно и точно освещено в исторической литературе, поэтому мы остановимся на нем несколько подробнее.
В Помпеях в I в. н. э. по сравнению с эпохой раннего Рима, отраженной в литературных источниках, шерстоткацкое производство практически полностью было сконцентрировано в специальных ткацких мастерских, разбросанных в различных уголках города. Помпеи издавна были центром переработки шерсти в Кампании и имели здесь развитую специализацию9. Более чем в сорока мастерских, связанных с этим ремеслом, трудились мастера различных специальностей: ланифрикарии мыли и чистили шерсть, инфекторы ее красили, а оффекторы подновляли краски на полинявших одеждах, фуллоны изготавливали сукна, а коактилиарии — войлок.
Остатки ткацких станков и грузил, а также надписи, сообщающие об обработке шерсти, стоимости проданных одежд, даты продажи или начала их изготовления (CIL, с.75 IV, 9108, 1392, 9109 и др.), оставленные на стенах помещений, позволяют насчитать пять подобных мастерских10.
Коллектив ремесленников трудился там, где было удобно разместить большую группу ткачей и прях и где было достаточно света в течение всего дня. Чаще всего для этого отводили перистили (как, например, в домах VI, 13, 9; VII, 4, 57; IX, 12, 1—
В трудовом процессе в связи с товарным производством помимо традиционного женского персонала стали широко использовать и ремесленников-мужчин. Греческие и латинские имена женщин и мужчин, фигурирующие в эпиграфических источниках из ткацких мастерских: Виталия, Флорентина, Амариллис, Януария, Геракла, Мария, Лалаге, Дамалис, Баптис, Дорис, Геласте, Сальвила и еще одно имя, которое полностью не читается (CIL, IV, 1493—
Надписи из помпейских мастерских проясняют и картину разделения труда между мужчинами и женщинами. Имена женщин сопровождаются здесь терминами: pensum, stamen, trama, subtemen (CIL, IV, 1507), которые в целом обозначали количество шерсти, выданной для работы, а также изготовленные нити. Ясно, что женщины были пряхами, а мужчины — ткачами. И те и другие были уже не участниками неспешного домашнего производства, а членами трудового коллектива с жесткими нормами выработки (CIL, IV, 1507, 8387, 10645), диктуемыми товарным производством.
Высокий уровень развития ткацкого производства был характерен и для других районов древнеримского государства. Так, в Сенте, в центральной Галлии, было также обнаружено большое количество грузил для ткацких станков и несколько рельефов II в. н. э., на одном из которых изображена продажа одежд в лавке, а на другом — изготовление этих одежд в мастерской, причем мужчина сидит за ткацким станком, а женщина обрабатывает шерсть14. Воспроизведенный на рельефе процесс говорит о существовании и в провинциях товарного производства в шерстоткацком ремесле, подобного помпейскому. В трудовом коллективе, занятом шерстоткачеством и обработкой шерсти, к I в. н. э., как ранее и в хлебопекарном с.77 ремесле, на место женщины-хозяйки пришли ремесленники-специалисты мужчины, а женщины или совсем были вытеснены из производства, или лишь частично сохранили свое место в трудовом процессе.
Эти кардинальные изменения в производстве, несомненно, наложили отпечаток на стиль жизни, облик, бытовое положение женщин-прях древнего Рима и на отношение к ним в обществе. Производственная ситуация это лишь одна сторона проблемы. Важная сама по себе, она в то же время позволяет углубить и скорректировать выводы об особенностях социально-психологической и историко-культурной жизни римского общества того времени. Дело в том, что до определенной поры старинные обычаи и ретроспективно восстанавливаемые нормы, вообще все то, что называлась «нравами предков», были не только изжитой противоположностью, но и органичной составной частью реальной действительности. Лишь вместе они образовывали ту особую конкретную историческую среду, в которой протекала жизнь римлянина и которая характеризовалась, в частности, упадком домашнего ткачества в повседневной практике и стремлением восстановить его на уровне идеала и нормы. Уходя из жизни как производство, домашнее ткачество оставалось в ней как идеальный нравственный образ и ценность.
Отмеченное выше сообщение Светония о том, что Август ходил в одежде «только домашнего изготовления, сработанной сестрой, женой, дочерью или внучками», сам факт, что биограф специально упоминает об этом обстоятельстве, указывает на исключительность подобной ситуации в высших социальных слоях этой эпохи. Зная «реставраторские» тенденции Августа в области идеологической политики, нетрудно догадаться, в чем состоял пропагандистский смысл этого демонстративного жеста — противопоставить патриархальные нравы, якобы царившие в его семье, и домашнее ткачество как их наглядное с.78 выражение распущенности, царившей в других семьях, где одежд дома не ткали. Известный по тому же Светонию и другим источникам моральный облик Ливии и, особенно, Юлии тоже не оставляет сомнения в том, что домашнее прядение и ткачество и связанная с ним моральная поза были для семьи Августа чистой цитатой из Тита Ливия, театральным действием, призванным утвердить то, чего давно нет. Но в то же время на кого-то ведь этот жест был рассчитан и рассчитан с целью вызвать не комический или театральный, а жизненный, нравственный, вполне реальный эффект.
В политике Августа и в самых различных областях всегда ощущается тонкое и точное знание общественных взглядов и настроений. И если он на глазах у всех возрождал в своей семье домашнее ткачество, значит он знал, что это импонирует очень многим, что не один pater familias хотел бы видеть женщин своей семьи за этим занятием, что домашнее ткачество, следовательно, не пустая выдумка, «просто то, чего нет», а существует как ценность для общественного сознания, ценность, жившая до тех пор, пока жива была вся консервативная аксиология, восходившая к порядкам старой римской гражданской общины.
Теперь посмотрим, каково же было место работников ремесленных мастерских и прежде всего женщин,