ЦИЦЕРОН И АНТИЧНАЯ РИТОРИКА

с.7 Совре­мен­но­му чело­ве­ку труд­но пред­ста­вить и понять, какое зна­че­ние име­ла для антич­но­сти куль­ту­ра крас­но­ре­чия и каким поче­том оно поль­зо­ва­лось. Новое вре­мя, вре­мя рево­лю­ций и пар­ла­мент­ской борь­бы, зна­ло нема­ло выдаю­щих­ся ора­то­ров, память о них сохра­ня­лась надол­го, но нико­гда в новое вре­мя не при­хо­ди­лось обо­зна­чать целый лите­ра­тур­ный пери­од име­нем вели­ко­го ора­то­ра, как обо­зна­ча­ем мы в рим­ской лите­ра­ту­ре I в. до н. э. име­нем Цице­ро­на.

Чтобы оце­нить это исклю­чи­тель­ное зна­че­ние ора­тор­ско­го сло­ва в древ­но­сти, сле­ду­ет преж­де все­го вспом­нить, что вся куль­ту­ра Гре­ции и Рима — осо­бен­но по срав­не­нию с нашей — в боль­шой сте­пе­ни была куль­ту­рой уст­но­го, а не пись­мен­но­го сло­ва. Кни­ги были руко­пис­ные, книг было мало, мно­гое при­хо­ди­лось заучи­вать наизусть, и люди хра­ни­ли люби­мые сочи­не­ния поэтов и про­за­и­ков не на пол­ках, а в памя­ти. Сти­хи Вер­ги­лия и пери­о­ды Цице­ро­на оди­на­ко­во рас­счи­та­ны не на чте­ние гла­за­ми, а на про­из­не­се­ние вслух. Даже исто­ри­че­ские сочи­не­ния, даже фило­соф­ские трак­та­ты, даже науч­ные иссле­до­ва­ния писа­лись преж­де все­го для гром­ко­го чте­ния. Выска­зы­ва­лось пред­по­ло­же­ние, что антич­ность вовсе не зна­ла чте­ния «про себя»: даже наедине с собою люди чита­ли кни­ги вслух, наслаж­да­ясь зву­ча­щим сло­вом. Поэто­му нетруд­но понять, какое зна­че­ние для раз­ви­тия худо­же­ст­вен­но­го сти­ля антич­ной лите­ра­ту­ры име­ло крас­но­ре­чие — жанр, в кото­ром зву­ча­щее сло­во цари­ло пол­но­власт­нее все­го.

Далее, сле­ду­ет пом­нить, что антич­ность до само­го позд­не­го вре­ме­ни не зна­ла бел­ле­три­сти­ки в нашем смыс­ле сло­ва: худо­же­ст­вен­ной про­зы с вымыш­лен­ным зани­ма­тель­ным сюже­том. Если чита­тель искал зани­ма­тель­но­сти, он брал­ся за исто­рию, за мифо­ло­гию, за опи­са­тель­ную гео­гра­фию и есте­ство­зна­ние — кни­ги о даль­них стра­нах и дико­вин­ках при­ро­ды; если же чита­тель искал худо­же­ст­вен­но­сти, он брал­ся за поэтов, а из про­за­и­ков — преж­де все­го за ора­то­ров. Таким обра­зом, речи Демо­сфе­на и Цице­ро­на оста­ва­лись источ­ни­ка­ми худо­же­ст­вен­но­го наслаж­де­ния даже для тех чита­те­лей, кото­рые не зна­ли и не дума­ли, когда, зачем и о чем эти речи были про­из­не­се­ны.

Нако­нец — и это важ­нее все­го — в обще­ст­вен­ной жиз­ни антич­ных государств крас­но­ре­чие игра­ло неиз­ме­ри­мо более важ­ную роль, чем в новое вре­мя. Древ­ность не зна­ла пред­ста­ви­тель­ной систе­мы прав­ле­ния, власть в государ­стве при­над­ле­жа­ла толь­ко тем чле­нам пра­вя­ще­го сосло­вия, кото­рые явля­лись в сенат, и толь­ко тем граж­да­нам, кото­рые тол­пи­лись на пло­ща­ди народ­но­го собра­ния; и обра­ща­ясь к ним лич­но, хоро­ший ора­тор одной выра­зи­тель­ной речью мог решаю­щим обра­зом повли­ять на государ­ст­вен­ную поли­ти­ку. с.8 В наше вре­мя эта роль все более пере­хо­дит от уст­ных речей к печат­ным ста­тьям, и все чаще при­хо­дит­ся слы­шать с три­бу­ны речи, напи­сан­ные в фор­ме ста­тьи и читае­мые по запис­ке; в древ­но­сти же, напро­тив, даже если речь не пред­на­зна­ча­лась к про­из­не­се­нию и изда­ва­лась пись­мен­но, как пам­флет, она береж­но сохра­ня­ла все при­зна­ки сти­ля и жан­ра уст­ной речи. Обще­ст­вен­ную роль игра­ли не толь­ко речи в сена­те и в народ­ном собра­нии — «сове­ща­тель­ные», по антич­ной тер­ми­но­ло­гии, — но и речи тор­же­ст­вен­ные и судеб­ные. Тор­же­ст­вен­ные речи на празд­не­стве или чест­во­ва­нии очень часто выли­ва­лись в декла­ра­цию поли­ти­че­ской про­грам­мы, а судеб­ные речи обыч­но исполь­зо­ва­лись, чтобы све­сти поли­ти­че­ские сче­ты с про­тив­ни­ком, обви­нив его в зло­употреб­ле­нии вла­стью или опо­ро­чив как част­ное лицо.

Лег­ко понять, что боль­ше все­го про­сто­ра для раз­ви­тия крас­но­ре­чия пре­до­став­лял демо­кра­ти­че­ский строй. И дей­ст­ви­тель­но, два пери­о­да наи­боль­ше­го рас­цве­та антич­но­го крас­но­ре­чия при­бли­зи­тель­но сов­па­да­ют с дву­мя пери­о­да­ми боль­шо­го подъ­ема рабо­вла­дель­че­ской демо­кра­тии. В Гре­ции это V—IV вв. до н. э., в Афи­нах — вре­мя от Перик­ла до Демо­сфе­на; в Риме это I в. до н. э., вре­мя Цице­ро­на.

Афин­ская демо­кра­тия V—IV вв. поро­ди­ла целую пле­яду слав­ных ора­то­ров, име­на кото­рых с неиз­мен­ным поче­том упо­ми­на­ют­ся у Цице­ро­на. Вели­ким ора­то­ром счи­та­ли Феми­сток­ла, осно­ва­те­ля афин­ско­го могу­ще­ства; о Перик­ле гово­ри­ли, что его речь подоб­на гро­мам и мол­ни­ям; гла­ша­тай про­сто­на­ро­дья Кле­он и идео­лог ари­сто­кра­тии Фера­мен оста­ви­ли свои име­на в исто­рии атти­че­ско­го крас­но­ре­чия. Прав­да, все их речи оста­лись неза­пи­сан­ны­ми, и потом­ки мог­ли о них судить лишь по пре­да­нию или в луч­шем слу­чае по той вели­ко­леп­ной речи, кото­рую Фукидид в сво­ей «Исто­рии» вла­га­ет в уста Перик­ла. Пер­вым ора­то­ром, кото­рый стал запи­сы­вать свои речи, счи­тал­ся Анти­фонт, совре­мен­ник Фера­ме­на. Зато сле­дую­щие поко­ле­ния, ряд вели­ких ора­то­ров IV в., уже вошли в лите­ра­ту­ру с писа­ны­ми реча­ми. Пер­вым в этом ряду сто­ит Лисий, при­знан­ный обра­зец про­стоты и изя­ще­ства; затем — Исо­крат, «отец крас­но­ре­чия», сам почти не высту­пав­ший пуб­лич­но, но оста­вив­ший мно­го писа­ных речей и вос­пи­тав­ший мно­го талант­ли­вых уче­ни­ков; и затем, уже в пору борь­бы Афин про­тив македон­ско­го наступ­ле­ния на Гре­цию — луч­шие ора­то­ры македон­ской пар­тии, бле­стя­щий Эсхин и язви­тель­ный Демад, и луч­шие ора­то­ры анти­ма­кедон­ской пар­тии, рез­кий Ликург и тон­кий Гипе­рид, во гла­ве с вели­чай­шим ора­то­ром Гре­ции — Демо­сфе­ном. Речи Демо­сфе­на были вер­ши­ной атти­че­ско­го крас­но­ре­чия, пре­кло­не­ние перед его гени­ем было все­об­щим: Цице­рон счи­тал его речи совер­шен­ст­вом, Квин­ти­ли­ан назы­вал его зако­но­да­те­лем сло­ва. Парал­лель­но с этим стре­ми­тель­ным раз­ви­ти­ем крас­но­ре­чия и под его ощу­ти­мым вли­я­ни­ем раз­ви­ва­лись и дру­гие жан­ры худо­же­ст­вен­ной про­зы. В эпи­че­ски-плав­ном исто­ри­че­ском повест­во­ва­нии Геро­до­та еще неза­мет­но при­е­мов крас­но­ре­чия; но круп­ней­ший гре­че­ский исто­рик Фукидид уже счи­тал­ся уче­ни­ком ора­то­ра Анти­фон­та; про­дол­жа­тель Фукидида Ксе­но­фонт с.9 разде­лял с Лиси­ем сла­ву сла­дост­ной про­стоты и изя­ще­ства; а два исто­ри­ка IV в., более все­го повли­яв­шие на позд­ней­шую исто­рио­гра­фию, Эфор и Фео­помп, были уче­ни­ка­ми Исо­кра­та и обра­ба­ты­ва­ли исто­ри­че­ский мате­ри­ал в соот­вет­ст­вии с его рито­ри­че­ски­ми пред­пи­са­ни­я­ми. Нако­нец, Пла­тон, вели­чай­ший из фило­со­фов, при­зна­вал­ся так­же вели­чай­шим масте­ром сло­ва, рав­ным Демо­сфе­ну («так гово­рил бы Юпи­тер, если бы стал гово­рить по-гре­че­ски», — пишет о нем Цице­рон¹); и его уче­ник Ари­сто­тель в меру сил под­ра­жал учи­те­лю в тех сво­их напи­сан­ных для широ­кой пуб­ли­ки про­из­веде­ни­ях, кото­рые до нас не дошли, но кото­ры­ми древ­ность вос­хи­ща­лась.

В этой обста­нов­ке подъ­ема и рас­цве­та поли­ти­че­ско­го крас­но­ре­чия скла­ды­ва­лось пред­став­ле­ние демо­кра­ти­че­ской Гре­ции об иде­а­ле чело­ве­ка. Это был образ «обще­ст­вен­но­го чело­ве­ка» (ἀνὴρ πο­λιτι­κός), чело­ве­ка, спо­соб­но­го дер­жать в сво­их руках управ­ле­ние государ­ст­вом; и понят­но, что искус­ство вла­деть речью было непре­мен­ной и важ­ней­шей чер­той это­го обра­за. Гла­ша­та­я­ми это­го чело­ве­че­ско­го иде­а­ла высту­пи­ли во вто­рой поло­вине V в. до н. э. софи­сты, стран­ст­ву­ю­щие «учи­те­ля муд­ро­сти».

Софи­сти­ка V в. была очень слож­ным идей­ным явле­ни­ем, одна­ко бес­спор­но одно: несмот­ря на то, что слу­ша­те­ля­ми софи­стов сплошь и рядом были ари­сто­кра­ты, несмот­ря на то, что тео­рии софи­стов охот­но бра­ли на воору­же­ние про­тив­ни­ки демо­кра­тов, все же софи­сти­ка в целом была духов­ным дети­щем демо­кра­тии. Демо­кра­ти­че­ским было, преж­де все­го, само пред­ло­же­ние научить любо­го желаю­ще­го всем доступ­ным зна­ни­ям и этим сде­лать его совер­шен­ным чело­ве­ком — пред­ло­же­ние, кото­рым боль­ше все­го при­вле­ка­ли к себе вни­ма­ние софи­сты. Демо­кра­ти­че­ский образ мыс­лей лежал и в осно­ве тех пред­став­ле­ний о зна­нии, с кото­ры­ми высту­па­ли софи­сты: в осно­ве уче­ния об отно­си­тель­но­сти исти­ны. Как в сво­бод­ном государ­стве вся­кий чело­век име­ет пра­во судить о государ­ст­вен­ных делах и тре­бо­вать, чтобы с ним счи­та­лись, так и о любом пред­ме­те вся­кий чело­век впра­ве иметь свое мне­ние, и оно име­ет столь­ко же прав на суще­ст­во­ва­ние, как и любое дру­гое. Объ­ек­тив­ной исти­ны нет, есть толь­ко субъ­ек­тив­ные суж­де­ния о ней: чело­век есть мера всех вещей. Поэто­му нель­зя гово­рить, что одно мне­ние истин­нее дру­го­го: мож­но лишь гово­рить, что одно мне­ние убеди­тель­нее дру­го­го. Научить убеди­тель­но­сти, научить «делать сла­бое мне­ние силь­ным» — так пред­став­ля­ли свою глав­ную зада­чу софи­сты-пре­по­да­ва­те­ли. Для это­го в их рас­по­ря­же­нии были два сред­ства: диа­лек­ти­ка, искус­ство рас­суж­дать, и рито­ри­ка, искус­ство гово­рить; пер­вая обра­ща­лась к разу­му слу­ша­те­лей, вто­рая — к чув­ству. Тот, кто уме­ло вла­де­ет обо­и­ми искус­ства­ми, может пере­убедить любо­го про­тив­ни­ка и добить­ся тор­же­ства сво­его мне­ния: а в этом и заклю­ча­ет­ся цель иде­аль­но­го «обще­ст­вен­но­го чело­ве­ка», участ­ву­ю­ще­го в с.10 государ­ст­вен­ных делах. Отсюда понят­но то вни­ма­ние, с каким софи­сты зани­ма­лись тео­ри­ей крас­но­ре­чия. Про­та­гор, один из пер­вых софи­стов, счи­тал­ся изо­бре­та­те­лем «общих мест», кото­рые игра­ли такую важ­ную роль в позд­ней­шей рито­ри­ке. Гор­гий, софист с самой гром­кой сла­вой, пер­вый стал худо­же­ст­вен­но исполь­зо­вать три самые яркие рито­ри­че­ские фигу­ры — парал­ле­лизм (исо­ко­лон), анти­те­зу и созву­чие окон­ча­ний (гомойо­телев­тон); афи­няне дол­го пом­ни­ли о том неслы­хан­ном успе­хе, какой име­ли эти непри­выч­но изыс­кан­ные, зву­чав­шие почти как сти­хи, речи Гор­гия, когда он в 427 г. впер­вые при­ехал в Афи­ны из сво­ей род­ной Сици­лии. Совре­мен­ник Гор­гия Фра­си­мах пер­вым стал раз­ра­ба­ты­вать вопро­сы ора­тор­ско­го рит­ма; уче­ни­ки Гор­гия Пол и Ликим­ний зани­ма­лись вопро­са­ми ора­тор­ской лек­си­ки; млад­шие софи­сты Про­дик и Гип­пий изу­ча­ли воздей­ст­вие речи на чув­ства. Софи­стам же при­над­ле­жит раз­ра­бот­ка систе­мы учеб­ных ора­тор­ских упраж­не­ний — декла­ма­ций на задан­ные темы: отча­сти в виде речей с похва­ла­ми, пори­ца­ни­я­ми, опи­са­ни­я­ми и т. п., отча­сти в виде пре­ний по вымыш­лен­ным судеб­ным делам.

Одна­ко рас­цвет софи­сти­ки был шум­ным, но недол­гим. Воз­вы­сив­шись с подъ­емом афин­ской демо­кра­тии, она зака­ти­лась вме­сте с нею. К кон­цу V в., в ходе несчаст­ной Пело­пон­нес­ской вой­ны, несо­вер­шен­ство и внут­рен­няя про­ти­во­ре­чи­вость рабо­вла­дель­че­ской демо­кра­тии сде­ла­лись явны­ми. Ста­ло ясно, что самый разум­ный «обще­ст­вен­ный чело­век» не в силах пре­одо­леть несо­вер­шен­ства суще­ст­ву­ю­ще­го государ­ст­вен­но­го строя и дол­жен или под­чи­нить­ся ему в сво­ей прак­ти­ке, отре­шив­шись от всех иде­аль­ных устрем­ле­ний, или отка­зать­ся от вся­кой обще­ст­вен­ной дея­тель­но­сти и занять­ся само­со­вер­шен­ст­во­ва­ни­ем в узком кру­гу иска­те­лей истин­но­го бла­га. Иде­ал «обще­ст­вен­ной жиз­ни» рас­пал­ся на два вза­и­мо­ис­клю­чаю­щих поня­тия: «жизнь дея­тель­ная» (πρακ­τι­κὸς βίος) и «жизнь созер­ца­тель­ная» (θεω­ρετι­κὸς βίος). Иде­а­лом пер­вой был ритор — прак­тик и поли­тик; иде­а­лом вто­рой — фило­соф, тео­ре­тик и мыс­ли­тель. Отныне вся духов­ная жизнь антич­но­сти была заклю­че­на меж­ду эти­ми дву­мя полю­са­ми — рито­ри­кой и фило­со­фи­ей. Отно­ше­ния назван­ных куль­тур­ных иде­а­лов меня­лись: ино­гда меж­ду ними шла жесто­кая борь­ба, ино­гда наме­ча­лось при­ми­ре­ние, но борь­ба нико­гда не закан­чи­ва­лась победой одно­го из них, а при­ми­ре­ние не пре­вра­ща­лось в сли­я­ние обо­их.

Пер­вый вызов софи­сти­че­ско­му иде­а­лу един­ства фило­со­фии и рито­ри­ки был бро­шен Сокра­том. Сократ высту­пил про­тив кра­е­уголь­но­го поло­же­ния софи­стов — про­тив уче­ния об отно­си­тель­но­сти исти­ны. Для Сокра­та абсо­лют­ная исти­на суще­ст­ву­ет, она боже­ст­вен­на, она выше чело­ве­че­ских суж­де­ний, и она-то явля­ет­ся мерой всех вещей. Сле­до­ва­тель­но, рито­ри­ка бес­по­лез­на: мне­ние истин­ное сохра­нит свою силу даже без рито­ри­че­ских убеж­де­ний, а мне­ние лож­ное даже с помо­щью рито­ри­ки не усто­ит про­тив исти­ны. Эта мысль о тще­те рито­ри­ки была вос­при­ня­та, обос­но­ва­на и раз­ви­та Пла­то­ном в диа­ло­гах «Федр» и «Гор­гий» — оба диа­ло­га не раз упо­ми­на­ют­ся Цице­ро­ном. Кри­ти­ка суще­ст­ву­ю­щей рито­ри­ки с.11 пред­став­ле­на Пла­то­ном, глав­ным обра­зом, в «Гор­гии», иде­ал истин­но­го крас­но­ре­чия — в «Фед­ре». Чтобы наста­вить слу­ша­те­лей на истин­ный путь, заяв­ля­ет Пла­тон уста­ми Сокра­та, ора­тор дол­жен сам знать, что истин­но и что лож­но, что спра­вед­ли­во и что неспра­вед­ли­во, а это зна­ние доступ­но толь­ко фило­со­фу. Не вла­дея этим зна­ни­ем, ора­тор-софист, стре­мя­щий­ся к успе­ху, будет лишь идти на пово­ду у пуб­ли­ки, пота­кая ее заблуж­де­ни­ям и тем при­но­ся наро­ду не поль­зу, а вред. Рито­ри­ка не име­ет даже пра­ва назы­вать­ся нау­кой, изу­чаю­щей зако­ны речи, так как фор­ма речи не под­чи­ня­ет­ся ника­ким общим зако­нам и опре­де­ля­ет­ся толь­ко кон­крет­ным содер­жа­ни­ем речи; рито­ри­ка есть все­го лишь прак­ти­че­ское зна­ние, при­об­ре­тае­мое не изу­че­ни­ем, а опы­том. Этой ходя­чей рито­ри­ке Пла­тон про­ти­во­по­став­ля­ет истин­ное крас­но­ре­чие, осно­ван­ное на под­лин­ном зна­нии и пото­му доступ­ное толь­ко фило­со­фу. Познав сущ­ность вещей, фило­соф при­дет к пра­виль­но­му о них мне­нию, а познав при­ро­ду чело­ве­че­ских душ, он пра­виль­но вну­шит свое мне­ние душам слу­ша­те­лей. Обра­зец тако­го истин­но­го крас­но­ре­чия пред­ла­га­ет Пла­тон в том же «Фед­ре»: это зна­ме­ни­тая речь Сокра­та о люб­ви, кото­рую он про­из­но­сит, сопер­ни­чая с речью про­фес­сио­наль­но­го ора­то­ра Лисия о том же пред­ме­те, и оста­ет­ся бес­спор­ным победи­те­лем.

Сокру­ши­тель­ное выступ­ле­ние Пла­то­на про­тив рито­ри­ки было момен­том наи­выс­ше­го обост­ре­ния враж­ды меж­ду рито­ри­кой и фило­со­фи­ей. Но, как вся­кая край­ность, такое отно­ше­ние не мог­ло дер­жать­ся дол­го. В том же IV в. уже наме­ча­ют­ся тен­ден­ции к при­ми­ре­нию этих двух наук. Со сто­ро­ны рито­ри­ки на уступ­ки идет Исо­крат, со сто­ро­ны фило­со­фии — Ари­сто­тель. Они нена­виде­ли друг дру­га («стыд­но мол­чать и поз­во­лять гово­рить Исо­кра­там!» — гово­рил, по пре­да­нию, Ари­сто­тель), но объ­ек­тив­но оба стре­ми­лись к одной цели. Поэто­му не так уж неправ был Цице­рон, когда упо­ми­нал их име­на рядом.

Исо­крат был уче­ни­ком Гор­гия и пря­мым наслед­ни­ком софи­сти­че­ской обра­зо­ва­тель­ной систе­мы. Одна­ко он внес в нее самые реши­тель­ные изме­не­ния. Преж­де все­го он пол­но­стью отка­зал­ся от софи­сти­че­ских при­тя­за­ний на зна­ние всех наук. Его шко­ла дава­ла уче­ни­кам не сум­му зна­ний, а искус­ство поль­зо­вать­ся зна­ни­я­ми, ключ к чело­ве­че­ской куль­ту­ре. Поэто­му Исо­крат назы­вал себя фило­со­фом, но это сло­во он пони­мал ина­че, чем Сократ и Пла­тон. Умо­зри­тель­ная фило­со­фия была слиш­ком неудоб­на для прак­ти­че­ской жиз­ни, в кото­рой при­хо­дит­ся иметь дело не с исти­на­ми, а с мне­ни­я­ми. Поэто­му тем клю­чом к дея­тель­но­сти, каким для Пла­то­на была Исти­на, для Исо­кра­та ста­ло Сло­во. Исо­крат согла­шал­ся, что искус­ство пра­виль­но гово­рить и пра­виль­но мыс­лить еди­но, но он счи­тал, что пер­вое искус­ство долж­но под­во­дить ко вто­ро­му, а не вто­рое к пер­во­му. Он согла­шал­ся, что крас­но­ре­чие и доб­ро­де­тель долж­ны быть нераз­рыв­ны, но боль­ше рас­счи­ты­вал не на то, что доб­ро­де­тель­ный чело­век будет искать допол­не­ния сво­е­му совер­шен­ству в крас­но­ре­чии, а на то, что крас­но­ре­чи­вый чело­век будет под­креп­лять авто­ри­тет сво­ей речи авто­ри­те­том сво­ей лич­но­сти. Во всех с.12 этих суж­де­ни­ях виден искус­ный вос­пи­та­тель, при­вык­ший обду­мы­вать не толь­ко цель, но и путь к этой цели. Таким путем была для Исо­кра­та рито­ри­ка. Рито­ри­ка сто­я­ла в цен­тре его обра­зо­ва­тель­ной систе­мы, эле­мен­ты дру­гих зна­ний были толь­ко под­готов­кой к ней. Исо­крат усо­вер­шен­ст­во­вал рито­ри­че­скую тео­рию, уме­рив край­но­сти софи­сти­че­ско­го сти­ля, изгнав из про­за­и­че­ской речи слиш­ком яркие поэ­ти­че­ские сло­ва и рит­мы и выра­ботав тип про­стран­но­го и строй­но­го, в меру рит­ми­зо­ван­но­го рече­во­го пери­о­да. Его иде­а­лом была речь лег­кая и изящ­ная, кото­рую про­стой чело­век пой­мет, а зна­ток оце­нит.

Как Исо­крат пере­ра­ботал рито­ри­ку софи­стов, так Ари­сто­тель смяг­чил непри­ми­ри­мость фило­со­фии Пла­то­на. Пере­ра­ба­ты­вая иде­а­ли­сти­че­скую фило­со­фию Пла­то­на в мате­ри­а­ли­сти­че­ском направ­ле­нии, Ари­сто­тель не мог при­нять пла­то­нов­ский раз­рыв меж­ду миром чув­ст­вен­ным и миром умо­по­сти­гае­мым, меж­ду мне­ни­ем и зна­ни­ем; для него мне­ние было лишь низ­шей, под­гото­ви­тель­ной сту­пе­нью зна­ния. Это поз­во­ли­ло ему вос­ста­но­вить рито­ри­ку в пра­вах нау­ки: в его систе­ме наук рито­ри­ка ста­ла нау­кой о зако­нах мне­ния, как логи­ка — нау­кой о зако­нах зна­ния. В осно­ву рито­ри­ки были поло­же­ны поня­тия о бла­ге и спра­вед­ли­во­сти; уче­ние о дока­за­тель­ствах было раз­ра­бота­но по образ­цу логи­ки, уче­ние о воз­буж­де­нии стра­стей — по образ­цу эти­ки; уче­ние о сло­вес­ном выра­же­нии, самое важ­ное для тра­ди­ци­он­ной рито­ри­ки, ока­за­лось самым мало­важ­ным для Ари­сто­те­ля и све­лось к систе­ма­ти­за­ции при­е­мов прак­ти­че­ской (исо­кра­тов­ской) рито­ри­ки с точ­ки зре­ния глав­но­го тре­бо­ва­ния к рече­во­му сти­лю: ясно­сти. Так созда­лась строй­ная систе­ма фило­соф­ской рито­ри­ки, заме­ча­тель­ная по мастер­ству соеди­не­ния прак­ти­че­ских тре­бо­ва­ний и фило­соф­ских обос­но­ва­ний. Одна­ко эта систе­ма учи­ла ско­рее иссле­до­вать речи, чем их состав­лять, была сред­ст­вом нау­ки, а не шко­лы; поэто­му при всем ува­же­нии к име­ни Ари­сто­те­ля, его «Рито­ри­ка» почти не повли­я­ла на прак­ти­ку рито­ри­че­ско­го пре­по­да­ва­ния. Гораздо боль­шее зна­че­ние для шко­лы име­ла дея­тель­ность уче­ни­ка и про­дол­жа­те­ля Ари­сто­те­ля — Фео­ф­ра­с­та: сосре­дото­чив свое вни­ма­ние на вопро­сах сти­ля и испол­не­ния речи, широ­ко поль­зу­ясь прак­ти­че­ским опы­том Исо­кра­та и его тра­ди­ции, он дал в рас­по­ря­же­ние шко­лы обшир­ный и отлич­но систе­ма­ти­зи­ро­ван­ный аппа­рат рито­ри­че­ских кате­го­рий, и его сочи­не­ние «О сло­ге» (до нас не дошед­шее) ока­за­ло едва ли не самое силь­ное вли­я­ние на все после­дую­щее раз­ви­тие рито­ри­че­ской тео­рии.

Меж­ду тем, как заве­ты Пла­то­на, Ари­сто­те­ля, Исо­кра­та пере­хо­ди­ли от учи­те­лей к их уче­ни­кам, в исто­рии Гре­ции насту­па­ла новая эпо­ха: элли­низм. На Восто­ке, в стра­нах, заво­е­ван­ных Алек­сан­дром Македон­ским, вырос­ли огром­ные гре­ко-македон­ские монар­хии. Цен­тры эко­но­ми­че­ской, поли­ти­че­ской, куль­тур­ной жиз­ни сдви­ну­лись на Восток — в Алек­сан­дрию, Антио­хию, Пер­гам. Город­ские рес­пуб­ли­ки ста­рой Гре­ции начи­на­ли хиреть. Послед­ст­вия этих поли­ти­че­ских изме­не­ний не замед­ли­ли ска­зать­ся и на крас­но­ре­чии.

Древ­ность зна­ла три рода крас­но­ре­чия: поли­ти­че­ское, тор­же­ст­вен­ное и судеб­ное. Судеб­ные речи были наи­бо­лее мно­го­чис­лен­ны, с.13 но наи­ме­нее само­сто­я­тель­ны: образ­ца­ми для их тона и сти­ля слу­жи­ли или поли­ти­че­ские, или тор­же­ст­вен­ные речи. Пока Гре­ция была сво­бод­ной и силь­ной, веду­щую роль игра­ло поли­ти­че­ское крас­но­ре­чие; с упад­ком поли­ти­че­ской жиз­ни в гре­че­ских горо­дах эта роль пере­шла к тор­же­ст­вен­но­му крас­но­ре­чию. А это озна­ча­ло серь­ез­ные изме­не­ния во всей систе­ме антич­ной рито­ри­ки. В этих изме­не­ни­ях наи­боль­шую важ­ность пред­став­ля­ют два аспек­та.

Во-пер­вых, изме­нил­ся эсте­ти­че­ский иде­ал крас­но­ре­чия. Поли­ти­че­ская речь стре­мит­ся преж­де все­го убедить слу­ша­те­ля, тор­же­ст­вен­ная речь — понра­вить­ся слу­ша­те­лю. Там важ­нее все­го была сила, здесь важ­нее все­го кра­сота. И гре­че­ское крас­но­ре­чие ищет пафо­са, изыс­кан­но­сти, пыш­но­сти, блес­ка, в речах появ­ля­ют­ся ред­кие сло­ва, вычур­ные мета­фо­ры, под­черк­ну­тый ритм, ора­то­ры ста­ра­ют­ся щеголь­нуть всем арсе­на­лом школь­ных декла­ма­ций. Наи­боль­шую извест­ность сре­ди ора­то­ров ново­го сти­ля имел Геге­сий, имя кото­ро­го впо­след­ст­вии ста­ло сино­ни­мом дур­но­го вку­са. Позд­нее, когда при­ев­ша­я­ся пыш­ность ново­го сти­ля ста­ла ощу­щать­ся как упа­док крас­но­ре­чия после древ­не­го вели­чия, воз­ник­ло мне­ние, что при­чи­ной это­го упад­ка было пере­ме­ще­ние атти­че­ско­го крас­но­ре­чия на Восток, в среду изне­жен­ных жите­лей гре­че­ской Азии, усво­ив­ших тамош­ние «вар­вар­ские» вку­сы; отсюда за всем новым сти­лем закре­пи­лось наиме­но­ва­ние «ази­ан­ство». Одна­ко такое объ­яс­не­ние было невер­ным: новый стиль был под­готов­лен всем раз­ви­ти­ем клас­си­че­ско­го сти­ля — от про­стоты и скром­но­сти Лисия к богат­ству и слож­но­сти Демо­сфе­на; пере­ход от клас­си­че­ско­го сти­ля к ново­му был плав­ным и посте­пен­ным (лишь услов­но ста­ли потом свя­зы­вать этот пере­ход с име­нем фило­со­фа-ора­то­ра Демет­рия Фалер­ско­го, уче­ни­ка Фео­ф­ра­с­та); сами ора­то­ры ново­го сти­ля счи­та­ли себя истин­ны­ми наслед­ни­ка­ми атти­че­ских ора­то­ров и даже дро­би­лись на несколь­ко направ­ле­ний в зави­си­мо­сти от изби­рае­мо­го клас­си­че­ско­го образ­ца. Так, одни ста­ра­лись под­ра­жать сухой отчет­ли­во­сти Лисия («руб­ле­ный слог»: сам Геге­сий счи­тал себя про­дол­жа­те­лем Лисия), дру­гие вос­про­из­во­ди­ли плав­ную про­стран­ность Исо­кра­та («наду­тый слог»), третьи — напря­жен­ную выра­зи­тель­ность Демо­сфе­на. Впро­чем, это послед­нее направ­ле­ние, цен­тром кото­ро­го был Родос, обыч­но не при­чис­ля­ли к ази­ан­ству и выде­ля­ли в осо­бую родос­скую шко­лу, про­ме­жу­точ­ную меж­ду ази­ан­ским и атти­че­ским крас­но­ре­чи­ем: об этом поста­рал­ся Цице­рон, кото­рый сам учил­ся на Родо­се и не хотел, чтобы его настав­ни­ков позо­ри­ли име­нем ази­ан­цев.

Во-вто­рых, повы­си­лось зна­че­ние тео­ре­ти­че­ских пред­пи­са­ний для крас­но­ре­чия. Если в поли­ти­че­ском крас­но­ре­чии содер­жа­ние и постро­е­ние речи цели­ком исхо­дит из непо­вто­ри­мой кон­крет­ной обста­нов­ки, то содер­жа­ние тор­же­ст­вен­ных речей все­гда более одно­об­раз­но и, сле­до­ва­тель­но, лег­че под­да­ет­ся пред­ва­ри­тель­но­му рас­че­ту. Поэто­му рито­ри­че­ская тео­рия, зара­нее рас­счи­ты­ваю­щая все воз­мож­ные типы и ком­би­на­ции ора­тор­ских при­е­мов, ока­зы­ва­ет­ся в выс­шей сте­пе­ни необ­хо­ди­мой ора­то­ру. Начи­на­ет­ся уси­лен­ная раз­ра­бот­ка тео­ре­ти­че­ской систе­мы рито­ри­ки, суще­ст­ву­ю­щие поло­же­ния и пред­пи­са­ния умно­жа­ют­ся новы­ми и новы­ми, с.14 клас­си­фи­ци­ру­ют­ся на раз­ные лады, дости­га­ют небы­ва­лой дроб­но­сти и тон­ко­сти, ста­ра­ясь охва­тить все воз­мож­ные слу­чаи ора­тор­ской прак­ти­ки. Выс­шим дости­же­ни­ем рито­ри­че­ской тео­рии эпо­хи элли­низ­ма была систе­ма «нахож­де­ния», раз­ра­ботан­ная Гер­ма­го­ром око­ло середи­ны II в. до н. э.: Гер­ма­гор сумел све­сти все мно­го­об­ра­зие судеб­ных казу­сов и соот­вет­ст­ву­ю­щих им моти­вов в речах к еди­ной схе­ме видов и раз­но­вид­но­стей («ста­ту­сов»), необы­чай­но раз­ветв­лен­ной и слож­ной, но логич­ной, точ­ной и ясной. Совре­мен­ни­ки и потом­ки пори­ца­ли его педан­ти­че­скую мелоч­ность, застав­ляв­шую пред­у­смат­ри­вать даже слу­чаи, заве­до­мо нере­аль­ные, но при­зна­ва­ли удоб­ство и поль­зу его систе­ма­ти­ки. В этих и подоб­ных клас­си­фи­ка­ци­ях и разде­ле­ни­ях тео­ре­ти­кам при­хо­ди­лось, разу­ме­ет­ся, опи­рать­ся на опыт логи­ки как клас­си­че­ской ари­сто­телев­ской, так и позд­ней­шей, уси­лен­но раз­ра­ба­ты­вае­мой сто­и­ка­ми. Следы стои­че­ских вли­я­ний часто замет­ны в сохра­нив­ших­ся до нас остат­ках элли­ни­сти­че­ской рито­ри­ки; одна­ко пре­уве­ли­чи­вать их зна­че­ние не сле­ду­ет, ни о каком глу­бо­ком вли­я­нии фило­со­фии на рито­ри­ку это­го вре­ме­ни гово­рить не при­хо­дит­ся. Ско­рее напро­тив, элли­ни­сти­че­ская рито­ри­ка все даль­ше отстра­ня­ет­ся от фило­соф­ских инте­ре­сов. Воз­во­дя свое про­ис­хож­де­ние к Исо­кра­ту, вос­при­няв от него культ сло­ва и заботу о кра­со­те речи, элли­ни­сти­че­ские шко­лы все более и более отхо­ди­ли от исо­кра­тов­ско­го гума­ни­сти­че­ско­го иде­а­ла, все более и более сосре­дото­чи­ва­лись на искус­стве сло­ва в ущерб искус­ству мыс­ли. В этих рито­ри­че­ских шко­лах посте­пен­но выра­ба­ты­вал­ся тот тип рито­ра-крас­но­бая, ремес­лен­ни­ка сло­ва, спо­соб­но­го гово­рить обо всем, не зная ниче­го, кото­рый стал впо­след­ст­вии таким рас­про­стра­нен­ным и навле­кал насмеш­ки луч­ших писа­те­лей эпо­хи Рим­ской импе­рии.

При таком состо­я­нии рито­ри­ки труд­но было ожи­дать серь­ез­но­го сбли­же­ния меж­ду рито­ри­кой и фило­со­фи­ей. Прав­да, внешне отно­ше­ния меж­ду ними смяг­чи­лись. Из четы­рех фило­соф­ских школ, делив­ших власть над ума­ми в эпо­ху элли­низ­ма, толь­ко эпи­ку­рей­цы с их отри­ца­ни­ем вся­кой нау­ки и про­по­ве­дью ухо­да от обще­ст­вен­ной жиз­ни отно­си­лись к рито­ри­ке непри­ми­ри­мо враж­деб­но. Ака­де­ми­ки, про­дол­жа­те­ли Пла­то­на, на пер­вых порах за сво­им учи­те­лем отвер­га­ли рито­ри­ку; но в нача­ле II в. до н. э. на сме­ну «древ­ней Ака­де­мии» Пла­то­на при­шла «сред­няя Ака­де­мия» Арке­си­лая, и на сме­ну объ­ек­тив­но­му иде­а­лиз­му Пла­то­на — скеп­ти­цизм; и пред­ста­ви­те­ли это­го млад­ше­го поко­ле­ния ака­де­ми­ков, по-преж­не­му отвер­гая рито­ри­ку в прин­ци­пе, тем не менее ста­ли охот­но при­бе­гать в пре­по­да­ва­нии к ходо­вым рито­ри­че­ским при­е­мам — «о вся­ком пред­ме­те рас­суж­дать и за и про­тив», под­во­дя слу­ша­те­ля к тре­бу­е­мым скеп­ти­че­ским выво­дам. Круп­ней­ший фило­соф сред­ней Ака­де­мии Кар­не­ад (II в. до н. э.) даже стя­жал себе таки­ми рас­суж­де­ни­я­ми сла­ву заме­ча­тель­но­го ора­то­ра. Пери­па­те­ти­ки, про­дол­жа­те­ли Ари­сто­те­ля, так­же охот­но поль­зо­ва­лись рито­ри­че­ски­ми мето­да­ми пре­по­да­ва­ния; более того, вслед за сво­им учи­те­лем они с готов­но­стью при­зна­ва­ли за рито­ри­кой ее пра­во на место в систе­ме наук и уде­ля­ли ей вни­ма­ние в сво­их эмпи­ри­че­ских иссле­до­ва­ни­ях. Нако­нец, сто­и­ки пошли еще даль­ше: исхо­дя из внут­рен­не­го един­ства рито­ри­ки и диа­лек­ти­ки (Цице­рон с.15 не раз упо­ми­на­ет о том, как Зенон, осно­ва­тель сто­и­циз­ма, демон­стри­ро­вал это един­ство одним дви­же­ни­ем руки²), они объ­яви­ли, что рито­ри­ка состав­ля­ет такую же необ­хо­ди­мую часть позна­ний истин­но­го муд­ре­ца, как диа­лек­ти­ка, эти­ка, физи­ка, поли­ти­ка и тео­ло­гия; более того, со сво­им обыч­ным экс­тре­миз­мом они объ­яви­ли, что толь­ко истин­ный муд­рец и может счи­тать­ся крас­но­ре­чи­вым ора­то­ром. Одна­ко на прак­ти­ке все речи сто­и­ков, пол­ные диа­лек­ти­че­ских тон­ко­стей и непри­выч­ных пара­док­сов, созна­тель­но избе­гаю­щие воз­буж­де­ния силь­ных чувств, не мог­ли иметь ника­ко­го успе­ха у пуб­ли­ки; а по пово­ду попы­ток стои­че­ских фило­со­фов создать соб­ст­вен­ную систе­му тео­ре­ти­че­ской рито­ри­ки даже дели­кат­ный Цице­рон гово­рил, что хоро­ший ора­тор ско­рее оне­ме­ет, чем будет сле­до­вать рито­ри­кам Кле­ан­фа и Хри­сип­па