с.124 Настоящий обзор возник в связи с подготовкой группою университетских кафедр, во главе с кафедрой истории древнего мира Московского университета, нового учебного пособия по историографии античности. Составленный нами очерк вышел за рамки обычной главы в учебнике и, как нам кажется, мог бы представлять самостоятельный интерес для тех, кто следит за развитием науки об античности в новейшее время. Германия по праву считалась колыбелью европейской науки об античности; проследить судьбы классического немецкого антиковедения в век кризиса буржуазного общества и буржуазной науки было бы полезно со всех точек зрения — и для уяснения тенденций развития буржуазного антиковедения вообще, и для правильного суждения о вкладе, который немецкая буржуазная историография внесла в разработку древней истории.
Историографическая актуальность такой работы также очевидна. В советской литературе есть ряд ценных критических обзоров по отдельным периодам и проблемам немецкого буржуазного антиковедения XX в., имеется также большое количество рецензий на отдельные труды немецких ученых1, с.125 однако связного общего очерка новейшей немецкой буржуазной науки об античности до сих пор не существует; нет такого очерка, насколько нам известно, и в зарубежной историографии2.
Настоящий обзор не претендует на безусловную оригинальность. Мы многим обязаны нашим предшественникам; содержательные проблемные обзоры, равно как и специальные рецензии различных советских авторов, были для нас ценными опорными вехами, без которых общий очерк такого рода был бы просто невозможен. Свою задачу мы видели именно в сведении воедино уже имеющихся разрозненных материалов с тем, чтобы на их основе представить картину общего развития немецкого буржуазного антиковедения в новейшее время. Наше внимание было сосредоточено главным образом на развитии буржуазной историографии античности в Германии (после второй мировой войны — с.126 в ФРГ). Тем не менее мы сочли целесообразным присоединить к основному обзору несколько замечаний о развитии антиковедения в Австрии ввиду чрезвычайно тесных связей и схожести судеб соответствующих классических дисциплин в этой стране и в Германии.
I. Период с 1917 до 1945 г.
В Германии после первой мировой войны историческая наука переживала трудные годы. Длительная империалистическая война истощила силы страны и до предела накалила социальную обстановку. Военное поражение кайзеровской Германии и притягательный пример Советской России ускорили развитие немецкого демократического движения. Ноябрьская революция 1918 г. смела прогнившую монархию и поставила вопрос о передаче власти рабочим и солдатским советам. Лишь с большим трудом и главным образом благодаря оппортунистической позиции социал-демократических лидеров, приведшей к расколу рабочего класса, немецкой буржуазии удалось погасить пламя революции. Однако и в последующие годы буржуазной Веймарской республики социальная обстановка в стране продолжала оставаться напряженной.
В этих условиях, в особенности в первые послевоенные годы, положение германской науки и ученых было действительно тяжелым3. Непрекращающиеся экономические и финансовые трудности, уменьшение государственных дотаций на развитие образования и науки и обусловленное этим сокращение штатов университетских преподавателей и научных работников имели тяжкие последствия, в частности и для немецкого антиковедения. Резко сокращается публикация книг и диссертаций, приостанавливается выход ряда периодических изданий. Многие преподаватели и ученые, оставив свои занятия, в поисках хлеба насущного должны были браться за любую работу, дававшую реальный заработок. Резкое снижение научной активности привело к тому, что немецкая наука об античности утратила свое первенствующее положение, уступив место более интенсивно развивавшемуся антиковедению Франции, Англии и США.
с.127 Но дело не ограничилось одним лишь сокращением научной продукции. Именно в Германии наиболее полно обнаружился тот внутренний, идеологический упадок, тот кризис мировоззрения, который в эпоху империализма стал характерен вообще для всего буржуазного мира. И общее неустойчивое положение, и личные невзгоды, обрушившиеся в Германии на буржуазную интеллигенцию средней руки, которая в основном и поставляла кадры для науки, невероятно содействовали росту пессимистических, декадентских настроений и вызвали к жизни соответствующие философские доктрины. Огромный успех имела написанная еще во время войны, а опубликованная только теперь книга мюнхенского литератора Освальда Шпенглера (1880—
Шпенглер решительно выступил против традиционной доктрины историзма, то есть представления о прогрессивном, обусловленном действием определенных законов развитии человеческого общества. Этому представлению о едином историческом процессе Шпенглер противопоставил свое учение о самостоятельных культурах, или циклах развития, каждый из которых совершается на основе известной расово-географической общности. Таких особенных культур Шпенглер насчитывает восемь: культуры египетская, индийская, вавилонская, китайская, «аполлоновская» (греко-римская), «магическая» (византийско-арабская), «фаустовская» (западноевропейская) и майя.
Ходом истории, по Шпенглеру, управляет судьба. В каждой культуре действуют свои особенные, присущие только данной расе, мистические и иррациональные начала, саморазвитие и самовыражение которых составляет содержание отдельного цикла. Конгениальное познание этих начал людьми другой культуры в принципе невозможно; исключение делается лишь для людей «фаустовской», западноевропейской культуры, которая, таким образом, провозглашается высшей из всех.
Отрицая действие объективных исторических законов, Шпенглер признает для своих культурных циклов лишь один закон и одну форму развития, схожую с формой развития любого живого организма, с такими же периодами рождения, становления, расцвета и упадка. В каждом культурном цикле можно выделить две главные стадии: стадию роста, или собственно культуры, характеризующуюся раскрытием с.128 творческих сил народа, развитием искусств и гуманитарного знания, и стадию упадка, или цивилизации, которой присущи техницизм, милитаризм и бюрократия. Сходство этих фаз развития дает возможность проведения аналогии, что, по Шпенглеру, является важнейшим орудием исторического познания. Современная Европа, согласно Шпенглеру, переживает именно стадию цивилизации, и ее народы должны отдавать себе в этом отчет, чтобы не идти наперекор историческому развитию, а лучше приспособиться к нему.
Своим успехом книга Шпенглера обязана тому, что она как нельзя лучше отразила декадентские настроения буржуазной интеллигенции и придала им, так сказать, научную форму4. Доктрина Шпенглера оказала большое влияние на последующую буржуазную философию истории, в частности и на теоретическую интерпретацию античности. Исходные моменты здесь были указаны уже самим Шпенглером, который вообще широко использовал античный материал для лучшего истолкования — путем контрастного сопоставления — западноевропейской, «фаустовской» культуры. Пространно рассуждает Шпенглер об общем характере античной культуры, об ее основном духовном начале, ее «символе». При этом историю независимой Греции он относит к стадии собственно культуры, а историю римлян — к стадии цивилизации, и в упадке античности видит полную аналогию упадку современного западноевропейского мира. В условиях общего кризиса многим на Западе эта аналогия казалась очевидной, и вслед за Шпенглером к теме падения античности все чаще стали обращаться и специалисты. В буржуазном антиковедении идеи Шпенглера легко привились еще и потому, что почва для их восприятия давно уже была подготовлена трудом соответствующих предшественников. Так, Эд. Мейер задолго до Шпенглера выступил против традиционного историзма, — с его верою в логически последовательный ход развития и действие объективных исторических законов, и взамен представления о едином историческом процессе выдвинул свое учение о двух автономных и схожих циклах развития — античном и западноевропейском.
Философия Шпенглера была философией упадка не только потому, что она силилась дать сочувственное объяснение упадку современной буржуазной цивилизации, но и потому, с.129 что она знаменовала отказ от традиционной научной методологии. Взамен объективной исторической закономерности она выдвигала на первый план мистическое начало, прадуховный характер рас, создавая тем самым повод для мистического, расистского перетолкования истории. Не случайно, что именно философия Шпенглера стала одним из источников формирования нацистской идеологии. Утверждение идей Шпенглера в немецкой буржуазной историографии объективно подготавливало ее к усвоению философии нацизма.
Однако в полной мере пагубное воздействие новой «философии жизни» на историческую науку сказалось лишь со временем. Первоначально в немецком антиковедении продолжали действовать прочно усвоенные научные традиции позитивизма, чему в немалой степени способствовали, с одной стороны, непрекращающееся прибывание нового исторического материала, требовавшего рациональной своей обработки, а с другой, — продолжавшаяся деятельность ученых старшего поколения, работавших в традиционной манере.
После войны возобновилось участие немецких ученых в археологическом обследовании очагов древней цивилизации. Важное значение имело участие Адольфа Шультена в работе специальной испанской комиссии, которая на протяжении ряда лет вела раскопки одного из важнейших центров древней Иберии — Нуманции. Начатая еще до войны публикация результатов этих раскопок была теперь доведена Шультеном до конца (Schulten A. Numantia. Bd. I—
В послевоенные годы в Германии продолжались работы по изданию и исследованию доставленных археологическими раскопками нового времени эпиграфических и папирологических материалов. Подготавливались к изданию очередные с.130 тома фундаментальных сводов греческих и латинских надписей (Inscriptiones Graecae: большое и малое издания; Corpus Inscriptionum Latinarum). Фридрихом Гиллером фон Гертрингеном было завершено переиздание замечательного сборника важнейших греческих надписей, составленного в свое время Вильгельмом Диттенбергером (Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. Editio III. Vol. I—
Усиленно трудились папирологи. Наряду с продолжением начатых ранее серийных изданий (среди них крупнейшее — Preisigke F., Bilabel F., Kiessling E. Sammelbuch griechischer Urkunden aus Ägypten. Bd. I—
Наряду с исследованием вновь обнаруженных эпиграфических и папирологических первоисточников продолжалось изучение и традиционных литературных источников. Здесь особо надо отметить выдающийся труд Феликса Якоби, предпринявшего новое издание фрагментов сочинений древнегреческих историков, с исчерпывающим филологическим и историческим комментарием (Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. I—
Приток новых материалов стимулировал деятельность выдающихся немецких антиковедов старшего поколения. Эд. Мейер в послевоенные годы усиленно продолжал работать над переизданием своей «Истории древности». Вместе с тем увидели свет его новые капитальные труды, посвященные поздней античности — римскому принципату с.131 и возникновению христианства (о них пойдет речь ниже). К. Ю. Белох наряду с завершением переиздания своей «Греческой истории» выпустил труд по истории раннего Рима (Beloch K. J. Römische Geschichte bis zum Beginn der Punischen Kriegen. Berlin; Leipzig, 1926), сочинение, отличающееся характерными для Белоха обстоятельностью изложения и склонностью к рискованным датировкам и реконструкциям. У. Вилькен, помимо специальных папирологических штудий, о которых уже упоминалось, и исследований по времени эллинизма, дал небесполезный общий очерк греческой истории (Wilcken U. Griechische Geschichte im Rahmen der Altertumsgeschichte. München, 1924). Наконец Ульрих фон Виламовиц-Меллендорф, признанный глава немецкой классической филологии, следуя своему представлению об универсальном характере науки классической филологии, уже в преклонном возрасте создал ряд ценных трудов, посвященных важнейшим аспектам социально-политической и культурной жизни древних греков6.
Наряду с представителями старшего поколения в послевоенные годы выступили и новые ученые, чье участие в особенности проявилось в разработке отдельных периодов и тем античной истории. С этим новым поколением все более стали вторгаться в науку об античности и те новые идеи, рождение которых было обусловлено кризисом буржуазного миросозерцания и буржуазного историзма. Правда, эти новые веяния обнаружились не везде сразу и с одинаковой силой. Так, в изучении раннегреческой истории на первых порах сохранялось традиционное направление. В начале двадцатых годов была опубликована книга погибшего во время войны Дидриха Фиммена «Крито-микенская культура» (Fimmen D. Die kretisch-mykenische Kultur. Leipzig; Berlin, 1921). Она подводила итог предыдущей полосе археологических исследований и давала общий обзор до- и протогреческих культур III—
В послевоенный период резко упал интерес к классическим эпохам греческой истории. Зато возросло внимание ко времени эллинизма, и объяснялось это не одним лишь притоком новых материалов. Военные и социальные потрясения последних лет породили в немецкой буржуазии тоску по «сильной власти», способной окончательно подавить революционно-демократическое движение и установить в стране «железный порядок». Шовинистические и реваншистские настроения еще более подогревали эту тягу к «новому порядку» и «новому рейху». Естественным было то внимание, которое стало уделяться немецкими буржуазными историками переходному времени между классикой и эллинизмом, когда, по их представлениям, разложившийся от избытка свободы греческий мир был спасен целительным вмешательством македонских царей. Отсюда — ставшие уже традиционными для немецкой буржуазной историографии развенчание Демосфена и идеализация его противников Филиппа и Александра. Показательной в этом отношении была уже появившаяся в конце войны книга Энгельберта Дрерупа «Из истории древней адвокатской республики», с подзаголовком «Демосфен и его время» (Drerup E. Aus einer alten Advokatenrepublik. Demosthenes und seine Zeit. [Studien zur Geschichte und Kultur des Altertums. Bd. VIII. H. 3/4.] Paderborn, 1916)9. Автор выносит суровый приговор Демосфену и другим афинским с.133 «адвокатам», которые своими речами подстрекали народ к ненужной войне с Филиппом. Истинным патриотом был Исократ, «человек с крепкими политическими убеждениями», «аристократическая натура». Он понимал, что будущее эллинов — в союзе с Македонией и в их совместной борьбе с «национальным врагом» — Персией. Битва при Херонее, согласно Дрерупу, была не трагическим концом свободной и независимой Эллады, а закономерным завершением целительной для греков объединительной политики, которую проводил Филипп Македонский.
В этом же году, когда Дреруп опубликовал свой памфлет против афинской демократии, ряд крупнейших немецких антиковедов выступил с публичными, характерно составленными докладами об Александре Македонском: В. Кольбе — в Ростоке, В. Отто — в Марбурге и У. фон Виламовиц-Меллендорф — в Берлине. После мировой войны тема Александра — его личности, его завоевательных походов, его империи — становится одной из излюбленных в немецкой историографии. У. Вилькен публикует ряд статей, посвященных отдельным аспектам политической деятельности Александра10, а затем и общий очерк «Александр Великий» (Wilcken U. Alexander der Grosse. Leipzig, 1931), где личность и дела македонского царя представлены — в русле арриановской традиции — в сильно идеализированном виде. Но особое значение имела книга молодого мюнхенского ученого Гельмута Берве «Империя Александра на просопографическом основании» (Berve H. Das Alexanderreich auf prosopographischer Grundlage. Bd. I—
Труд Берве состоит из двух частей: в первой систематически рассматриваются важнейшие институты государства Александра — царский двор, войско и система управления, — все поданное и понятое сквозь призму личных намерений и действий царя; во второй части дается обзор сведений о всех исторических персонажах, которые действительно или мнимо находились в каких-либо отношениях с великим царем (свыше 900 имен и соответствующих очерков, расположенных в алфавитном порядке).
с.134 Труд Берве — ценнейшее пособие, без которого не может обойтись ни один исследователь, если он всерьез занимается изучением времени Александра. Вместе с тем книга Берве свидетельствовала об утверждении в немецкой исторической науке нового, просопографического направления в его наиболее реакционной форме. Автор не только ставил в центр исследования выдающуюся историческую личность; он все развитие избранного периода сводил к действиям этой наделенной особыми гениальными качествами сверхличности, помыслы и поступки которой будто бы определялись недостижимыми, иррациональными побуждениями ее духа. В такой трактовке места и роли личности в истории надо видеть отражение восходящего к Ницше и ставшего характерным для немецкой буржуазной историографии культа героев; вместе с тем это — предвосхищение одного из важнейших моментов в фашистской интерпретации всемирной истории.
В истории Рима, как и в истории Греции, классическая эпоха Республики не вызывала особого интереса. Внимание ученых сосредоточилось на переходных, кризисных периодах, причем и здесь преимущественный интерес вызывала деятельность выдающихся полководцев и политиков. В 1918 г. вышла в свет монография Эд. Мейера «Монархия Цезаря и принципат Помпея» (Meyer Ed. Caesars Monarchie und das Principat des Pompeius. Stuttgart; Berlin, 1918)11. В противовес Моммзену, видевшему в римском принципате своего рода диархию, а с другой стороны, и тем исследователям, которые склонны были подчеркивать в принципате его монархическое начало (Гардтхаузен и др.), Мейер доказывал аристократически-республиканский характер принципата. Август, по его мнению, действительно стремился к восстановлению республики. Результатом его усилий явилось создание особой формы республиканского устройства, при которой вся полнота власти принадлежала сенату, а его охранителем был первый человек в государстве — принцепс. В этой своей политике Август скорее был продолжателем дела Помпея, нежели Цезаря. Последний, гениально опережая свое время, стремился установить в Риме монархию эллинистического типа, между тем как Помпей вел дело именно к установлению корпоративного правления аристократии во главе с первым среди равных — принцепсом.
с.135 Концепция Мейера не была лишена остроумия; у нее нашлись и сторонники, например в современной английской литературе — Н. Хэммонд. Однако по большому счету она была ущербна. За идеализированным юридическим фасадом принципата Мейер не видел действительно возникавшей монархии. Вдобавок он все политическое развитие Рима в переходный период сводил к действиям и помыслам выдающихся политиков: Помпея, Цезаря, Августа. Социальные основания исследуемой им системы оставались практически не учтенными, и это сильно обесценивало его труд.
Если у Эд. Мейера повышенное внимание к политическому творчеству выдающихся римлян носит еще скорее традиционный характер, то у представителей молодого поколения это внимание принципиально обосновывается и находит выражение в сознательно культивируемом просопографическом направлении их штудий12. Показательными были в этом отношении работы М. Гельцера и Ф. Мюнцера. Маттиас Гельцер решительно выступил против моммзеновского понимания политической борьбы и политических партий в Риме13. Согласно Моммзену, эта борьба в последние два века республики сводилась к борьбе оптиматов и популяров, в которых надо видеть соответственно аристократическую и демократическую партии. Гельцер, настаивая на своеобразии социально-политической действительности древнего Рима, отрицал возможность такого прямолинейного, явно модернизаторского понимания борьбы оптиматов и популяров как принципиального противостояния аристократии и демократии. До такого четкого размежевания политических принципов римская действительность никогда не доходила. Практически политическая жизнь направлялась аристократическими кланами и их выдающимися вождями, по именам которых и обозначались с.136 так называемые партии (partes); понятие же «популяр» означало не принципиальную политическую программу, а скорее тактику отдельных вождей нобилитета. Воспринявший эти взгляды Ф. Мюнцер в своей книге «Римские аристократические партии и аристократические семьи» (Münzer F. Römische Adelsparteien und Adelsfamilien. Stuttgart, 1920) доказывал, что политическая жизнь Рима в первую очередь определялась борьбой знатных родов за влияние и власть. Родовые, семейные и личные связи между отдельными представителями знати играли в политической жизни Рима гораздо большую роль, чем это принято думать.
Исследования ученых просопографического направления имели известное научное значение. Они предостерегали против прямолинейной модернизации политической жизни древних, указывали на действительно большую роль традиций, фамильных и личных связей, инициативы отдельных политиков. Однако по большому счету они вели к искажению исторической картины. Игнорируя социальные основания политических течений, принципиальный характер конфликтов между знатью и народом, закономерность и значимость выступлений рабов, неполноправных италиков и провинциалов, они сводили все богатое содержание социально-политической борьбы в Риме к столкновениям внутри одного нобилитета, к борьбе лидеров этой привилегированной группировки за власть. В конце концов просопографические исследования такого рода ничем существенным не отличались от штудий ницшеанствующих поклонников культа героев. Характерным представителем этой группы историков был в
В более академическом духе выдержаны исследования Эрнста Штейна по истории позднеантичного государства. Знаток политических институтов, Штейн особое внимание уделял анализу структуры и функций государственного аппарата. Его самый значительный труд — «История поздней Римской империи», первый том которой вышел в 1928 г. (Stein E. Geschichte des spätrömischen Reiches. Bd. 1. Wien, 1928). В этом томе рассматривается заключительный период собственно античной истории — от начала правления Диоклециана и до падения Западной Римской империи, то есть с 284 с.137 и до 476 г. н. э.14 Изложение отличается исключительной обстоятельностью, особенно в том, что касается эволюции государственного строя. Однако и Штейн тоже склонен к переоценке роли «творческой личности»; уделяя известное внимание социальной жизни, положению и составу различных сословий, он все решающие перемены в государственной жизни Рима объясняет реформаторской деятельностью тех или иных императоров.
Наряду с углубленной разработкой отдельных исторических периодов продолжалась работа и по изучению важнейших аспектов античной цивилизации. Здесь также наряду с продолжением старых исследовательских линий можно было заметить появление новых тенденций. В области античной экономики в
Эти характерные для послевоенной буржуазной историографии настроения — страх перед усугубляющейся революционной ситуацией и тоска по «сильной власти» — особенно проявились в тех работах, которые специально трактовали о социальной борьбе в древности и связывали упадок античной цивилизации с разрастанием классовых антагонизмов19. Характерной была в этом отношении позиция Отто Зеека, который еще до мировой войны в труде своем о падении античного мира выступил с теорией «истребления лучших»20. Теперь он опубликовал отдельное извлечение из этого труда под заглавием «История развития христианства», сопроводив его новым «принципиальным» введением (Seeck O. Entwicklungsgeschichte des Christentums. Stuttgart, 1921). Это — злобный памфлет на пролетариат, пролетарскую революцию и Советскую Россию. Автор вновь развивает свой любимый тезис о том, что причиной гибели античной цивилизации было именно «истребление лучших». Он проводит прямую параллель между тем, что происходило в позднеантичный период, и тем, что делается в Советской России, где власть взяли в свои руки «худшие», и на этом основании пророчит русским с.139 полную и окончательную гибель. Патологическое неприятие Зееком любого равенства находит выход в злобных нападках на античное христианство, которое, по крайней мере, в начальный период, прокламировало такое равенство среди верующих в Христа. «Мое учение, — заявляет Зеек, — исходит из того, что люди в высокой степени различны, а главное представляют весьма различную ценность для процветания целого. Небольшая группа высокоодаренных людей идет вперед и медленно тянет за собою ленивую и глупую массу… Процветание народов и государства обусловлено тем, что эти вожди имеют возможность свободно развертывать свою деятельность и после смерти оставляют потомков, которые, будучи наделены теми же дарованиями, продолжают действовать в том направлении» (С. X)21.
Несколько позже Зеека У. Карштедт выступил со статьей «Основы и предпосылки римской революции» (Kahrstedt U. Die Grundlagen und Voraussetzungen der römischen Revolution // Neue Wege zur Antike. Bd. IV. 1926), тоже своего рода памфлетом против пролетариата и пролетарской революции. Говоря о подъеме демократического движения в Греции накануне окончательного утверждения римского господства (149—