Исторический труд Л. Аннея Флора
с.3 Луций Анней Флор не вошел в число авторов, признанных корифеями античной исторической мысли. Его «Эпитомы римской истории» от Ромула до Августа составлены не по первоисточникам, а по трудам предшественников и не претендуют ни на полноту изложения, ни на оригинальность суждений. Но последний недостаток может в какой-то мере стать достоинством, если рассматривать идейное содержание труда как выражение стереотипных взглядов на периодизацию римской истории, факторы, способствовавшие созданию Римской империи, и явления, грозящие ее целостности.
Мнение о Флоре в его же лапидарном стиле выразил на полях рукописи один из средневековых читателей: «Никто вернее, никто короче, никто красивее» (Nemo verius, nemo brevius, nemo ornatius)1. В новое время критика дополнила эту формулу: «Никто загадочнее». Современники писателя, снискавшего в веках известность, не только не с.4 сохранили о нем биографических данных, но даже не запомнили в точности его имени. В одних рукописях он Л. Анней Флор, а в других — Юлий Флор2. Решение, какое из этих имен принадлежит нашему автору, зависит от идентификации его с одним из упомянутых в источниках Флоров. Их по меньшей мере пять: поэт Анний Флор, состоявший в переписке с императором Адрианом3, поэт Флор (без родового имени), посвятивший Адриану эпиграмму и получивший от него не очень лестный ответ в стихах4, Флор — автор девяти эпиграмм в «Латинской антологии»5, Юлий Флор Секунд, согласно оценке Квинтилиана, «в красноречии первый среди галлов»6, ритор П. Анний Флор, автор диалога «Vergilius orator an poeta»7. Из этих пяти Флоров три первых, очевидно, являются одним лицом, и оно, возможно, идентично с личностью автора «Эпитом римской истории».
Общность родового имени историка с именами Л. Аннея Сенеки, М. Аннея Лукана, М. Аннея Мелы еще в средние века породила предположение о принадлежности автора «Эпитом» к роду, давшему знаменитых философов, поэтов, ученых8. В его пользу говорит близкое знакомство поэта с императором Адрианом, очевидно, желавшим иметь при дворе одного из Аннеев, и, что еще существеннее, особые похвалы историка в адрес иберов и лузитан, выдающие его испанское происхождение и возможное родство с выходцем из Испании Сенекой.
С проблемой авторства связан вопрос о времени создания «Эпитом». Здесь приходится опираться на данные, содержащиеся в самом произведении. Terminus post quem с.5 служит упоминание в предисловии «Эпитом» имени Траяна: «Лишь при Траяне принцепсе он (римский народ. —
Казалось бы, «пролог» не оставляет сомнения, что время жизни Флора — это правление династии Антонинов. Но период старости, обозначенный в предисловии как время от Августа «до нашего века», опущен в самом труде Флора. В этом некоторые исследователи усмотрели указание, что Флор — современник Августа, а предисловие добавлено позднее, при Траяне или Адриане9. В тексте были отысканы некоторые места, якобы свидетельствующие, что Флор не мог быть современником Антонинов. Так, Флор среди городов Кампании называет Помпеи и Геркуланум, которые в его время не существовали (I, 11, 6). Этот довод неубедителен, поскольку Флор описывает города времени Самнитских войн, а слова о Везувии, соперничающем с огнем Этны (I, 11, 5), показывают, что наш автор знает о катастрофе 79 г., поглотившей Помпеи и Геркуланум. Более поздняя критика отыскала в тексте места, показавшие необоснованность гипотезы Титце, и объяснила противоречие между предисловием и текстом изменением плана работы автора10. Спор развернулся в другом направлении — современником Траяна или Адриана был Флор? Веские доводы в пользу времени Адриана привел А. Гарзети11:
1. Цифра 200 лет от Августа до автора более подходит к Адриану.
2. Язык и стиль эпитом позволяют сблизить их с написанным при Адриане диалогом «Вергилий оратор и поэт» и отличны от стиля произведений времени Траяна.
3. Интерес Флора к географическим описаниям присущ времени Адриана, императора-путешественника.
4. Политической тенденции этой эпохи соответствует развиваемая Флором идея стабильности Римской империи.
с.6 5. Похвалы Флора в адрес иберов согласуются с испанским происхождением Адриана.
Впоследствии мы дополним эти доводы соображениями о связи взглядов Флора с идеологической и политической борьбой времени Адриана и его преемника Антонина Пия.
Известно, что Плиний Старший незадолго до извержения Везувия, оказавшегося для него трагическим, усадил своего племянника конспектировать Ливия. Составление такого рода конспектов в то время не было чем-то необычным. Но вряд ли можно думать, что в результате чьей-либо работы такого типа могло появиться произведение, подобное истории Флора. Труд Флора менее всего напоминает то, что мы называем конспектом, а древние «эпитомами». И хотя большинство средневековых рукописей труда Флора имеет заголовок «Эпитомы из Тита Ливия», скорее всего, это недоразумение, вызванное поверхностным сопоставлением компактного Флора с грандиозным Ливием12.
В распределении фактического материала Флор пользуется иными, чем Ливий, принципами. Для Ливия характерно погодное изложение, при котором события внешней и внутренней истории заключаются в рамку правления того или иного царя или консула. Такова была анналистическая традиция, которой следовал Ливий. Флор от нее отказывается в пользу систематического изложения материала. Правление семи царей он рассматривает в одной главе (I, 1) и отдельную главу посвящает итогам царской эпохи (I, 2). Затем излагает одну за другой войны, которые римский народ вел сначала с племенами, непосредственно примыкавшими к Риму, а затем с более отдаленными народами Италии (I, 4—
с.7 Рассматривая внешние войны, Флор иногда нарушает хронологическую последовательность событий. Балеарская война происходила во II в. до н. э., Критская и Кипрская — в I в. до н. э. Флор же помещает Балеарскую войну между Критской и Кипрской, поскольку он выделяет судьбу всех островов, кроме непосредственно примыкающих к Италии, а Критскую войну не может оторвать от Пиратской, имевшей с нею общие причины.
Наряду с различием в построении трудов Тита Ливия и Флора обращает на себя внимание и различный принцип периодизации истории: Флор разделяет историю римского народа на четыре возраста. Ливию эта периодизация не свойственна.
Немаловажным является и то обстоятельство, что труд Флора охватывает больший хронологический период, чем история Ливия. Последняя обрывается на 9 г. до н. э. — смерти Друза. Флор излагает более поздние события: битву в Тевтобургском лесу (II, 30) и смерть внуков Августа (II, 32).
Зависимость Флора от Ливия в использовании фактического материала значительна, но не абсолютна. Укажем некоторые расхождения. Согласно Флору, царь арвернов Битуит был проведен римлянами в триумфальной процессии (I, 37, 5); по Ливию, сенат осудил предательский захват царя Битуита и возвратил его на родину (Per., 61). Согласно Флору, Эпулен, царь истров, был пленен во время пира, будучи пьяным (I, 26, 3); по Ливию, он бежал и был затем убит во время осады Несатия (XLI, 47, 11).
Все это позволяет поддержать тех исследователей, которые настаивают на самостоятельном характере труда Флора. Но если это не эпитомы Ливия в прямом смысле слова, то каково же его оригинальное название?
В поисках ответа П. Яль обратился, к той части предисловия, где автор обещает изложить историю римского народа in brevi quasi tabella (Praefatio, 3). По мнению французского исследователя, слово tabella, соответствующее французскому tableau (и русскому «картина») и есть авторское название труда13. Против этой соблазнительной гипотезы говорит многозначность латинского слова tabella. Из контекста явствует, что оно употребляется Флором в смысле «географическая карта», что в целом отвечает месту географии в век с.8 императора-путешественника Адриана и особому интересу к географическим описаниям самого Флора. Поэтому tabella не могло быть названием всего труда, тем более, что в предисловии оно стоит с ограничением quasi. Очевидно, правы были старые издатели, полагавшие, что Флор назвал свой труд просто «Эпитомами римской истории».
Наряду с трудом Ливия Флор использовал другие источники, на которые он также не ссылается. Они могут быть установлены лишь по сходству фактических данных и способу выражения. Саллюстий дал ему факты, относящиеся к Югуртинской войне и заговору Катилины, а также оценку роли народных трибунов в разжигании гражданских междоусобиц14. Полагают, что Флор использовал корпус Цезаря, произведения Т. Помпония Аттика, М. Теренция Варрона, Веллея Патеркула, Сенеки Младшего, Силия Италика, Лукана15, и, хотя степень влияния этих авторов на Флора не может быть выявлена с достаточной определенностью, бесспорно, что его сочинение — не механическое собрание фактов типа позднейших сжатых переложений — бревиариев, а краткий очерк римской истории, основанный на обширной литературе.
Выявление источников труда Флора, бывшее задачей многих исследователей прошлого века, в отличие от подобного рода работы над сочинениями Ливия, Тацита, Плутарха не может дать ответа на вопросы, какие обычно встают при характеристике древнего историка. Поэтому при оценке Флора приходится исходить лишь из содержания его произведения и пытаться выявить, что в нем восходит к современности. Решению этой задачи немало способствовали труды А. Гарзети и П. Яля. Однако, на наш взгляд, данные для новых суждений и выводов еще не исчерпаны.
Историческая концепция Флора раскрывается в той периодизации римской истории, которая дается в предисловии16. История римского народа трактуется им по образцу развития человеческого организма, проходящего стадии роста, расцвета, старения. Младенчество (infantia) соответствует эпохе царей, отрочество (adulescentia) — истории республики до завоевания Римом Италии, зрелость (juventus) — это республика от покорения Италии до времен Августа, старость (senectus) — империя от Августа до Траяна.
с.9 Эта периодизация связана с представлениями всей классической древности о циклическом характере времени и разработанной греками теорией физического и духовного ухудшения человечества, обусловленного естественным одряхлением мира. Идея развития государств и организмов по общему биологическому закону неоднократно повторяется писателями эпохи гражданских войн и принципата Августа. Формулируя задачу своего политического трактата «О государстве», Цицерон намеревается показать, «как государство наше рождалось, росло, зрело и, наконец, стало крепким и сильным»17. Выполняя это обещание, он рассматривает историю Рима по периодам, выделяя в качестве первого правление царей. Поскольку зрелый возраст отнесен Цицероном ко времени Сципиона Эмилиана, можно предположить, что свою эпоху Цицерон понимал как время старости18. Концепция органической деградации положена в основу периодизации римской истории, предложенной Саллюстием19. Саллюстий выделяет в качестве первого периода истории Рима и других государств господство царей, когда человеческая жизнь протекала без страстей и каждый довольствовался своим. Превращение справедливой царской власти в тиранию ведет к замене монархии республикой, для которой характерны подъем патриотических чувств, добрые нравы, величайшее согласие между гражданами. Римские завоевания, в особенности покорение Карфагена, привели ко всеобщему и неудержимому росту пороков — корыстолюбия, честолюбия, жестокости. Это был третий период в истории Рима, эпоха его полного разложения.
Очевидно, эта же концепция легла в основу не дошедшего до нас труда Теренция Варрона «О жизни римского народа». Судя по тому, что Варрон различает пять периодов человеческой жизни: младенчество, детство, отрочество, зрелость, старость, — можно думать, что и жизнь римского народа была разбита им на пять возрастов20.
Основываясь на идеях своих предшественников о делении истории народа на возрасты (aetates), Флор расходится с с.10 ними при определении длительности каждого возраста-периода. Первый период у Флора и Саллюстия совпадают. Второй период у Саллюстия завершается разрушением Карфагена (146 г. до н. э.), а у Флора — завоеванием Италии, до начала Пунических войн (264 г. до н. э.). Различие в рубеже между вторым и третьим периодами у Саллюстия и Флора., по всей видимости, связано с желанием последнего определить каждому возрасту римского народа примерно одинаковое число лет — 250. Что касается периода старости, то у Флора обнаруживается противоречие между предисловием и текстом. В предисловии он определяет «старость» со времени Августа, а в самом труде отмечает признаки старости уже в эпоху juventus римского народа, выделяя в ней доброе время — до начала гражданских войн и «испорченное время» — эпоху гражданских войн. Таким образом, фактически в тексте старость римского народа начинается с эпохи гражданских войн, а не со времени Августа. В предисловии намечена в качестве перспективы вторая молодость римского народа, первые признаки которой автор связывает с завоеваниями Траяна.
Сходную с вышеизложенной периодизацию римской истории мы находим у трех авторов, живших после Флора, — христианского писателя Лактанция (Div., VII, 15, 17), безымянного автора биографии императора Кара в «Scriptores Historiae Augustae» и у Аммиана Марцеллина (Hist., XIV, 6, 3). Лактанций, ссылаясь на Сенеку, выделяет следующие периоды римской истории: младенчество (время Ромула), детство (правление остальных царей), отрочество (завоевание Италии), зрелость (Пунические войны), первая старость (гражданские войны), второе младенчество (время Августа).
Сравнивая биологические схемы Флора и Лактанция — Сенеки, мы видим, что два периода Лактанция — Сенеки — infantia и pueritia — объединены у Флора в один, следующие два периода полностью соответствуют той схеме, которая содержится в тексте труда, но не в предисловии к нему: adulescentia, juventus. Пятый период Лактанция — Сенеки — altera infantia («второе младенчество») соответствует altera juventus Флора, с той лишь разницей, что последний период начинается у Флора правлением Траяна, а не Августа.
Ставя вопрос о причинах этого расхождения, мы углубляемся в еще более сложную проблему о источнике периодизации Лактанция. Прежде всего неясно, у какого из Сенек с.11 заимствовал Лактанций свою схему — у Сенеки Старшего (историка и ритора) или Младшего (философа)? После исследования Л. Кастильони большинство ученых склонно считать, что Лактанций пользовался не дошедшим до нас историческим трудом Сенеки Старшего «Ab initio bellorum civilium»21. Однако аргументация итальянского ученого недостаточно убедительна, и некоторые ученые придерживаются мнения А. Клотца, что источником периодизации Лактанция было недошедшее произведение Сенеки-философа22. Нам же представляется наиболее убедительным мнение Р. Циммермана, что источником Лактанция был Флор, названный им ошибочно Сенекой из-за сходства родового имени (Annaeus Florus и Annaeus Seneca)23. Эта путаница характерна для всей последующей христианской средневековой традиции и нашла выражение в «прологе», где историк Флор причислен к роду Аннеев Сенек. Расхождение схем Флора и Лактанция объясняется тем, что сам Лактанций внес в нее изменения в соответствии со своей идеологией. Altera infantia (второе младенчество) никак не связывалось в его представлении с именем гонителя христианства Траяна и более соответствовало тем представлениям, которые имелись у христиан об Августе, современнике основателя христианской религии. С Августа как бы начинался новый цикл римской истории, который, однако, оканчивался смертью Рима (interitus), в то время как, согласно язычникам, Рим был вечным (Roma aeterna).
Таким образом, мы имеем дело с обычным для христианских авторов вольным обращением с материалом языческой историографии. Ссылка на Сенеку, а не на Флора могла быть и вполне сознательным искажением, поскольку Сенека ценился в христианских кругах как писатель, близкий по идеологии.
Анализ других изложений биологической периодизации римской истории может еще более подтвердить правильность предположения, что непосредственным источником схемы Лактанция был Флор, а не Сенека. Аммиан Марцеллин, который, разумеется, был более начитан в исторической литературе, чем Лактанций, дает периодизацию римской истории с.12 не по усложненной схеме Сенеки, а прямо по Флору. Совпадает даже выражение о войнах Рима в течение 300 лет вокруг стен города. Правда, здесь Аммиан Марцеллин исправляет ошибку, допущенную Флором в числе лет. В эпоху гибели Римской империи трудно было говорить о ее «втором младенчестве». И Аммиан Марцеллин ограничивается утверждением вечности Рима. «Аммиан Марцеллин сознательно игнорирует признаки одряхления Римской империи и полагает, что Рим будет существовать вечно»24.
В соответствии с делением истории Рима на эпоху внешних и внутренних войн эпитомы разделены самим авторам на две книги. Первая охватывает внешние войны и «мятежи» периодов детства и отрочества и первого подпериода зрелости, вторая — гражданские войны. Проанализировав события первых двух периодов и первой половины третьего, Флор дает краткий очерк внешних и внутренних войн после взятия Нуманции: «Хотя все это соединено и слито между собой, однако будет изложено порознь, чтобы было нагляднее и чтобы преступления не заглушались добродетелями. Прежде мы вспомним о справедливых и священных войнах с внешними народами, потом возвратимся к указанным преступлениям граждан и постыдным нечестивым сражениям» (I, 34, 5). Об этом плане разделения материала Флор снова упоминает в конце I книги: «Мы проследим по порядку все внутренние движения отдельно от внешних и справедливых войн» (I, 47, 14). Мысль, что войны римлян с внешними врагами являются справедливыми и законными, а внутренние гражданские войны — беззаконными и нечестивыми, красной нитью проходит через весь труд.
Не без чувства превосходства должен был относиться современник походов Траяна к прославленным анналистами победам римлян над племенами и общинами, находившимися по соседству со столицей великой империи. Это видно из описания Флора: «Кто бы мог поверить? Вызывали страх Кора и Альсий. Сатрик и Корникул были нашими провинциями. Стыдно вспомнить, но ведь мы справляли триумф над Верулами и Бовиллами. Тибур, ныне пригород, и Пренесте, место летних увеселений, были обретены после торжественного моления на Капитолии… Победа над Кориолами — о стыд! — считалась такой славной, что Гней Марций Кориолан с.13 присоединил взятый город к своему имени, будто Нуманцию или Африку» (I, 5, 6—
Оценка прошлого с точки зрения современника величия Рима проявляется не только в подобных тирадах. Империя для Флора — цель, достигнутая всем тысячелетним ходом римской истории. Слово imperium, ставшее государственно-правовым понятием лишь в I в. до н. э., употребляется им в изложении событий отдаленнейшего прошлого Рима. Уже Ромул фигурирует как основатель Рима и империи (I, 1, 1), Нума Помпилий дал римлянам упавшие с неба щиты (ancilia) и палладий — священные залоги империи (I, 2, 3). Фабий Максим Кунктатор представлен «щитом империи» и «надеждой империи» (I, 22, 27). Тит Ливий, служивший в этих главах для Флора источником, не мог бы допустить подобного анахронизма. Сочинение Флора несло определенную политическую нагрузку. Оно пропагандировало идею величия империи в широких кругах, которые знакомились с прошлым Рима не по произведениям классиков25.
Победы постепенно расширяли владения римского народа и приводили его в столкновение со все более отдаленными племенами и государствами. Вслед за схватками с сабинами, латинами, этрусками следуют войны с галлами, самнитами, тарентинцами. И каждая из них имеет свои побудительные причины, которые Флор не забывает указывать: в эпоху республики римский народ сражался за свободу (pro libertate), за расширение границ (pro finibus), в защиту союзников (pro sociis) и, наконец, за славу и империю — pro gloria et imperio (I, 3, 6).
Римскую экспансию после завоевания Италии Флор сравнивает с пожарам, который не могут остановить даже реки и проливы (I, 18, 2). Победа над Карфагеном в I и II Пунических войнах открыла Риму пути к мировому господству. «После Карфагена никто не стыдился быть побежденным» (I, 23, 1) — эта фраза предваряет рассказ о новых победах Рима на востоке и западе. В ряде случаев Флор не скрывает своего осуждения тех средств, которыми римляне достигли победы. Он осуждает коварство Попилия, подославшего к Вириату убийц и «наградившего врага славой, будто он не мог быть побежден иначе» (I, 33, 17), вспоминает с негодованием о Мании Аквилии, не остановившемся в борьбе с с.14 восставшими городами Азии перед отравлением источников (I, 35, 7). Но в описаниях войн II в. в целом сквозит то же восхищение «главенствующим народом», что и в рассказе о войнах предшествующего периода.
Успехи римского народа в создании империя Флор объясняет прежде всего сочувствием и непосредственной помощью богов. Небожители вмешивались, неизменно принимая сторону римлян. Взяв на небо Ромула, они провозгласили, что Рим будет владыкой народов (I, 1, 18). Они способствовали основанию капитолийского храма (I, 7, 9). С их помощью были изгнаны из Рима цари, похитители свободы (I, 9, 1). Божественные близнецы Кастор и Поллукс приняли непосредственное участие в битве у Регилльского озера на стороне Рима (I, 5, 4). Вторжение галлов и захват ими Рима рассматриваются как испытания, ниспосланные богами для проверки, достоин ли римский народ своей мировой империи (I, 13, 1). Некое божество толкнуло римлян на войну с лигурами, чтобы в промежуток между Пуническими войнами римское оружие не ржавело в бездействии (I, 19, 2). Боги отвратили Ганнибала от Рима (I, 22, 44). Диоскуры приняли участие в битве при Пидне и принесли весть о победе в Рим (I, 28, 15). Так же они поступили в сражении с кимврами (I, 38, 20). Всего в труде Флора боги упоминаются 17 раз, и их наивысшая «активность» приходится на VIII—
В несколько ином плане, чем боги, действует фортуна, упомянутая в историческом труде Флора 30 раз. Она побудила Рим к войне против Антиоха (I, 23, 1), она виновница славы Помпея (I, 40, 21), она сохранила Мария для другой войны (II, 9, 8), она в качестве fortuna populi Romani спасла Рим в Союзнической войне (II, 6, 13), она была причиной вспышки гражданской войны 49 г. до н. э. (II, 13, 1), явилась источником военных поражений Цезаря в Иллирии и Африке (II, 13, 30), передала империю Октавиану Августу (II, 14, 7).
Если боги стояли на стороне Рима с древнейших времен, то фортуна, согласно Флору, вступила в действие позднее. Между битвой при Пидне и Союзнической войной фортуна упомянута 5 раз, в эпоху гражданских междоусобиц с.15 88—
Читатель истории Флора подводится к выводу, что боги и фортуна определяют судьбы римского народа. И однако мы бы впали в ошибку, если бы пришли к заключению об иррациональности исторической концепции Флора. Доказательством тому могут служить многие места в его труде, посвященные virtus. Прослеживая употребление virtus в тексте, А. Норд выяснил, что в первой книге это слово встречается 29 раз. В 14 случаях оно сочетается с эпитетом romana. В других случаях оно прилагается к древнеримским царям и героям — Туллу Гостилию, Горациям, Цинциннату, Манлию Капитолийскому, римским воинам в целом. Лишь в четырех случаях virtus соотнесена не с римлянами, а с другими народами26. Все это дает основание считать, что под virtus Флор понимал прежде всего качество, присущее римскому народу.
Часто в труде Флора virtus сопоставляется с фортуной. Сочетание virtus—
с.16 История римского народа для Флора — это история войн. Но само слово bellum в его понимании является достаточно емким, включая и социальные конфликты. Так, рассуждая об опасностях, которые угрожали Риму после смерти Цезаря, Флор называет гражданские, внешние, рабские, сухопутные и морские битвы (II, 14, 8). В другом случае он выделяет войны с гражданами, союзниками, рабами и гладиаторами (I, 47, 5). Объединение всех внутренних войн и столкновений одним термином — bellum civile — вызывало ряд трудностей, с которыми Флор, как автор весьма чуткий к терминология, не мог не считаться. Поэтому он, в отличие от беззаботного в терминологических вопросах Аппиана, считает необходимым объяснить, что война с союзниками была фактически гражданской войной, поскольку выступившие против Рима этруски, латины, саммиты уже на заре римской истории образовали римский народ (II, 6, 1). Еще большие затруднения вызывает у него дефиниция рабских войн: рабы ведь не были гражданами, но они не были и чужеземцами. Более того, приходится доказывать, что они вообще люди, хотя и второго сорта (II, 8, 1). Флора ставит в тупик определение характера гражданской войны под предводительством Спартака: «Не знаю, каким именем назвать войну, которую возбудил Спартак» (II, 8, 2). Эта колебания объясняются тем, что Спартак, как Флор указывает ниже, был не рабом, а фракийцем, платившим дань, затем солдатом, дезертиром, разбойником и лишь потом, благодаря физической силе, гладиатором (II, 8, 7). Характеризуя войну Цезаря и Помпея, в ходе которой столкнулись не только разделанные на враждующие партии граждане, но и народы Европы и Азии, Флор применяет такой редкий термин, как bellum plus quam civile (II, 13, 4). В своем интересе к терминологии гражданских войн Флор является наследникам классической латинской историографии. Греческие историки в этом отношении не могли быть его учителями, поскольку история Греции не знала ничего подобного римским гражданским войнам.
Корни гражданских войн Флор ищет во внешних войнах. В результате переизбытка счастья — nimia felicitas — пастушеская бедность наследников Ромула сменяется моральной испорченностью. Славные и справедливые войны постепенно превращаются в беззаконные и нечестивые, так что у автора возникает сомнение, не лучше ли было бы Риму ограничиться в своих завоеваниях Сицилией и Африкой или даже оставаться в пределах Италии (I, 47, 6). Здесь мы встречаемся с.17 с характерным для официальной идеологий эпохи Адриана мотивом — необходимостью прекращения дальнейших завоеваний. Главную опасность для Римской империи представляли не ее внешние враги, а возможность возобновления внутренних раздоров. Кризис III в. был не за горами. Его подземные толчки, видимо, уже ощущались в годы «золотого века» Антонинов, и мечта о политической стабильности руководила не только теми, кто направлял политику, но и теми, кто пытался осмыслить прошлое римского народа.
«Нас, — восклицает Флор, — испортила прежде всего побежденная Сирия, а затем азиатское наследие царей Пергама. Эти сокровища и богатства обрушились на нравы века и повлекли ко дну государство, запутавшееся в своих пороках, как в тине» (I, 47, 8). Римлян не научил печальный пример Ганнибала, обессиленного роскошью завоеванной им Кампании (I, 22, 22). Уже народные трибуны отличаются страстью к роскоши, и именно отсюда их предложения о переделе земель (I, 47, 8). Роскошь — причина конфликта между сенаторами и всадниками (там же). Выступление Катилины против родины, правда, объясняется его бедностью, но бедность трактуется как печальное последствие той же тяги к роскоши (I, 47, 13). Стремление занимать высшие должности в государстве, вооружившее Цезаря и Помпея факелами фурий на погибель римской республики, — также следствие невероятного богатства. Восстание рабов объясняется увеличением их числа в домах римлян (I, 47, 11). Марианские и сулланские бури вызваны еще большей тягой к богатству (I, 47, 12).
Анализируя заключительную главу первой книги Флора, которая фактически является введением к истории гражданских войн, мы приходим к выводу, что все многочисленные причины гражданских войн, которые выделялись его предшественниками, Флор стремится свести к одной — чрезмерному обогащению победителей-римлян, вызвавшему страсть к роскоши, забвение государственных интересов, честолюбие. Это приводит Флора к неточности, например, в объяснении восстаний рабов и аграрных движений. Таковы пороки схемы, сводящей к единому знаменателю явления различного социального порядка.
Несмотря на этот недостаток, главы II книги, посвященные событиям гражданских войн, представляют немалый интерес, особенно если учесть утрату соответствующих книг Тита Ливия и «Истории» Г. Саллюстия Криспа.
Значение труда Флора может быть обстоятельнее всего с.18 выявлено на примере глав, посвященных восстанию рабов и гладиаторов. Достаточно оказать, что это единственный дошедший до нас связный рассказ на эту тему. В нем изложены оба сицилийских восстания рабов и восстание Спартака, в то время как Аппиан в «Гражданских войнах» остановился лишь на последнем. Преддверием к рабским войнам II в. до н. э. Флор считает восстание Гердония, совпавшее по времени с борьбой плебеев за землю. «Но это был скорее мятеж, чем война» (II, 7, 2). Стремясь показать масштабы рабских войн, Флор сравнивает их с Пуническими и уверяет, что Сицилия понесла от рабов больший урон, чем от военных действий и сражений с могущественным Карфагеном (II, 7, 3). Виновниками войны Флор считает римлян, создавших множество тюрем для рабов — эргастулов, где рабы содержались закованными в цепи (II, 7, 3). Нетрудно заметить, что здесь Флор точнее Диодора, сообщающего о сицилийце Дамофиле и римских всадниках, будто бы уже в то время обладавших судебной властью над преторами (XXXIV, 2, 1—
Неизвестные другим авторам подробности содержатся и в сравнительно кратком сообщении о восстании Спартака. Из рассказа о действиях Спартака на Везувии можно сделать вывод, что гладиаторы спустились не по наружной части горы, а с ее внутренней стороны, по кратеру (II, 8, 4). У Флора с.19 мы узнаем, что после разгрома лагеря Вариния восставшие рассыпались по Кампании и захватили Нолу, Нуцерию, Фурии, Метапонт (II, 8, 5). Аппиан говорит о захвате одних Фурий (B. C., I, 116). Флору мы обязаны драгоценным свидетельством о том, что Спартак дошел до Мутины (II, 8, 10).
Часто Флор упоминает эргастулы. Заточение рабов в эргастулы было причиной восстания Евна (II, 7, 3), возглавленные Евном рабы взломали эргастулы (II, 7, 6), Афенион освободил рабов из эргастулов (II, 7, 9). Спартак выковал из цепей эргастулов мечи и копья (II, 8, 7). Марий и Секст Помпей вооружили эргастулы (II, 9, 11; II, 18, 1). Такое множество упоминаний об эргастулах в кратком изложении римской истории не будет удивлять, если вспомнить, что при императоре Адриане они были уничтожены. Флор, верный себе, перенес в описание прошлого факт социальной истории своего времени.
Руководителя сопротивления испанских племен римской агрессии Вириата Флор называет latro — разбойник (I, 33, 15). В. Ден Боер увидел в этом указание на эпоху Антонинов, когда деятельность «разбойников» приняла широкий размах31. Однако «разбойником» называет Вириата и Веллей Патеркул (II, 1, 3).
Политическая и социальная борьба
Рассказывая о гражданских войнах Помпея и Цезаря, Флор выделяет малозначительный с военно-стратегической точки зрения, но важный в плане моральной оценки гражданских войн эпизод — осаду Массилии. Массилийцы, пытавшиеся придерживаться нейтралитета и не поддержавшие ни одной из враждующих сторон, испытали величайшие бедствия: «Несчастная! Страстно желая мира из страха перед войной, она была ввергнута в войну!» (II, 13, 23). Судьба Массилии — пример того, что гражданские войны не оставляют с.20 никого в покое. Но прежде всего они обрушиваются на зачинщиков. Как жалкий беглец погибает некогда великий полководец Помпей (II, 13, 53). Захлебнулся своей кровью и Цезарь, заливший кровью римских граждан весь мир (II, 13, 95).
В описании событий, последовавших за убийством Цезаря, Флор придерживается той их официальной оценки, которая была дана самим Августом. В изложении Флора Октавиан лишь под давлением обстоятельств примкнул к Антонию и Лепиду: «Что поделаешь, имея против себя двух консулов и две армии? Стало необходимым примкнуть к сообществу кровавого договора» (II, 16, триумвират 1). Кровавые преступления времен проскрипций Флор приписывает Лепиду и Антонию, уверяя, что «Цезарь довольствовался убийцами отца» (II, 16, триумвират 5). Это не соответствует тому, что нам известно о поведении Октавиана из других источников, но полностью отвечает версии, которую излагает сам Октавиан Август в своем жизнеописании. Виновником всех последующих неудач и преступлений гражданских войн объявляется Антоний. Из-за его расточительности и неуступчивости вынужден был поднять оружие против Рима Секст Помпей (II, 18, 5). Пока был жив Антоний, в Риме не могло быть прочного мира (II, 19, 1).
Весьма интересуют Флора римско-парфянские отношения, что легко объяснимо местом Парфии в исторических судьбах Рима и римской политике со времени Траяна. В трех главах, посвященных войнам Красса, Вентидия (легата Антония) и самого Антония, Флор по масштабам своего труда достаточно полно характеризует планы римских полководцев, ход военных действий и их результаты. Как человек, сочувствующий повороту в отношениях с Парфией при Адриане, Флор осуждает бессмысленные попытки Красса и Антония покорить Парфию. У него отсутствует характерная для Плутарха открытая враждебность к парфянам32. Подчеркивается вероломство Антония, заключившего с парфянским царем мирный договор и нарушившего его внезапным неспровоцированным нападением (II, 20, 1). В