Категория престижности в жизни древнего Рима

с.143 Сохра­нил­ся ряд тек­стов, содер­жа­щих пере­чень свойств, обла­да­ние кото­ры­ми при­да­ва­ло в древ­нем Риме жиз­ни чело­ве­ка осо­бое досто­ин­ство и зна­чи­тель­ность. Один из них — речь Кв. Цеци­лия Метел­ла над телом его отца Луция, кон­су­ла 251 г. до н. э. и про­слав­лен­но­го пол­ко­во­д­ца вре­мен I Пуни­че­ской вой­ны: «Он стре­мил­ся быть в чис­ле пер­вых вои­те­лей, быть пре­вос­ход­ным ора­то­ром, доб­лест­ным пол­ко­вод­цем, под чьим руко­вод­ст­вом совер­ша­лись бы вели­чай­шие подви­ги, поль­зо­вать­ся вели­чай­шим поче­том, обла­дать выс­шей муд­ро­стью, сто­ять по обще­му при­зна­нию во гла­ве сена­та, при­об­ре­сти чест­ным путем боль­шое состо­я­ние, оста­вить мно­же­ство детей и стя­жать сла­ву сре­ди сограж­дан»¹. В эту эпо­ху над­гроб­ные речи еще не были инди­виду­а­ли­зи­ро­ва­ны, и содер­жа­щий­ся здесь пере­чень харак­те­ри­зо­вал не столь­ко дан­но­го дея­те­ля, сколь­ко рим­скую аксио­ло­гию в целом².

с.144 Основ­ные сла­гае­мые ее были весь­ма ста­биль­ны. Мы нахо­дим их же сто­ле­ти­ем поз­же в доку­мен­те дру­го­го жан­ра, где они пря­мо опре­де­ля­ют­ся как re­rum bo­na­rum ma­xi­ma et prae­ci­pia. Речь идет о сохра­нив­шем­ся в соста­ве ком­пи­ля­ции Авла Гел­лия отзы­ве исто­ри­ка Сем­п­ро­ния Азел­ли­о­на, касаю­щем­ся его совре­мен­ни­ка П. Тици­ния Крас­са Дивес Муци­а­на^[1], кон­су­ла 131 г. до н. э. и дру­га Тибе­рия Грак­ха. Он «обла­дал, как пере­да­ют, пятью пер­вы­ми и глав­ны­ми досто­ин­ства­ми, ибо был чело­ве­ком очень бога­тым, очень знат­ным, очень крас­но­ре­чи­вым, выдаю­щим­ся зна­то­ком пра­ва и вели­ким пон­ти­фи­ком» (Aul. Gell., I, 13, 10). Сто­ле­ти­ем поз­же воз­ник новый свое­об­раз­ный ката­лог того же рода — пер­вая ода Гора­ция. В ней повто­ря­ют­ся мно­гие поня­тия, фигу­ри­ро­вав­шие в обо­их при­веден­ных выше текстах: воин­ская доб­лесть и сла­ва; успеш­ная маги­ст­рат­ская карье­ра; состо­я­ние, добы­тое преж­де все­го путем возде­лы­ва­ния наслед­ст­вен­но­го семей­но­го наде­ла³.

с.145 Есть мно­го дан­ных, под­твер­ждаю­щих при­над­леж­ность пере­чис­лен­ных свойств к чис­лу осо­бен­но важ­ных и при­вле­ка­тель­ных для обще­ст­вен­но­го мне­ния древ­не­го Рима. Богат­ство, пре­воз­но­си­мое в чис­ле пер­вых доб­ро­де­те­лей и Цеци­ли­ем Метел­лом, и Сем­п­ро­ни­ем Азел­ли­о­ном, было осно­вой кон­сти­ту­ци­он­но­го деле­ния граж­дан на цен­зо­вые раз­ряды, и чем бога­че был чело­век, тем более вид­ное место в обще­стве он зани­мал; зажи­точ­ность фигу­ри­ру­ет в каче­стве обще­ст­вен­но весо­мой поло­жи­тель­ной харак­те­ри­сти­ки почти в каж­дой судеб­ной речи Цице­ро­на. Слу­же­ние государ­ству на посту маги­ст­ра­та дей­ст­ви­тель­но состав­ля­ло пред­мет гор­до­сти и осно­ву высо­ко­го соци­аль­но­го ста­ту­са — это под­твер­жда­ет­ся тыся­ча­ми эпи­та­фий. Сочи­не­ния так назы­вае­мых рим­ских агро­но­мов — Като­на, Варро­на, Колу­мел­лы — и мно­гие поло­же­ния рим­ско­го пра­ва, касаю­щи­е­ся земель­ной соб­ст­вен­но­сти, под­твер­жда­ют с.146 вос­при­я­тие как мораль­но достой­но­го в первую оче­редь богат­ства, извле­чен­но­го из обра­бот­ки зем­ли⁴.

О вели­кой обще­ст­вен­ной роли крас­но­ре­чия и ора­то­ра гово­рит­ся не толь­ко в рито­ри­че­ских трак­та­тах Цице­ро­на⁵, но и в «Диа­ло­ге об ора­то­рах» Таци­та и, соот­вет­ст­вен­но, во всей той серии сочи­не­ний о вели­чии крас­но­ре­чия, кото­рые тянут­ся через весь I в. н. э. и кото­рые этот диа­лог увен­чи­ва­ет (Vell. Pat., I, 17, 6; Petr. Sat., I; Sen. Ad Lu­cil., 114, 1; Quint. pass.)⁶. Власть пер­вых прин­цеп­сов еще опи­ра­лась в зна­чи­тель­ной мере на их лич­ный авто­ри­тет как государ­ст­вен­ных дея­те­лей — в чис­ло офи­ци­аль­но при­зна­вае­мых досто­инств каж­до­го из них, как пра­ви­ло, вхо­дил ора­тор­ский талант и опыт⁷. О пер­во­сте­пен­ной роли воен­ных подви­гов и воин­ской сла­вы в обще­ст­вен­ной оцен­ке рим­ско­го граж­да­ни­на напо­ми­нать не при­хо­дит­ся, — при рес­пуб­ли­ке на маги­ст­рат­ские долж­но­сти мог пре­тен­до­вать толь­ко чело­век, про­де­лав­ший не менее деся­ти бое­вых кам­па­ний на коне или два­дца­ти в пешем строю (Po­lyb., VI, 19, 4). Чтобы быть избран­ным, надо было добить­ся попу­ляр­но­сти, а она пред­по­ла­га­ла каче­ства, свя­зан­ные с воен­ны­ми победа­ми, — vir­tus, glo­ria, cu­pi­do glo­riae, laus⁸. Обще­ст­вен­ные соору­же­ния Рима, от водо­про­во­дов и бази­лик до три­ум­фаль­ных колонн и арок, воз­во­ди­лись на сред­ства, выру­чен­ные из воен­ной добы­чи, и тем самым созда­вал­ся в гла­зах наро­да осо­бый оре­ол, окру­жав­ший имя пол­ко­во­д­ца⁹.

Из ска­зан­но­го сле­ду­ет по край­ней мере два выво­да. Во-пер­вых, что в Риме суще­ст­во­ва­ли опре­де­лен­ные, харак­тер­ные для это­го обще­ства и этой циви­ли­за­ции цен­но­сти, вклю­чав­шие, в част­но­сти, маги­ст­рат­ское слу­же­ние государ­ству, воен­ную доб­лесть и власть, богат­ство bo­no mo­do, крас­но­ре­чие как фор­му уча­стия в обще­ст­вен­ной жиз­ни и вли­я­ния на нее. Во-вто­рых, что такие цен­но­сти пред­став­ля­ли собой не само­до­вле­ю­щие нрав­ст­вен­ные сущ­но­сти, а харак­те­ри­зо­ва­ли преж­де все­го поло­же­ние чело­ве­ка в обще­стве и отно­ше­ние обще­ства к нему.

Такой тип аксио­ло­гии в прин­ци­пе допус­кал и даже пред­по­ла­гал воз­мож­ность соеди­нять внут­рен­нее соот­вет­ст­вие утвер­ждае­мой нор­ме с внеш­ним, суще­ст­ву­ю­щим в гла­зах сограж­дан и для них; пред­по­ла­гал, дру­ги­ми сло­ва­ми, воз­мож­ность сов­ме­ще­ния «быть» и «казать­ся», сущ­но­сти и обли­ка, соб­ст­вен­но цен­ност­но­го поведе­ния и его эрза­ца — того поведе­ния, кото­рое при­ня­то назы­вать с.147 пре­стиж­ным: пре­стиж­ность, как извест­но, и пред­по­ла­га­ет усво­е­ние форм поведе­ния и овла­де­ние веща­ми, обес­пе­чи­ваю­щие внеш­нее соот­вет­ст­вие обще­ст­вен­но­му ста­ту­су, при­зна­вае­мо­му в дан­ном кол­лек­ти­ве цен­ност­ным. Пре­стиж­ность непо­сред­ст­вен­но реа­ли­зу­ет­ся в стрем­ле­нии овла­деть тем, чего у чело­ве­ка нет, но что ему очень бы хоте­лось, чтобы у него было. Поэто­му ана­лиз пре­стиж­ных пред­став­ле­ний рас­кры­ва­ет в аксио­ло­гии ее дина­ми­че­скую сто­ро­ну, ее внут­рен­ние транс­фор­ма­ции при рас­про­стра­не­нии на новые обще­ст­вен­ные слои и, кро­ме того, рас­кры­ва­ет эти про­цес­сы в их соци­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ской и эмо­цио­наль­ной кон­крет­но­сти.

Цице­рон был выс­шим маги­ст­ра­том, бога­тей­шим чело­ве­ком и зна­ме­ни­тым ора­то­ром. Он вопло­щал, сле­до­ва­тель­но, основ­ные рим­ские обще­ст­вен­ные цен­но­сти. Но он про­ис­хо­дил из незнат­но­го, пле­бей­ско­го, ничем не при­ме­ча­тель­но­го рода, а ему мучи­тель­но хоте­лось влить­ся в древ­нюю ари­сто­кра­ти­че­скую эли­ту. Эту кон­сти­ту­тив­ную для Рима его эпо­хи обще­ст­вен­ную цен­ность он реаль­но вопло­тить в сво­ей жиз­ни не мог и пото­му стре­мил­ся к ее с.148 пре­стиж­ной ком­пен­са­ции. Если нель­зя было быть, надо было выглядеть, и Цице­рон поку­па­ет дом на Пала­тине — в древ­ней­шем исто­ри­че­ском цен­тре Рима, где века­ми сели­лась знать, стре­мит­ся полу­чить пра­во на три­умф за свое мало чем при­ме­ча­тель­ное намест­ни­че­ство в Кили­кии, без кон­ца гово­рит о сво­ей при­над­леж­но­сти к рим­ской кон­сер­ва­тив­но-ари­сто­кра­ти­че­ской и рели­ги­оз­ной тра­ди­ции. Это, разу­ме­ет­ся, не мог­ло изме­нить его про­ис­хож­де­ние, но он в какой-то мере испы­ты­вал ком­пен­са­тор­ное удо­вле­тво­ре­ние от пре­стиж­но­го, т. е. при­об­ре­тен­но­го и внеш­не­го, соот­вет­ст­вия цен­но­стям, окру­жен­ным в его гла­зах и в гла­зах обще­ства, к кото­ро­му он при­над­ле­жал, реаль­ным авто­ри­те­том и ува­же­ни­ем.

Это стрем­ле­ние и это удо­вле­тво­ре­ние, одна­ко, отли­ча­лись не толь­ко лич­ным эмо­цио­наль­ным содер­жа­ни­ем. В них в субъ­ек­тив­ном пре­лом­ле­нии нахо­ди­ли себе отра­же­ние объ­ек­тив­ные про­цес­сы исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия — фак­ти­че­ское исчер­па­ние обще­ст­вен­ной роли людей из пат­ри­ци­ан­ской эли­ты, в то же вре­мя сохра­не­ние пред­став­ле­ний об иерар­хии в пре­де­лах граж­дан­ской общи­ны как о цен­но­сти, уси­ле­ние роли новых людей в управ­ле­нии государ­ст­вом и т. д. Эти про­цес­сы, одна­ко, отра­же­ны здесь in sta­tu nas­cen­di, в сво­ей пси­хо­ло­ги­че­ской непо­сред­ст­вен­но­сти, чело­ве­че­ской досто­вер­но­сти, рас­кры­вая в исто­ри­че­ской харак­те­ри­сти­ке рим­ской дей­ст­ви­тель­но­сти «все богат­ство осо­бен­но­го, инди­виду­аль­но­го, отдель­но­го»¹⁰.

Начать зна­ком­ство с систе­мой пре­стиж­ных пред­став­ле­ний древ­не­го Рима луч­ше все­го с эпи­грамм Мар­ци­а­ла. Зна­чи­тель­ное их чис­ло стро­ит­ся по схе­ме: чело­век хочет казать­ся тем-то, тогда как на самом деле он, наобо­рот, явля­ет­ся чем-то про­ти­во­по­лож­ным. Пере­чи­та­ем эпи­грам­му I, 24:

Облик пер­со­на­жа, про­тив кото­ро­го направ­ле­на эпи­грам­ма, высту­па­ет совер­шен­но ясно. Неже­ла­ние сле­до­вать совре­мен­ным нор­мам оформ­ле­ния соб­ст­вен­ной внеш­но­сти, суро­вое выра­же­ние лица, гром­кое про­слав­ле­ние геро­ев древ­ней рес­пуб­ли­ки — все выда­ет в нем с.149 рев­ни­те­ля рим­ской ста­ри­ны. Это, одна­ко, не пози­ция, а поза, — рев­ни­те­лем древ­них доб­ро­де­те­лей он стре­мит­ся не быть, а выглядеть. Сти­мул к поведе­нию тако­го рода может заклю­чать­ся лишь в том, что оно импо­ни­ру­ет како­му-то кру­гу или даже обще­ству в целом и повы­ша­ет ста­тус пер­со­на­жа в гла­зах это­го кру­га или обще­ства — сло­вом, что оно пре­стиж­но.

К пре­стиж­но­сти тако­го рода стре­мят­ся герои и мно­гих дру­гих эпи­грамм, в кото­рых посте­пен­но рас­кры­ва­ет­ся более пол­но ее содер­жа­ние. В это содер­жа­ние пре­стиж­ных пред­став­ле­ний для Мар­ци­а­ла вхо­дят: при­над­леж­ность к бога­то­му роду (IV, 39, 1 и 8), знат­ность и слав­ная гене­а­ло­гия, жела­тель­но рес­пуб­ли­кан­ско­го про­ис­хож­де­ния (IV, 11, 1—2), вер­ность кли­ент­ской вза­и­мо­по­мо­щи и друж­бе в ее спе­ци­фи­че­ском арха­и­че­ски рим­ском пони­ма­нии (II, 43; IV, 85), древ­няя стыд­ли­вость (IV, 6). В ряде эпи­грамм, посвя­щен­ных эдик­ту Доми­ци­а­на о вос­ста­нов­ле­нии всад­ни­че­ских мест в цир­ке, опи­сы­ва­ют­ся само­зван­цы, пытаю­щи­е­ся симу­ли­ро­вать при­над­леж­ность к это­му ста­рин­но­му сосло­вию, чле­ны кото­ро­го сла­ви­лись сво­им богат­ст­вом. В мире, окру­жаю­щем Мар­ци­а­ла, таким обра­зом, сохра­ня­ет свое зна­че­ние весь ком­плекс общин­ных и рес­пуб­ли­кан­ских по про­ис­хож­де­нию ста­ро­рим­ских доб­ро­де­те­лей. Сохра­ня­ют­ся они, одна­ко, не в виде реаль­ных обще­ст­вен­ных цен­но­стей, вопло­щен­ных в людях, дей­ст­ви­тель­но ими обла­даю­щих, а как пред­мет сти­ли­за­ции и жела­ния казать­ся, как набор тре­бу­ю­щих внеш­не­го соот­вет­ст­вия пре­стиж­ных пред­став­ле­ний. Назо­вем эту пре­стиж­ность ста­ро­рим­ских доб­ро­де­те­лей пре­стиж­но­стью I.

Из при­веден­ной эпи­грам­мы (I, 24) и мно­гих дру­гих, ей подоб­ных, явст­ву­ет, что за пре­стиж­ным обли­ком рим­ля­ни­на ста­ро­го зака­ла сто­ял дру­гой, более реаль­ный и пото­му вызы­ваю­щий боль­шее дове­рие. Выра­же­ние «не дове­ряй ты лицу» (no­li­to fron­ti cre­der (e)), по-види­мо­му, было чем-то вро­де рас­хо­же­го афо­риз­ма житей­ской муд­ро­сти, отра­жав­ше­го широ­кий обще­ст­вен­ный опыт; по край­ней мере, оно повто­ря­ет­ся в сход­ном кон­тек­сте у Юве­на­ла: «лицам дове­рия нет» (fron­ti nul­la fi­des — II, 8, ср. XIV, 56) и Квин­ти­ли­а­на (XII, 3, 12; ср. Ovid. Ars am., I, 505—508).

с.150 Како­во же содер­жа­ние это­го, вто­ро­го, обли­ка, свя­зан­но­го не с «лицом», а с сущ­но­стью? На пер­вый взгляд общий ответ на подоб­ный вопрос най­ти нель­зя. Един­ст­вен­ная нор­ма, сохра­ня­ю­щая