Е. В. Никитюк

Оратор Андокид и процессы по обвинению в нечестии (ἀσέβεια) в Афинах на рубеже V—IV вв. до н. э.

С некоторыми изменениями статья опубликована в «Вестнике СПбГУ», сер. 2, 1996, вып. 3 (№ 16), с. 23—36.
Публикуется по электронной версии, предоставленной Центром антиковедения СПбГУ, 2000 г.

Историческая наука наряду с изучением отдельных событий и целых эпох и раньше и теперь обращала внимание также и на конкретного человека, оказавшегося их участником или свидетелем. Интерес к этому сюжету проявился в возникновении серии специальных биографических и просопографических этюдов, посвященных различным выдающимся людям классической древности. Но не менее интересной, как нам кажется, оказывается попытка восстановить биографию обычного грека, в данном случае, афинянина Андокида, лишь волею судьбы вовлеченного в бурные события конца Пелопоннесской войны. Только однажды Андокид ясно выступает из тьмы прошлого, а именно в связи с событиями 415 г. в Афинах, которые оказались, в конечном счете, решающим фактором всей его дальнейшей жизни. Таким образом, представляется целесообразным рассмотреть несколько основных сюжетов — биографию Андокида, осквернение герм и осуждение святотатцев в 415 г. перед отплытием афинского флота в Сицилию, процесс 399 г. об оскорблении Элевсинских богинь и, наконец, роль религиозных, политических и экономических моментов в этих процессах.

Источники, касающиеся жизни Андокида, немногочисленны и достаточно специфичны. Это прежде всего — три речи, полностью дошедшие до нас под именем самого Андокида, которые дают интересный автобиографический материал и характеризуют каждый раз конкретный период его жизни: «О своем возвращении» (II) — 407 г.; «О мистериях» (I) — 399 г.; «О мире с лакедемонянами» (III) — 391 г.¹ В подлинности речи «О мире с лакедемонянами» в древности возникали сомнения, например, у Дионисия Галикарнасского и лексикографа Гарпократиона, обративших внимание на значительное количество фактических ошибок в этой речи. Но поскольку отдельные неточности встречаются и в двух других речах, для которых авторство Андокида несомненно, только этот аргумент нельзя признать достаточным². Четвертая сохранившаяся речь «Против Алкивиада» (IV), в древности бесспорно считавшаяся сочинением Андокида, современными исследователями приписывается какому-либо софисту или ритору, возможно еще IV в. до н. э., когда широко распространилась мода писать фиктивные обвинительные или защитительные речи в качестве образцов риторической и памфлетной литературы³. Этот вывод основывается прежде всего на несопоставимости приводимых в ней фактов с реальной биографией Андокида (например, многочисленные посольства и проведение остракизма, направленного против него). В том, что такая речь была приписана именно Андокиду можно видеть след тех нереализовавшихся мечтаний и даже попыток занять более важное место в афинской общественной жизни, о которых, вероятно, поговаривали в городе и о которых свидетельствуют как его собственные речи, так и другие авторы. Как нам кажется, нет основательных причин в целом не доверять трактовке Андокидом событий того времени, поскольку первые три речи были произнесены перед слушателями, из числа которых он постоянно призывает свидетелей, так что явная ложь не осталась бы безнаказанной ни для него, ни для них. Но эти речи, являясь личными апологиями, безусловно, тенденциозны и субъективны, что проявляется, прежде всего, в преувеличении собственных заслуг перед городом и святости спасения отца и родственников (I, 50, 66), а также в ярких отрицательных характеристиках его обвинителей Диоклида (I, 39—42), Кефисия (I, 92—93) и Каллия (I, 124—131). Некоторые сведения о жизни Андокида можно почерпнуть из речи Псевдо-Лисия «Против Андокида», составленной неизвестным ритором в IV в. до н. э. Возможно, что она является девторологией Мелета или Эпихара, выступивших обвинителями Андокида на процессе 399 г. Автор речи настроен по отношению к нему крайне враждебно (см., например, 6—7, 23, 45, 49) и поэтому пользоваться ею приходится с осторожностью, хотя большая часть фактов, скорее всего, соответствует действительности. Биография Андокида в «Жизнеописании десяти ораторов», приписываемых Псевдо-Плутарху является, по-видимому, кратким переложением свидетельств других источников и только намечает главные этапы его жизни. Остальные же авторы, описывающие в своих сочинениях осквернение герм в 415 г. и последовавший за этим процесс о нечестии, связывают эти события прежде всего с Алкивиадом (Diod. XIII, 2, 5), не упоминая даже Андокида по имени (Thuc. VI, 60, 2—5) или передают всю эту историю лишь в общих чертах (Plut. Alc., 21, 1—6). Таким образом, главным источником для восстановления биографии Андокида являются все же его собственные речи, на которые мы и будем опираться.

Андокид — это прежде всего аристократ, что явилось бесспорной причиной многих перипетий его бурной жизни. Он один из тех, кто был в сфере политической борьбы родов и отдельных их представителей в Афинах в конце V в. до н. э., но сам был, по-видимому, представителем среднего уровня этой борьбы. Источники позволяют достаточно ясно проследить происхождение Андокида, выявить роль, которую играли в политической жизни Афин его предки. Андокид являлся, вероятно, последним отпрыском одного из древних и знатных аттических родов, поскольку после 391 г., когда, как он сам признается, у него не было еще детей, ни литературные источники, ни надписи не упоминают ни его самого, ни его потомков. Появление же этого рода традиция относит к мифическим временам, что характерно для семей эвпатридов. Плутарх (Alc., 21, 1) и Свида (s. v. Ἀνδοκίδης) со ссылкой на Гелланика говорят, что род Андокида восходит к Одиссею, имевшему божественное происхождение и по отцовской и по материнской линии: его отец Лаэрт был, согласно мифологии, сыном аргонавта Аркисия и Халкомедусы, внуком Кефала, который, в свою очередь, был сыном Гермеса и жрицы богини Афины — Герсы, дочери первого афинского царя Кекропа. Мать же Одиссея считалась дочерью Хионы и Автолика, другого сына Гермеса. Кроме того, Псевдо-Плутарх, ссылаясь на того же самого Гелланика, утверждает, что Андокид «происходил прямо от Гермеса, ибо был отпрыском рода Кериков» (Vitae X or., II, 1) и, таким образом, пытается вывести его родословную непосредственно от Гермеса, так как, по преданию, афинский род Кериков вел свое происхождение от мифического Керика, одного из сыновей Гермеса (Paus. I, 38, 2). Это, по-видимому, неверная интерпретация Гелланика Псевдо-Плутархом, так как при той важной роли, которую играл в религиозной жизни Афин этот жреческий род, о таком аргументе не умолчали бы ни Андокид в своей защите, ни Псевдо-Лисий в направленной против него речи. Хотя, с другой стороны, свидетельством возможной принадлежности Андокида к роду Кериков может служить тот факт, что Каллий, претендовавший вместе с ним на одну эпиклеру, и, таким образом, являвшийся в каком-то колене его родственником, определенно был из этого рода (And. I, 116, 127). Из этого следует, что вопрос о принадлежности Андокида к роду Кериков при данном состоянии источников придется оставить открытым. Реальные предки Андокида играли весьма заметную роль в политической жизни Афин на протяжении четырех поколений. Первый исторический персонаж, упомянутый источниками — его прадед Леогор, родившийся около 540 г. до н. э.⁴ Он вместе со своим тестем Харием выступал против Писистратидов и пострадал от них, из чего можно сделать вывод о противоположной политической ориентации и о поддержке ими рода Алкмеонидов (And. I, 106). Дед оратора, его тезка — Андокид, который родился около 500 г., а в 446/45 г. был выбран стратегом. Когда в конце 446 г. в Мегарах произошло восстание и был перебит почти весь афинский гарнизон, лишь немногим удалось спастись в Нисею и, в том числе, трем отрядам афинян, которые под предводительством Андокида проделали трудный путь, отступая из Пег через Беотию в Афины (Thuc. I, 114, 1; cf. IG, I2, 1685). Он же был одним из десяти послов, участвовавших в переговорах с лакедемонянами и заключивших так называемый Тридцатилетний мир (Thuc. I, 115, 1; And. III, 6; Ps.-Plut. Vitae X or., II, 1). Кроме того, Фукидид (I, 51, 4) и Псевдо-Плутарх (Vitae X or., II, 2) упоминают об участии в 433 г. Андокида, сына Леогора, вместе с Главконом в экспедиции на Керкиру, хотя Псевдо-Плутарх приписывает этот факт биографии самого оратора, а не его деда. Но эти свидетельства, возможно, ошибочны, так как в одной из афинских надписей, содержащих отчет об этой экспедиции назван не Андокид, а Драконтид (CIA, I, 179). В 441/40 г. деда Андокида опять выбрали стратегом и в числе прочих военных действий он вел войну на Самосе (Schol. Aristid. III, 485), где его коллегами по этой должности были такие знаменитые в греческом мире люди как Перикл и Софокл (Plut. Per., 8; cf. Thuc. I, 116, 1). О том, насколько заметной фигурой был Андокид Старший, свидетельствует один из черепков с его именем, сохранившийся после проведения остракизма в 444/43 г., когда был изгнан главный противник Перикла — Фукидид, сын Мелесия.

Дедом же Андокида с материнской стороны был Тисандр, человек тоже более или менее известный, поскольку, возможно, именно его можно отождествить с тем, чье имя встречается на одном из черепков для проведения остракизма⁵. Сын Тисандра, Эпилик, дядя Андокида, возглавлял переговоры с персидским царем Дарием II Охом о «дружбе на вечные времена». К сожалению, мы не знаем ни условий, ни времени заключения этого договора; известно лишь, что реальных последствий он не повлек, так как афиняне вскоре перешли на сторону Аморга, восставшего в 412 г. против персидского царя (And. III, 29). Позднее при неизвестных для нас обстоятельствах он умер в Сицилии, причем его финансовые дела оказались в плохом состоянии, так как недвижимого имущества было менее, чем на два таланта, а долгов — более, чем на пять (And. I, 117—118). Вероятно, что это произошло уже после Сицилийской экспедиции, так как Андокид упоминает его в речи «О мистериях» в связи с делом об эпиклере, возникшем только в 400 или 399 г. После Эпилика не осталось сыновей, только две дочери, на одной из которых и должен был жениться Андокид, если бы она, заболев, не умерла. Другая же должна была выйти замуж за Леагра, тоже принадлежавшего к роду Андокида, что, впрочем, можно лишь предположить, опираясь на его обязательство жениться, так как иных сведений о нем не сохранилось (And. I, 117).

Отец Андокида — Леогор, родившийся около 470 г., был уже менее героической фигурой и прославился, в основном, роскошными пирами, по причине чего часто служил предметом насмешек в афинских комедиях. Так, Аристофан говорит о его изысканных угощениях (Vesp., 1269) и о том, что у себя дома он специально выращивал фасидских птиц, т. е. фазанов (Nub., 109). Современник Аристофана, поэт Платон в комедии «Огорченный» высмеивает Леогора как обжорливого, ненасытного человека (ap. Athen. IX p 387 a). У него, по-видимому, было только двое детей — сын и дочь, жившая с мужем тоже в Афинах (And. I, 42, 50). Леогор был заключен в тюрьму вместе с сыном. О причине его ареста источники сообщают по-разному. Псевдо-Плутарх говорит, что Андокид в числе прочих донес и на собственного отца (Vitae X or., II, 7). Сам Андокид категорически отказывается от причастности к этому, но сам факт отрицания свидетельствует о том, что такие слухи были широко распространены в афинском обществе и в его время (I, 19, 23).

Семья Леогора была достаточно состоятельной. Она владела домом в Афинах, у храма Форбанта (And. I, 62), где кроме самого Леогора и Андокида постоянно жили и другие родственники, например, Хармид, сверстник и двоюродный брат Андокида, с самого детства, по словам последнего, воспитывавшийся в их доме (I, 48). Полагаясь на характеристику Андокида, можно предположить, что это был старинный, «древнейший из всех» домов в округе, принадлежавший на протяжении нескольких поколений членам одного рода (I, 147). О хорошей сохранности этого дома свидетельствует то, что именно его в период отсутствия Андокида в Афинах выбрал для себя Клеофонт, один из влиятельных вождей афинской демократии в последние годы Пелопоннесской войны, представитель богатых торгово-промышленных слоев (And. I, 146).

Андокид родился в Афинах в деме Кидатены филы Пандиониды. Псевдо-Плутарх, правда, колеблется и называет второй возможный вариант — дем Форы филы Антиохиды (Vitae X or., II, 1), но другие источники отчетливо указывают именно на Кидатены как на родной дем Андокида и его предков (современная оратору надпись — IG, II2, 1138; аттидограф Филохор в комментариях Дидима к речам Демосфена, стлб. 7, стк. 26—27; аттидограф Андротион в схолиях к речам Элия Аристида, с. 485 изд. В. Диндорфа). Точный год рождения Андокида неизвестен, но на основании противоречивых свидетельств (And. I, 148; II, 7; Ps.-Lys. VI, 46; Ps.-Plut. Vitae X or., II, 15) большинство исследователей полагают, что можно принять 440 г. в качестве наиболее вероятной даты⁶.

Отец Андокида был, как уже отмечалось, достаточно знатным и состоятельным человеком, чтобы дать сыну приличествующее его происхождению воспитание. Так, он занимался спортом и, в том числе, верховой ездой, в Киносарге, в одном из афинских гимнасиев (And. I, 61). Прямых свидетельств тому нет, но, вероятно, он прошел курс в школе софистов или, по крайней мере, прослушал какое-то количество их бесед. Об этом можно судить по тому, что он получил неплохое образование и владел риторикой хотя бы в минимальной степени, как и многие молодые люди того времени. Свидетельством тому служат его речи, в которых можно найти различные элементы — строго казуистическое обоснование существования или отмены закона или постановления, хорошее знание и использование текстов как этих законов (он полностью цитирует псефизмы Демофанта 410 г. — I, 96—98; Патроклида 405 г. — I, 77—79; Тисамена 403 г. — I, 83—84), так и официальных клятв произносимых членами буле и гелиэи (I, 91). Он дает прекрасные образцы рассказа (например, в связи с делом о гермах — о доносе Диоклида и поступке Эвфилета), приводит яркие и хлесткие характеристики участников событий (например, Каллия и Эпихара), включает в текст речи вымышленные диалоги. Упоминание имени Андокида составителями лексикографических словарей (в лексиконах Гарпократиона, Фотия, Свиды, в «Ономастиконе» Поллукса) свидетельствует о своеобразии его литературного языка.

В какой-то период времени Андокид вступил в одно из тайных обществ — гетерию, руководимую неким Эвфилетом, сыном Тимофея, из того же дема, что и Андокид — из Кидатены. Семья Андокида, по-видимому, знала об этом, но относилась терпимо до того момента, пока не было совершено преступление в отношении герм и мистерий (And. I, 49). После же того, как Леогор с родственниками был заключен в тюрьму, двоюродный брат Андокида Хармид стал уговаривать его рассказать о совершенном святотатстве: «Андокид, ты видишь величину нынешних бедствий. В прежнее время мне не было необходимости говорить и огорчать тебя, теперь же я вынужден сделать это из-за случившегося с нами несчастья. Ведь те, с кем ты общался и с кем поддерживал связь, — все они вследствие обвинений, из-за которых гибнем и мы, либо уже погибли, либо бежали, признав тем самым свою вину» (I, 49). Об Эвфилете же мы знаем немного кроме того, что это был человек богатый, владевший домами, землей и имуществом как в самих Афинах, так и в других областях Аттики, о чем свидетельствуют так называемые Аттические стелы с перечнем конфискованного после процесса гермокопидов и проданного имущества (АС, VI, 88; X, 15—20)⁷. На сохранившихся частях стел упомянуты конфискованные у Эвфилета три участка и три дома, отдельно -сад и еще какое-то имущество на общую сумму в 1925 драхм. При этом необходимо учитывать, что реальная их стоимость могла быть намного больше, так как, во-первых, это была массовая распродажа, причем Афины находились в состоянии войны; во-вторых, обвинение в святотатстве прежних владельцев этого имущества могло заставить воздерживаться от приобретения его людей особо богобоязненных или пекущихся о своей доброй репутации. По-видимому, Эвфилет и еще один член этой же самой гетерии — Мелет — участвовали также и в профанации мистерий, главным виновником которой считался Алкивиад. В отличие от Мелета, имя Эвфилета не встречается ни в одном списке до доноса, сделанного самим Андокидом по делу о мистериях, но Аттические стелы, являясь официальным документом, обозначают его как «осужденного за то и другое преступление» (АС, VI, 88).

Андокид вступил в гетерию еще задолго до 415 г. Исходя из вышеуказанной даты его рождения это могло произойти где-то после 422 г.⁸, когда, став эфебом, он мог вести тот бурный образ жизни, на который неоднократно жалуются античные авторы и, в частности, Аристофан во «Всадниках». Свидетельством тому могут служить слова Псевдо-Плутарха и о самом Андокиде: «Дело в том, что еще раньше он, будучи человеком распущенным, во время ночной гулянки, разбил какую-то из статуй богов» (Vitae X or., II, 4).

Юноши из знатных родов в соответствии с традициями своих семей были настроены, чаще всего, негативно по отношению к афинской демократии и Андокид не был исключением в этом плане. Как пишет Плутарх в биографии Алкивиада, Андокид «считался ненавистником народа и приверженцем олигархии» (21, 2). Проявлялось это, в том числе, в составлении и декламации в своей среде всевозможных политических памфлетов, направленных против демоса и его предводителей — демагогов-выскочек. Сочинения подобного рода до нас не дошли, но характерно, что два контекстных фрагмента, сохранившиеся от речей, не имеющих отношения к делу о гермах и мистериях, демонстрируют явновыраженный антидемократический настрой. И в полностью дошедших до нас речах Андокида можно почувствовать подобное отношение к властям его родного города. Так, даже выпрашивая у сограждан право вернуться в Афины, он не может удержаться от упрека в адрес демократии: «но нет никого, кто мог бы обвинять вас, ибо вы располагаете полным правом устраивать свои дела как вам угодно: хотите — хорошо, хотите — плохо» (II, 19). Что же касается фрагментов, то это, прежде всего, фрагмент из речи «К товарищам», где уже само заглавие свидетельствует о том, что Андокид обращается именно к членам гетерии. Его слова приводит Плутарх в биографии Фемистокла: «Великолепную гробницу его имеют на агоре магнесийцы; что же касается его останков, то не следует придавать значения словам Андокида, который в речи “К товарищам” говорит, что афиняне нашли останки Фемистокла и разбросали их по ветру». И тут же Плутарх совершенно отчетливо определяет цель подобного искажения действительности: «[оратор] говорит неправду, желая возбудить сторонников олигархии против народа» (32, 4). Другой фрагмент из речи, название которой не сохранилось, но, по-видимому, она была хорошо известна, поскольку ее цитируют авторы позднейших схолий: «В самом деле, Андокид заявляет: “О Гиперболе мне стыдно говорить: его отец, клейменый раб, еще и теперь работает у нашего государства на монетном дворе, а сам он, чужеземец и варвар, занимается изготовлением ламп”» (Schol. Aristoph. Vesp., 1007; cf. Schol. Luc. Tim., 30). Так как смысловой глагол при имени Гипербола стоит в форме настоящего времени, то можно предположить, что эта речь была