с.88 Исследователи, занимавшиеся легендами о «жизни при Кроносе» и о «Сатурновом царстве», давно уже вычленили из дошедших до нас описаний целый ряд общих мотивов1, которые можно было бы разделить на две основные группы: «позитивную» и «негативную». К первой группе относятся атрибуты, составляющие безусловно положительный фон «золотого века». Это и необычайное плодородие почвы, и козы, сами несущие домой молоко, и текущие повсюду реки вина и нектара, и капающий с дубов мед, и вечная весна, и мир среди живущих на земле существ… Но почти в каждом описании идет речь и о явлениях современной автору действительности, которые представляются ему негативными по сравнению с идеальным прошлым, и характеризующих «золотой век» лишь по контрасту.
В сохранившихся от античной эпохи описаниях «золотого века» выраженное в такой форме осуждение мореплавания встречается более чем в двадцати случаях, занимая по распространенности ведущее место в «негативной» группе, и только вслед за ним идут другие мотивы — отсутствие войн, частной собственности, рабства и смерти2.
Существенно и то, что в подавляющем большинстве случаев интересующий нас мотив находит свое отражение с.89 в латинской литературе (особенно — у Вергилия, Горация, Тибулла, Проперция, Овидия, Сенеки), тогда как в сохранившихся греческих описаниях он бесспорно отмечается лишь дважды — у Гесиода и Арата. С чем же связана и откуда возникает в античных описаниях «золотого века» тема осуждения мореплавания?
У Гесиода данный мотив выражается в сравнительно мягкой форме, причем не там, где поэт описывает жизнь «золотого рода», а несколько позднее, при характеристике идеальных условий жизни праведных людей, о которых, в частности, сказано, что они не пускаются на кораблях в плавания (Op., 236). Арат добавляет к этому, что при жизни «золотого рода» не было необходимости везти издалека на кораблях средства к жизни, а море, определяемое им как «жестокое» или «ужасное» (χαλεπὴ θάλασσα — Phaen., 110), оставалось тогда нетронутым. В латинских версиях помимо сходных указаний на опасности мореплавания и на отсутствие его при «золотом веке» все более значительную роль начинает играть решительное осуждение мореплавания как «греха» или «дерзости». Именно такая оценка дается, например, в IV эклоге Вергилия, где при возвращении «Сатурнова царства» среди исчезающих следов прежнего греха (priscae vestigia fraudis) в первую очередь называется испытание Фетиды кораблями (Buc., IV, 32 sq.; ср.: 38 sq.; Georg., I, 137 sqq.).
Своего рода манифестом в этом отношении служит знаменитая горациевская ода I, 3, написанная в жанре propempticon, на отплытие Вергилия в Афины. Едва успев пожелать другу-поэту попутного ветра, Гораций разражается проклятиями в адрес того дерзкого смертного, который первым посмел пуститься в плавание: напрасно мудрый бог отделил земли разъединяющим океаном, если гнусные суда все равно проскакивают через заповедные воды (…si tamen inpiae non tangenda rates transiliunt vada — Carm., I, 3, 23 sq.). Далее поэт осуждает Прометея, Дедала и весь дерзкий человеческий род (audax gens humana — v. 25 sq.), который сам навлекает на себя кару с.90 нечестием (nefas — v. 26) и преступлением (scelus — v. 39), переходя отведенные ему пределы (ср.: Epod., II, 1 sqq.; XVI, 59 sqq. etc.).
После этой оды мотив «дерзости» мореплавания в латинской поэзии неоднократно варьируется как общее место. Так, Тибулл делает акцент на том, что в «необузданное» (indomitum) море людей толкнуло хищное, алчное стремление к наживе (Tib., II, 3, 43 sqq.; ср.: I, 3, 37 sqq. etc.). Вторя ему и заверяя, что строящая козни природа расстелила море для жадных людей (natura insidians pontum substravit avaris — Prop., III, 7, 37), Проперций предает проклятию первого мореплавателя за то, что он проложил свой путь против воли морской пучины (invito gurgite fecit iter — I, 17, 14). «Что тебе до моря? — восклицает вслед за Проперцием Овидий. — Довольствуйся сушей!» (quid tibi cum pelago? terra contenta fuisses! — Am., III, 8, 49; ср.: III, 8, 35 sqq.; Met., I, 96; Fast., I, 339 sqq. etc.).
На отсутствие мореплавания при «золотом веке» указывают, кроме названных, еще некоторые латинские авторы I в. до н. э. — I в. н. э. (Hygin., Astron., 25; Germanic., Arat., 115; Manil., 66 sqq.; Anth. Lat., 726, 36 etc.). Особенно настойчиво противопоставление целомудренного «золотого века» алчной и буйной современности проводится с помощью этого средства у Сенеки, в трагедии «Медея», где резко осуждаются мифические первые мореходы — аргонавты, и, прежде всего, — первый кормчий, Тифис, проявивший себя как «чрезмерно дерзкий» (audax nimium — Med., 301; ср.: 301—
Итак, мы убеждаемся, что отсутствие мореплавания — мотив, который мог играть довольно заметную роль в идеализации «золотого века». Как согласуется такое отрицательное отношение с тем бесспорно важным влиянием, которое оказало мореплавание на все развитие античной цивилизации? Одной из наиболее общих, «лежащих на поверхности» и ярко отразившихся в самих источниках предпосылок такого парадокса было, по-видимому, то, что морские плавания в древности таили в себе множество опасностей. Над мореходами постоянно висела угроза попасть в сокрушительный шторм, сбиться с курса, наткнуться на мели и подводные скалы, подвергнуться нападению пиратов и т. д.
с.91 Общеизвестно, что античное судостроение и мореплавание достигли значительных успехов3. Выразительно восклицание пастуха, потрясенного видом морского судна: «Такая громада несется…» (tanta moles labitur — Accius, Med., 381; ср.: Apoll. Rhod., IV, 316 sqq.). И все-таки еще более характерны слова Апулея: как бы ни был прекрасен и надежен корабль, но «если… правит им буря, с какой легкостью вместе со всем своим замечательным снаряжением исчезнет он, поглощенный пучиною, или разобьется о скалы!» (Flor., 23). В эпоху, когда не было еще морских компасов, ориентация по небесным светилам отнюдь не отличалась надежностью и плавания были по преимуществу каботажными. Несмотря на целый ряд предохранительных мер (в частности, сокращение плаваний ночью и в особенно опасный зимний период), вышедший в море корабль в значительной мере зависел от прихотей ветра и волн, а о тех, кто плыл на нем, говорили, что они находятся между жизнью и смертью, ибо от гибели их отделяет только четыре пальца: толщина корабельных досок (Schol. Hom., II., XV, 628; Sen. Med. 307 sq.; Juvenal., XII, 57—
Почти неизменно с трепетом и отвращением упоминаются в античных источниках различные «monstra» — неведомые чудовища, обитающие в морских глубинах; море, изобилующее чудовищами, фигурирует уже у Гомера (πόντος μεγακήτης — Od., III, 158). Изображения людей, заглатываемых огромными морскими чудовищами, представляли, с.92 как показывает М. Лоуренс, сюжет, довольно широко распространенный и в греческом, и в римском искусстве4. Известно, что суеверный страх в древности могли внушать не только хищные и опасные обитатели моря, но даже такие мирные существа, как тюлени, представлявшиеся часто в виде гибрида зверя и человека (см., напр.: Hor. Carm., I, 3, 18; Sen. Maior. Suas., I, 15; Tac. Ann., II, 24 etc.). К реальным опасностям, разумеется, добавлялись и разного рода химеры вроде сирен или Скиллы и Харибды. Иногда слухи о подобных «ужасах» распространялись намеренно, как это делали, например, финикияне, чтобы отпугнуть возможных конкурентов от плаваний за Столбы Геракла5.
Море было особым миром, особой стихией, считавшейся, по выражению Плутарха, «враждебной природе человека» (πολέμιον τῇ φύσει τοῦ ανθρώπου στοιχεῖον — Quaest conv., 729 В; ср.: Hom. Od., VIII, 138 sq. etc.). В дерзости тех смертных, которые первыми решились покинуть родную сушу и довериться этой враждебной и опасной стихии, находит, по убеждению цитировавшихся нами восхвалителей «золотого века», наиболее полное выражение вся дерзость, присущая человеческому роду. Это — ὕβρις, audacia, самовольное преодоление установленных природой границ, которое не может не вызывать гнева божества. Отметим, что социально-психологические предпосылки осуждения мореплавания в античности, видимо, во многом совпадали с общими предпосылками «примитивистского» отношения к цивилизации в целом, ко многим другим нововведениям цивилизованной жизни. Однако именно в отношении к мореплаванию (как одному из самых дерзких, опасных и «развращающих» изобретений человечества) эта негативная позиция проявлялась наиболее рельефно и остро.
Сам по себе так называемый «мягкий (soft) примитивизм»6 заложен был в основу большинства традиционных античных интерпретаций мифа о первобытном благоденствии. Говоря вообще, сказания о том, что человеческое общество на заре своего существования пережило некий «райский» период счастья и невинности, обнаруживаются в мифологии и фольклоре многих народов мира, разделенных как временными, так и пространственными гранями. Важнейшими их источниками явились отмечаемые уже в раннеклассовом обществе глубокая неудовлетворенность с.93 существующим, протест против социального гнета и бедствий, приносимых «прогрессом», стремление хотя бы в фантазии выразить идеал социальной справедливости, связанный со смутными воспоминаниями об ушедшем в прошлое родовом обществе7. Именно на основе таких сравнительно ранних, широко распространенных представлений и возникает античный миф о «золотом веке», в котором, как отмечает Б. Гатц, к мифу о первобытном «рае» прибавляется уже новый миф — миф о поэтапной деградации общества от первоначальной «золотой» эпохи к современной, «железной»8.
В эпоху «утраченного рая» человечество, согласно «примитивистским» канонам, находилось в гармоничном и неразрывном единстве с природой, которая, как мать, сама обеспечивала его потребности и блаженное, беззаботное существование; когда же «золотой век» кончился и порвалась пуповина, связывающая человеческий род с природой, люди вынуждены пускаться на хитрости и изобретения, чтобы выжить (см. особ.: Verg. Georg., I, 121—
Противопоставление извращенной современности этому лежащему в отдаленном прошлом идеальному состоянию играло, как мы видели, весьма заметную роль во многих описаниях «золотого века», причем указания на отсутствие с.94 дерзкого и опасного мореплавания довольно логично сочетались с другими мотивами «негативной» группы.
Может ли это означать, что осуждение мореплавания во всех рассмотренных случаях автоматически вытекало уже из самой тенденции к идеализации «золотого века»? Было ли отрицательное отношение к морю и мореплаванию обязательным атрибутом античных утопических легенд? Не могли ли отмеченные причины общего характера дополняться, выступая в комплексе с какими-то особыми конкретно-историческими причинами?
Сравним со всем, сказанным выше, отношение к морю и мореплаванию в легендах об «островах блаженных», учитывая также