Социально-утопические идеи
и миф о «золотом веке» в древнем Риме
Часть I
ДО УСТАНОВЛЕНИЯ ПРИНЦИПАТА
с.114
3. Кто вернет «Сатурново царство»?
Политическая история последнего периода Республики — это история постоянно вспыхивавших и почти не затухавших столкновений между различными группировками, число которых, конечно, было значительно больше, чем полагали Теодор Моммзен и другие сторонники «двухпартийной схемы», говорившие о многолетней борьбе «оптиматов» и «популяров». Различные коалиции создавались нередко как для решения конкретных неотложных проблем, так и для обеспечения поддержки тем или иным лидерам, обладавшим политическим авторитетом и активно использовавшим свои патронские связи. В любом случае эти группировки (factiones) существенно отличались от современных политических партий: на первом месте всегда стояли не «программы» и «уставы» (которых тогда, собственно, и не существовало), а личности конкретных «вождей», их цели и методы достижения этих целей1. И хотя далеко не каждый из политических лидеров стремился к установлению единоличной власти, сама логика политической борьбы нередко приводила к тому, что даже убежденные «республиканцы» своей деятельностью объективно способствовали укреплению монархических тенденций. Полисный Рим уходил в прошлое, и вместе с ним надлежало уйти и прежней политической системе, обеспечивавшей господство нобилитета: к власти шли новые социальные силы (в частности, профессиональные военные, италийская муниципальная знать и высшие слои провинциального населения), интересам которых больше соответствовала формировавшаяся организация римской державы по принципу территориальной монархии. Поэтому процесс постепенной «монархизации» сознания римлян был одним из наиболее важных по своим последствиям явлений в идейной жизни. Именно через этот процесс и прослеживается наиболее рельефно связь политики с утопией, связь надежд на возвращение «Сатурнова царства» с деятельностью выдающихся политических лидеров. «Теоретическая база» для этого в Риме была уже подготовлена к концу республиканского периода.
Идеальный правитель и благоденствие государства. Уже Полибий, считавший началом всемирной истории время после победы римлян над Ганнибалом, говорил о превосходстве римского государственного устройства, основанного на уравновешивающем сочетании трех «чистых» форм: царской власти (полномочия консулов), аристократии (власть сената) и демократии (полномочия народных трибунов и собраний) (VI, 10, 13; 11, 12)2. Такое смешанное с.115 правление, по Полибию, делало Рим неизмеримо устойчивее перед угрозой упадка, чем классические греческие полисы, которые в силу этого не смогли противостоять экспансии римлян. Римская держава — нечто такое, чего не было прежде (VI, 2, 3), и объединение множества городов, племен и народов в ее границах как бы служило подтверждением стоическому отрицанию полисного автаркизма, «иллюстрировало» идею всемирного государства — космополиса. Весьма характерно, что Средняя Стоя не только обогатила Рим этическим учением, близким к его традиционным ценностям, но и фактически дала философское оправдание экспансии римлян, оправдание того «империализма», осуждение которого не смог в свое время скрыть представитель академического скептицизма Карнеад.
После Полибия, пожалуй, наибольшая заслуга в этом принадлежала Панетию и Посидонию. Согласно выводам ряда исследователей, представители Римской Стои разработали своеобразную теорию «справедливой экспансии», в основе которой лежало утверждение, что худшим надлежит по самой природе подчиняться лучшим («naturae est enim potioribus deteriora summittere» — Sen., Ep., 90, 4; ср.: Polyb., VI, 5 sq.). Под «лучшими» при этом, конечно, подразумевались «сильнейшие», господствующее положение которых, однако, должно налагать на них определенные моральные обязательства3. Если римляне не будут злоупотреблять своим господством, если в отношениях между завоевателями и покоренными будет преобладать справедливость и sympatheia, то тогда расширение римской державы будет всем во благо и сам Рим, как выразился более поздний автор, превратится в целом мире в единственную родину для всех племен («una cunctarum gentium in toto orbe patria» — Plin.,
Лучший пример здесь дает то критическое, типично «римское» отношение к платоновскому проекту идеального государства, которое высказывает грек Полибий: умозрительный проект Платона никогда не осуществлялся, и сравнивать его с реальными государствами — все равно, что сравнивать статую с живыми людьми (VI, 47, 7—
В историографии принято давать довольно нелестные оценки Цицерону как теоретику утопической мысли. Суть таких оценок сводится к упрекам в неоригинальности, в излишнем прагматизме, в том, что Цицерон создал «незначительную работу», объединив политические теории Средней Стои с практическим опытом римского консула6. Дж. Фергюсон, например, говорит, что цицероновская утопия является лишь «бледной тенью» утопии Платона, поскольку Цицерон «врос с ногами в римскую почву и не мог видеть ничего за пределами установлений Рима»7. Как видим, эти оценки вполне соответствуют уже рассмотренным нами более общим заключениям об «антиутопичности» римского сознания, и в них отчетливо прослеживается все тот же знакомый нам методологический изъян: попытка безоглядного использования «греческих мерок» предпринимается там, где речь идет о специфически римских явлениях, формально подражая Платону, Цицерон на самом деле ведет с ним серьезную полемику с позиций традиционных римских ценностей8, с позиций защиты «идеального Рима», который благодаря неустанной деятельности многих поколений римлян (II, 1, 2; 21, 37) стал реальным (а не вымышленным) образцом государственного устройства, сочетающего в себе все преимущества «смешанного правления». Характеристика такого устройства (существовавшего, по мнению Цицерона, в Риме до гракханских реформ — I, 19, 3) и характеристика того «идеального гражданина», который смог бы вернуть Рим к такому устройству, составляли главное содержание диалога, написанного в 54—
Пожалуй, наибольший интерес здесь вызывает загадочный образ «защитника и управителя государства» («tutor et procurator rei publicae», «rector et gubernator civitatis» — II, 29, 51), которого Цицерон называет также «неким великим гражданином и почти божественным мужем» («…magni cuiusdam civis et divini paene est viri» — I, 29, 45). Это указание на близость его к божественным сферам оказывается совсем не случайным: в так называемом «Сновидении Сципиона», помещенном в VI книге диалога, Цицерон проводит мысль, что земные государства являются лишь приближением к вселенскому государству, основанному на принципах высшей гармонии и справедливости. Поэтому душам тех правителей, с.117 которые вели государственные дела с рассудительностью, справедливостью, мужеством и умеренностью, надлежит направляться или, лучше сказать, возвращаться (perveniendum vel potius revertendum sit) в те расположенные на небесах священные местопребывания бессмертных душ, где они будут наслаждаться вечным блаженством (VI, 6, 6 = Macr. in somn. Scip., I, 1, 8 sqq.). Именно туда, например, переселилась душа основателя Рима Ромула и, кстати, именно с того момента (по легенде — с 716 г. до н. э.) берет свое начало нынешний «великий год», двадцатая часть которого не прошла еще к середине II в. до н. э. (VI, 22, 24)9.
Некоторые ученые (Г. Ферреро, Р. Ю. Виппер, Р. Райтценштейн, Ф. Тегер и др.), опираясь, в частности, на эти данные, а также на приписываемые Сципиону слова о том, что лучшая из «чистых» форм правления — царская (I, 35, 54), считали возможным говорить о монархических идеалах Цицерона, однако такой вывод противоречит общей картине, которая вырисовывается при анализе всех произведений этого борца против «тиранических» стремлений современных ему политических лидеров — таких, например, как Цезарь и Антоний10. Rector rei publicae в представлении Цицерона — не столько определенное должностное лицо (или тем более монарх), сколько государственный муж, обладающий высочайшим моральным авторитетом, способный возродить пошатнувшиеся нравы и обычаи предков, обеспечить счастливую жизнь граждан (beata civium vita — V, 6, 8). «Идеальный Рим» с его уникальным смешанным государственным устройством мог бы существовать вечно, говорит Цицерон устами Лелия, если бы люди жили по установлениям и нравам отцов («…poterat esse perpetua, si patriis viveretur institutis et moribus» — III, 29, 41). Но поскольку государству грозит гибель, которая была бы равносильна гибели всего мироздания (III, 23, 34), необходимы особые меры — в частности, деятельность «ректора» или «принцепса» (V, 7, 9) государства, которая, на наш взгляд, мыслилась как осуществление своеобразной благородной миссии, не разрушающей и не отменяющей, а лишь укрепляющей традиционные для Рима структуры «смешанного правления». Нужно заметить, однако, что в случае осуществления цицероновского плана неминуемо возросла бы роль монархического элемента, наличие которого в этой структуре отнюдь не являлось вымыслом Полибия: по замечанию
Трагедия Цицерона как политического деятеля заключалась в том, что, субъективно действуя в интересах с.118 восстановления и укрепления республики, он, как и многие «республиканцы» его времени, вынужден был прибегать к экстраординарным средствам, объективно подготавливавшим крах республиканских порядков. В этом и заложены некоторые из причин того парадокса, что именно Цицерон с его идеями авторитетного «принцепса», действующего на благо государства, с его лозунгами «согласия сословий» (concordia ordinum) и «вечного Рима» (Roma aeterna) создал, по сути, теоретические основы идеологии принципата12, причем его невольная «помощь принципату» распространилась не только на политическую теорию, но и на практику: именно благодаря его усилиям вскоре после убийства Цезаря получил поддержку сената еще не имевший реальной власти Октавиан. Будущего правителя империи, как защитника республики, Цицерон стремился «вскармливать» (Att., 15, 12, 2) перед лицом угрозы со стороны явного «тирана» — Антония. Впрочем, существуют предположения, что прославленный оратор сам надеялся выступить в роли «принцепса», использовав молодого Октавиана лишь как средство достижения цели13.
В разное время Цицерон, как известно, «примеривал» образ принцепса к различным видным политическим деятелям — например, к Сципиону Эмилиану14, Катону Старшему15, Помпею Великому16, однако его, видимо, никогда не покидало тайное и даже не всегда ясно осознаваемое желание многих описателей идеальных государств представить самого себя в роли верховного руководителя такого государства17. Напомним, что греческий предшественник Цицерона — Платон — отнюдь не довольствовался одним только теоретизированием, но и пытался осуществить свой утопический проект на практике, раз за разом предпринимая поездки на Сицилию18. Тем более таких попыток и стремлений следовало ожидать от Цицерона, имевшего немалый опыт политической деятельности, занимавшего в 63 г. до н. э. высшую государственную должность консула и даже «спасшего государство» во время заговора Катилины, как он сам неоднократно и с нескрываемым честолюбием напоминал своим согражданам. Плутарх, порицающий Цицерона за его склонность к непомерному самовосхвалению и самовозвеличиванию, вместе с тем отмечает, что в определенные моменты эти похвалы в какой-то мере опирались на общественное мнение: после раскрытия заговора Катилины народ на улицах приветствовал Цицерона как спасителя и нового основателя отечества и вскоре первым удостоил его почетного титула «отца отечества» (Cic., 22—
Внимательный анализ источников приводит некоторых исследователей к вполне, на наш взгляд, обоснованному выводу, с.119 что Цицерон хотел казаться не только «спасителем» отечества, но и как бы вторым его основателем, «новым Ромулом», возродившим Римское государство, спасенное им в год консульства от гибели19. Многие неосторожные высказывания Цицерона (например, в III речи против Катилины, в его поэме «О консулате») с успехом были использованы политическими противниками. Так называемая «Инвектива Саллюстия против Цицерона», например, содержит язвительные выпады против оратора, изобразившего себя чуть ли не посланцем богов, и награждает его уничтожающим прозвищем — «Ромул Арпинский», намекая на незнатное происхождение этого «выскочки», «нового человека» из городка Арпина (In Tull., 2, 3; 4, 7; ср.: Quintil., IX, 3, 89 etc.)20. Значение подобных выпадов становится более понятным в общем контексте распространенных в политической пропаганде того времени обращений к теме Ромула как основателя государства. «Тоска масс по новому Ромулу, — писал исследовавший эту тему А. Альфельди, — переплеталась с восточными спекуляциями на возвращении золотого века, которое должно было последовать за апокалиптическими потрясениями гражданских войн»21. И хотя употреблять термин «золотой век» было бы, пожалуй, преждевременно, несомненным является то, что идеи об «отце отечества», о «новом основателе» приобретали в тех условиях сотериологический характер, были тесно связаны с надеждами на установление (или возвращение) эпохи благоденствия.
Политическая теория, как видим, довольно тесно переплеталась с политической практикой и с содержанием тех пропагандистских лозунгов, которые также во многом подготовили «расширенные» интерпретации мифа о «Сатурновом царстве». В историографии давно уже отмечено, что среди этих лозунгов последнего периода Республики уже практически не встречается каких-то явно «узкопартийных» обещаний