с.3
ВВЕДЕНИЕ
Актуальность темы исследования. Несмотря на то, что демократия и характерная для нее политическая культура как явления мировой культуры исследуются уже более двух тысяч лет, полное понимание процесса их становления и эволюции пока отсутствует. Как указывает Н. И. Лапин, при общей ясности, что смена политических устройств находится в четкой связи с социокультурной реформацией общества [204, с. 3—13] имеется значительная поляризация мнений по вопросу об аксиологии тех ценностей, на которых строится конкретно демократическая политическая культура, не ясно какой политический человек является и создателем политической культуры и, одновременно, ее результатом. Актуальность этих вопросов для современного социокультурного познавания демократической политической культуры, связана, как минимум, с четырьмя обстоятельствами:
—российское общество находится в процессе трудной комплексной трансформации, как отмечают М. В. Ильин, М. К. Горшков, Ю. Г. Коргунюк, А. А. Галкин, П. В. Панов и И. К. Пантин, позиционирует себя как общество стремящееся стать гражданским, принять демократические ценности и соответствующую ей культуру, в том числе, политическую, особенно политическую [140, с. 14—33, 84, с. 3—17, 173, с. 27—43, 175, с. 63, 271, с. 58—70, 272, с. 105—117].
—налицо явное поражение идеи «транзитарной демократии», когда, как справедливо заметил Н. Г. Козин, сначала поддавшись «искушению либерализмом» [166, с. 47—66] мир к концу XX века с сожалением осознал: все попытки искусственной «пересадки» демократии из страны в страну оказались только видимостью, а принятие демократических Конституций в рамках «третьей волны демократизации» С. Хантингтона вовсе не привело к формированию в странах с «привитой» демократией действительной демократической реальности [126, с. 3—15, 141, с. 34—46, 385, 357, с. 155—163].
—наблюдается ухудшение внешнеполитической ситуации в мире, когда по З. Бжезинскому формально «самые демократические страны мира» при этом, как отмечает А. Негри, проводят явно имперскую агрессивную внешнюю политику, беспощадно подавляя самостоятельность стран типа Сербии, насаждая свое военное присутствие на Балканах, Кавказе, Центральной Азии, Украине и других странах и регионах [432, p. 21—57; 279, с. 473—476, 252].
—в начале XXI века в науке идет активная полемика по вопросу о том, что же такое человеческая культура: феномен, просто с.4 «музейный каталог» — совокупность материальный и духовных ценностей, созданных и создаваемых человеческом в процессе своей жизнедеятельности, или же, как настаивают поддерживаемые нами А. Я. Гуревич и Т. Л. Лабутина, «единственно возможный для человека способ существования, неотъемлемый и кардинально важный аспект функционирования человеческих коллективов и общества в целом» [203, с. 7—8], со своей конкретно-исторически обусловленной аксиологией.
Вслед за Л. Уайтом, Э. В. Ильенковым, А. Пелипенко, И. Яковенко и А. Я. Флиером понимая человеческую культуру именно как динамическую, сложно развивающуюся систему [См.: 358, 138, с. 5—34, 146, 277, с. 3—7, 368], считая вслед за А. Ф. Лосевым, что история культуры — это и есть история человеческого общества во всех его проявлениях и потому правильнее говорить об историко-культурном развитии [214, с. 7—8], можно солидаризироваться с мнениями тех специалистов, которые говорят о кризисе в оценках столь значимой для современного общества такой подсистемы современной культуры, как демократическая политическая культура, о возникновении той почти тоффлеровской тревоги о «шоке будущего», о том, с какими социокультурными ценностями и политическими ориентирами человечество будет жить в XXI веке, которая, в частности, звучала в докладах более 2000 политологов из 110 стран на XX Всемирном конгрессе МАПН (Япония, 2006), прошедшем под вопросом «Работает ли демократия?» [143, с. 32—50]. Эта тревога вполне понятна: весь XX век прошел под лозунгами экспорта, транзитарности демократии и ее политической культуры, в стремлении «пришпорить историю» и «подтянуть в историческом развитии» различные страны и народы [437, p. 128—157], как отмечают Ю. Г. Коргунюк и А. Ю. Мелвиль, в убеждении, что демократию словно некую шкуру можно «натянуть» на совершенно любое общество [174, с. 180—208, 237, с. 3—56].
Однако, успешно «опылить» более высокой политической культурой как «социалистической», так и «буржуазной» демократии режимы в третьих странах так и не удалось: все модернизируемые страны, при всей парадно-фасадной демократичности, на самом деле, сохранили полную свою национальную самобытность, в том числе весь спектр самых разнообразных позднеродовых, самодержавно-авторитарных и тоталитарных властных систем, абсолютно не совместимых с той политической культурой, что принята в демократиях европейского или античного образца. Более того, по мнению Ю. А. Красина, Р. Саквы, А. Ю. Меллвиля, с.5 В. А. Кулиниченко, приносимая извне демократическая культура обычно не только не приживается, но и спустя какое-то время сворачивается, а вместо институтов гражданского общества воссоздаются более ранние, казалось бы уже пережиточные общественные структуры, с политической и иной культурой более архаической [См.: 191, с. 127, 306, с. 43, 238, с. 163, 199, с. 151].
Видя явные неудачи «демократического прогрессорства» в духе фантастов Стругацких, и понимая, что отказ от теории транзитарности демократии и демократической культуры автоматически лишит США и НАТО идеологического прикрытия для возможности вмешиваться во внутренние дела других стран, часть западных специалистов пытается пересмотреть саму суть демократии, предлагая новые ее варианты, бесконечно разделяя демократию как особую социокультурную систему на множество «переходных подвидов», например, «гибридные режимы», «электоральная демократия», «фасадная демократия», «дефектная демократия», «нелиберальная демократия» и. т. д. [240, с. 134—162]. Так Дж. Бохман, В. Райх и Дж. Элистер предложили теорию «делиберативной политической культуры» [См.: 430], Ч. Мофф выдвинул теорию «агональной» демократии [См.: 471]. Звучат призывы к «конвергентно-интеграционной», в варианте Д. Хелда «космополитной демократии», или к сконструированной Д. Драйзеком демократии «диверсификационно-дискурсивной» [См.: 455].
Представляется, что столь различные определения современных и эволюционирующих демократий, — это нечто из разряда «рыбы второй свежести» из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: размывая так до конца и не осмысленные понятия «демократия» и «демократическая политическая культура», данные авторы по существу отказываются от самой возможности научного их познания, подменяя результат познания его бесконечным процессом. В связи с этим, более плодотворной представляется позиция отечественных обществоведов И. К. Пантина, О. М. Здравомысловой, Б. Капустина, Ю. А. Левады, А. Н. Яковлева, В. В. Трушкова, которые считая главной причиной неудач демократических транзитов такую социокультурную проблему, как отсутствие автоматического становления демократической политической культуры вслед за конструированием новых органов политической власти, справедливо ставят вопрос о таком более глубоком познании сущности демократической политической культуры, которое помогло бы не только предсказать возможные перспективы тех же постсоветских государств, но и понять, в какую сторону следует направить эволюцию демократически модернизирующихся обществ, чтобы демократия смогла не только с.6 самостоятельно воспроизводиться (без поддержки извне) но и принципиально, сущностно, изменила культуру общества в целом [См.: 273, с. 165—178, 130, с. 34—52, 148, с. 6—26, 207, с. 5—27, 421, 352, 346, с. 146—152].
В связи с этим, американским исследователем Т. Карозерсом и отечественными специалистами Р. Саквой, А. Б. Шатиловым и А. Ю. Мелвилем был справедливо поставлен вопрос о необходимости переосмыслить в сторону повышения роль политической культуры в процессе ускоренных демократических преобразований в современной России, а для этого следует еще раз четко выявить основные ценности этого вида человеческой культуры [См.: 437, p. 128—157, 306, с. 41—69, 400, с. 29—46, 239, с. 64—75]. Ведь как убедительно показывает Ю. С. Пивоваров, русская политическая культура и мировая Political Culture и их ценности существенно отличаются [281, с. 17—35], и как отмечает М. М. Федорова и О. Хархордин, в различных контекстах различно понимается даже понятие политического и само государство [365, с. 66—82, 386]. Проводимое нами исследование политической культуры античных демократических полисов полностью находится в русле этих тенденций. Причем мы также соглашаемся с мнением А. В. Ситникова, что основная проблема демократического общества — не в том, чтобы провозгласить определенные, соответствующие демократии принципы или нормы, а в том, чтобы эти нормы и принципы были восприняты обществом и «работали» в его реальной жизни [318, с. 95].
Поддерживая данную постановку вопроса, в работе мы исходим из того, что суть демократии — это вовсе не техническая форма устройства властвования, а такая особая форма взаимоотношений внутри элиты и между элитой и особого рода обществом (гражданским), отраженная в особой политической культуре общества, которая вызревает и складывается только само собой, без возможностей заметного внешнего «ускорения» [127, с. 249]. При этом, в работе под политической культурой общества, мы вслед за Г. Алмондом, С. Вербой и Е. Б. Шестопал понимаем такую часть общей культуры, которая включает в себя исторический опыт, память о важнейших социальных и политических событиях, политические ценности, ориентацию на определенное политическое поведение, навыки этого поведения [См.: 6, с. 122—134, 403, с. 94—116]. Согласно Г. Алмонду, С. Вербе и отечественному исследователю политической культуры Э. Я. Баталову, в сущности, это — субъективный поток политики, ее социально-психологический момент, который находясь в общем русле человеческой культуры наделяет значением с.7 политические решения, упорядочивает институты и придает социальный смысл индивидуальным действиям [См.: 427, p. 14, 33, с. 110]. Как уточняет Р. Л. Формизано, политическая культура — такая же органическая часть общей человеческой культуры, как и любая другая, аксиологически построенная на тех нормах и ценностях, что связаны и с субъективной и объективной стороной человеческого бытия в культуре [371, с. 36—64]. Античная демократическая политическая культура в данном случае — это такой исторически конкретный тип политической культуры общества, который построен на ценностях особого рода — демократических, выработавшихся в ходе становления и развития данного общества и государства. Отсюда, «демократический человек» — это такой член гражданского коллектива, который в своем политическом поведении руководствуется именно теми ценностями демократической культуры, что являются основными, базовыми социокультурными ценностями в его обществе.
Отмечая, что одной из сложностей современного научного исследования феномена демократической политической культуры как явления мировой истории и культуры, является то, что это исследование по-прежнему искажено под воздействием текущей политики [27, с. 5—19], вслед за А. А. Галкиным и Ю. А. Красиным, мы видим актуальность исследования демократического процесса и демократической культуры, «демократического человека» в том, что это поможет не только преодолеть имеющийся в литературе некоторый кризис в их познавании, но и окажется полезным для формирования должной демократической культуры в современной модернизирующейся России [66, с. 3—7]. Соглашаясь с Б. Г. Капустиным в том, что политическая современность — очень проблемный предмет для научного анализа [147, с. 4—9], мы считаем, что это заставляет нас еще с большим вниманием отнестись к тому, каким образом складывалась демократия и характерная для нее политическая культура, «политический человек», именно тогда, когда исторически они возникла впервые — в древней Элладе архаического и раннеклассического периодов (VIII—V веков до н. э.). Причем, по мнению Э. Д. Фролова, Г. С. Киселева, М. А. Чешкова они возникли именно как «феномен», отклонение от той исторической «нормы», которой обычно является «деспотически-азиатский» тип общественного развития» [См.: 377, с. 14, 162, с. 7, 394, с. 155]. Во-первых, анализ происходивших там социокультурных процессов может проходить с минимальным числом различных идеологических искажений, характерных для общественных наук XX века. А во-вторых, осмысление процесса становления и эволюции с.8 античной демократической культуры и демократического человека, анализ созданных тогда демократических ценностей как ценностей культуры, могут оказаться полезными для современной России, помочь стране в становлении действительно демократического общества.
Степень разработанности проблемы. Работа обладает интегративным характером, что заставляет нас привлекать такой значительный исторический материал, который попадает также в компетенцию смежных между собой дисциплин: культурологии, антиковедения, социальной философии, социологии, политологии, социальной и исторической психологии и других. Восстанавливая эллинскую демократическую политическую культуру эпохи не только хорошо изученной «классики», но и менее изученной «архаики» (в общих хронологических рамках VIII—V вв. до н. э., концентрируясь на материале древних Афин), нам предстоит работать на стыке сразу многих обществоведческих дисциплин, что, впрочем, и поддерживает постоянную потребность в существовании культурологии как науки, призванной именно обобщать социокультурные явления.
А. Боннаром, Ж. П. Вернаном, Э. Д. Фроловым уже отмечалось, что само устройство демократических полисов стимулировало развитие социальной рефлексии, заставляло коллективы и отдельных индивидов уже тогда осмысливать феномен демократии, отражать это в политической культуре [См.: 43, с. 8—15, 55, с. 11, 375, с. 9]. Однако, фиксируя, что исследование тех элементов культуры общества, которые относятся именно к политической культуре, начинаются уже в работах античных «классиков» — Платона, Аристотеля, Полибия и Цицерона, следует отразить наше стремление преодолеть некоторые несколько устаревшие представления о сути полисной демократии и характерной для нее политической культуре, причиной возникновения в литературе которых как раз и стали работы данных античных авторов. Создав жесткую схему «три правильные и три извращенные формы власти», то есть «монархия — тирания», «демократия (полития) — охлократия», «аристократия — олигархия», данные античные «классики» по сути навязали науке последующих периодов представление о том, что, якобы, и само античное гражданское общество облекало свои непосредственные представления о власти исключительно в эти стройные теоретические формы, на этом, и строилась античная демократическая политическая культура. В итоге, вплоть до Новейшего времени, авторы даже не допускали мысли о том, что в самом античном обществе существовали какие-то иные с.9 политические культуры, кроме тех, что соответствовали ли бы «трем правильным и трем неправильным» формам устройства власти, проходя мимо тех первых гениальных попыток отразить те или иные новации в устройстве политической жизни общества, что были отражены в по сути дела культурологических концепциях «железного века» еще у Гесиода и Тита Лукреция Кара.
Причина же «навязывания» тех слишком теоретических, почти «стерильных» представлений о полисной демократической политической культуре, которые можно назвать «платоновскими», и которые до сих пор доминируют в литературе, по нашему мнению, заключается в следующем: Полисная демократическая политическая культура оказалась очень неуловимым, диалектически исчезающим объектом для изучения непосредственно в то время, когда она была реальностью, особенно когда она была непосредственной реальностью. Все дело в том, что в эпоху расцвета полисов демократическая власть для античного гражданина была настолько привычна и самоочевидна, не казалась каким-то там феноменом, что до поры до времени не требовала даже специального осмысления, существуя в полисном менталитете в неосознаваемом бытии, как некая заложенная с детства основа основ политического поведения и политической культуры полноправного гражданина. И только уже явный кризис полиса, его политической системы и социокультурных ценностей заставил античных граждан (особенно интеллектуалов) заняться поиском ответа на вопросы: так чем же все-таки строилась полисная демократическая власть — на особой системе устройства власти или же особых ценностях, отраженных в культуре общества, на каком «политическом человеке» эпохи становления и расцвета античных демократий?
Поскольку политическая культура граждан, как совокупность обобщенных представлений, идей, теорий, ценностей, чувств, нравов, традиций и т. д., и как отмечает К. С. Гаджиев, всегда предстает перед нами как единство сразу двух неразделенных сторон бытийного процесса — как отражения объективного мира в духовных образах, так и активно-творческой деятельности по изменению самого этого мира [62, с. 23], следует отметить, что если в обществе в целом преобладает именно отражение в политической культуре объективной политической реальности, то у авторов типа Платона и Аристотеля явно больше было именно активно-творческой деятельности, не всегда адекватной тому, что имело место на самом деле, особенно в период кризиса и умирания демократического полисного строя. Ведь параллельно с с.10 явно просматривающимися реставраторскими задачами у античных философов «позднего полиса» имелась и другая, мировоззренческо-поисковая цель. Осознавая кризис общественного строя, они стремились вернуть пошатнувшийся мир вновь в устойчивое положение, найти такую оптимальную форму политической власти и такие ценности политической культуры, которые бы этой задаче соответствовали наилучшим образом. А поскольку, спецификой кризисных периодов в истории любого общества всегда является возникновение надежд, связанных с личностью одного мудрого политика, «сильной руки», «отца народа», то это тем более не благоприятствовало точности фиксации ценностей реальной политической культуры у тех авторов, что застали ее только уже в отмирающем, пережиточном виде.
Негативное отношение к демократии и характерной для нее политической культуры «необразованного большинства» мы регулярно встречаем в оценках Ксенофонта и Платона, искренне переживавших трагическую смерть своего учителя Сократа, казненного афинским демосом. У Аристотеля мы видим стремление приспособить общество и его мышление уже к новой эллинистической монархической реальности, созданной его воспитанником Александром Македонским. У Полибия и Цицерона явно просматриваются морализаторские нотки, являвшиеся следствием созданных ими концепций «морального разложения» общества. Критикуя ту политическую жизнь и культуру, которые они застали уже в угасающем состоянии, все эти авторы тут же пытались предложить своему обществу что-то взамен, а именно те свои философско-политологические построения, которые с удовольствием анализируются современными исследователями, но, которые, с нашей точки зрения, вряд ли являлись важной составной частью той реальной политической культуры периода становления и расцвета полисного демократического строя, восстановление которой производится в данной работе.
Уже умершая к их времени демократическая политическая культура была отпрепарирована Платоном и Аристотелем настолько, что демократия в этом случае становится некой готовой, «снятой» формой, по сути, теоретической моделью, аналогичной той, которая сейчас используется в современной политологии. А это, с нашей точки зрения, является заведомо ошибочным подходом, так как анализ исторических источников явно показывает: античная полисная демократия создавалась отнюдь не как некое стремление реализовать заранее выдуманную с.11 идею-концепцию (в духе идеального «Государства» Платона), а как результат стихийного творчества масс и наиболее передовой и сознательной части элиты, в борьбе с позднеродовым господством аристократов и таким раннеклассовым античным явлением, как тирания. То есть исторически демократия формировалась как бы «от противного», что прекрасно звучит у афинского историка Фукидида, который со ссылкой на Перикла отмечал, что афиняне создали демократию не имея никаких примеров для подражания и под демократией понимают все то, что противодействует возникновению власти кого-то одного, или немногих (История. II. 37) Поэтому, с нашей точки зрения, античная демократическая политическая культура также должна быть противопоставлена всем иным формам политической культуры, уметь выживать и воспроизводиться именно в борьбе с ними. Собственно в этом, по В. С. Библеру и заключается логика существования этой культуры [37, с. 12—37].
Поскольку же одной из целей работы является реконструкция, максимально полное восстановление характерной для греческих демократических полисов прежде всего массовой демократической политической культуры, существовавшей до наступления периода кризиса полиса, то с нашей точки зрения, работы Платона, Аристотеля, Полибия, Цицерона, к сожалению, описавших все-таки другую политическую культуру — политическую культуру периода кризиса полиса, для нас недостаточны. Приоритет нами отдается хоть и не осмысленному теоретически должным образом, но зато массовому фактическому материалу по бытию античной демократической политической культуры, отраженному в эллинских архаических мифах, произведениях ранних эллинских поэтов — Гомера, Алкея, Симонида, Алкмана, Анакреонта, Тиртея, Гесиода, Феогнида, первых исторических произведениях Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Дионисия, Полибия, трагедиях Эсхила, Софокла и Эврипида, комедиях Аристофана, речах ораторов Андрокла, Исократа, Эсхина, Лисия, Демосфена, произведениях Элиана, Диогена Лаэрция, Артемидора, Помпея Трога, Плутарха, Афинея и других.
Исходя из принципиальной схожести социокультурных процессов в истории полисов Эллады и раннего Рима, для понимания некоторых моментов в складывании, функционировании и воспроизводства политической культуры античных демократических полисов, для нас также важна информация и римских авторов: Ливия, Аппиана, Саллюстия, Цицерона, Сенеки, Светония, с.12 Тацита, Аннея Флора, Веллея Патеркула, Корнелия Непота и других.
Фиксируя же, что научная литература Средневековья, как и античности, еще не знала понятия «политическая культура» и мыслила в категориях только монархических режимов, а потому прошла мимо тех демократических ценностей, что содержались в дошедших до нас античных письменных источниках, можно увидеть, что аналогичным образом шло осмысление античной политической культуры в работах историков и философов европейского Нового времени. В работах Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо мы видим только идеализацию такой черты античной политической культуры как «высокая гражданственность и патриотизм», в блестящих работах Вико, Гердера, Канта, Шеллинга, Гегеля, Конта — полную уверенность, что вся общественная и политическая жизнь античных демократических республик-полисов являлась не более чем той эволюцией форм правления, которая описана у Платона и Аристотеля и которая была детерминирована только одним культурным явлением — постепенной моральной деградацией общества и элиты.
Важное значение в становлении научного понимания родовой и позднеродовой еще сути античной политической культуры сыграли работы К. Маркса и Ф. Энгельса [См.: 230, с. 7—544, 413, с. 21—344]. В дальнейшем материалистическому пониманию сути «эллинского духа свободы» способствовали труды Г. Спенсера, Э. Тэйлора, Л. Моргана, в которых специфика политической и общественной жизни античного общества объясняется уже не только некой «особой духовностью» эллинов, а вполне материалистически, исходя из нюансов развития экономической и социальной системы общества [329, с. 176—202]. Одновременно с этим, работы в сфере зарубежной философской антропологии (Л. Фейербаха, Ф. Ницше, О. Шпенглера) и российской (Данилевский, Розанов, Н. Бердяев) оказались той основой, благодаря которой европейское общества конца Нового — начала Новейшего времени стало глубже понимать значение именно культуры — явления метафизического, не сводимого отдельно ни к обществу, ни к человеку, существующего на стыке объективного и субъективного.
В период XIX — начала XX веков вышли великолепные работы Ф. де Куланжа, Т. Моммзена, П. Гиро, Г. Буассье, Г. Ферреро, Ф. Ж. Фестюжьера, В. П. Бузескула, Г. Бузольта, Ф. Г. Мищенко, Ф. Ф. Зелинского, П. Ф. Преображенского, Н. Кареева, Р. Ю. Виппера, которые прекрасно описывая античную историю в целом, однако не вычленяя политическую культуру из культуры вообще, растворяя с.13 ее в более широком понятии «национального духа» и «национальных традиций» и, как было сказано выше, подменяя действительную античную демократическую политическую культуру теми взглядами Платона-Аристотеля, что с точки зрения исторической конкретики являлись следствием уже кризиса полисного строя, результатом разрушения античной демократической политической культуры [См.: 44, 45, 133].
В начале XX века пионером российской античной культурологии Ф. Ф. Зелинским были рассмотрены те религиозные веяния античной Эллады, которые повлияли и на становление античной политической культуры. П. Ф. Преображенский, через поэмы Гомера великолепно проанализировал формирование культуры архаического периода Эллады. На 1920—1980-е годы пришелся творческий расцвет таких выдающихся антиковедов-филологов как А. Маковельского, Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского, А. Семенова-Тян-Шанского, Я. Э. Голосовкера, В. Иванова, Д. Недовича, Ф. Петровского, А. А. Деконского, М. И. Рижского, В. Г. Боруховича, С. И. Радцига, А. И. Доватура, М. Л. Гаспарова, С. П. Кондратьева, Я. М. Боровского, Ф. Асмуса, И. Д. Рожанского, А. Пиотровского, В. Ярхо, А. И. Немировского, Г. А. Стратановского, М. Е. Сергиенко, С. И. Соболевского, В. С. Соколова, А. Ч. Козаржевского, С. Ошерова, С. Шервинского, Л. Е. Остроумовой, В. Алексеева, С. Ошерова, С. П. Маркиша, В. О. Горенштейна, С. В. Поляковой. Благодаря их кропотливому труду в научный оборот были введены практически все известные в настоящее время произведения античных авторов, сами издания были снабжены великолепными комментариями, многие переводчики и литературоведы написали специальные работы по основным персоналиям античной политической и культурной жизни. Работы А. И. Доватура, В. Ярхо по культуре Афин V века до н. э. до сих пор являются лучшими в своей тематике [См.: 105, 106, 423, 424, с. 46—64, 425].
На основе их работ и переводов возникла целая школа российского антиковедения, специалисты по истории и культуре Эллады пришли к фундаментальным выводам относительно главных векторов развития эллинской цивилизации. Это такие исследователи как Р. Пельман, С. А. Жебелев, В. С. Чернышев, И. А. Покровский, П. Адо, К. М. Колобова, Л. М. Глускина, И. М. Тронский, С. И. Радциг, С. Я.