Аниции в Риме и в провинции

с.69 Pae­ne prin­ci­pi­bus pa­res, fa­mi­lia to­to or­be prae­di­ca­ta^[1]1: об Ани­ци­ях — нахо­див­ших­ся на вер­шине поли­ти­че­ской, интел­лек­ту­аль­ной и духов­ной ита­лий­ской и рим­ской жиз­ни с IV по VI вв. — извест­но нема­ло того, что было отыс­ка­но в хит­ро­спле­те­ни­ях их род­ст­вен­ных свя­зей (вклю­чая вли­я­тель­ные кон­стан­ти­но­поль­ские вет­ви) и что даже сде­ла­ло их про­со­по­гра­фию пре­иму­ще­ст­вен­ным клю­чом к пони­ма­нию исто­рий сена­тор­ских элит на про­тя­же­нии этих сто­ле­тий (упо­мя­нем нова­тор­скую поста­нов­ку вопро­са А. Моми­лья­но и после­дую­щие работы М. А. Веса, Б. Л. Твай­ме­на, Ф. М. Кло­ве­ра, Дж. Дзек­ки­ни, не гово­ря уже о про­стран­стве, отведён­ном для раз­ных Ани­ци­ев в двух томах PLRE, или об иссле­до­ва­ни­ях А. Беша­у­ша и Д. М. Нова­ка по ран­ней исто­рии семьи Ани­ци­ев в докон­стан­ти­нов­ские вре­ме­на)². Я реши­ла напи­сать об этих Ани­ци­ях лишь несколь­ко корот­ких — но, в опре­де­лён­ном смыс­ле, образ­цо­вых — заме­ток имен­но пото­му, что счи­таю себя избав­лен­ной от необ­хо­ди­мо­сти повто­ре­ния уже про­ведён­ных иссле­до­ва­ний, в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни сов­па­даю­щих с.70 с резуль­та­та­ми «фак­ти­че­ско­го» ана­ли­за, несмот­ря на зна­чи­тель­ные откло­не­ния в основ­ных интер­пре­та­ци­ях.

Имен­но введе­ние име­ю­щих­ся дан­ных через «кол­лек­тив­ную био­гра­фию» gens Ani­cia в Риме и в Кон­стан­ти­но­по­ле явля­ет­ся, я бы ска­за­ла, пре­крас­ным при­ме­ром нерав­но­мер­но­го рас­пре­де­ле­ния иссле­до­ва­ний в про­со­по­гра­фи­че­ской обла­сти, слиш­ком часто склон­но­го отда­вать пред­по­чте­ние цен­тру перед пери­фе­ри­ей, вер­ши­нам вла­сти, а не её мест­ным пред­ста­ви­те­лям. Я сама — в неко­то­рых иссле­до­ва­ни­ях о рим­ской зна­ти и ита­лий­ских про­вин­ци­аль­ных сооб­ще­ствах в эпо­ху Боэция, Энно­дия и Кас­си­о­до­ра — стал­ки­ва­лась с про­ти­во­по­став­ле­ни­ем их друг дру­гу, под­чёр­ки­вая раз­ли­чия в карье­ре, кон­крет­ных поли­ти­че­ских воз­мож­но­стях, куль­тур­ной и идео­ло­ги­че­ской ори­ен­та­ции, зер­каль­но отра­жаю­щие соот­вет­ст­ву­ю­щие раз­ли­чия в про­ис­хож­де­нии, тра­ди­ции, гео­гра­фи­че­ском кру­го­зо­ре³. Поз­же, одна­ко, мне дове­лось заин­те­ре­со­вать­ся неко­то­ры­ми про­вин­ци­аль­ны­ми свя­зя­ми рим­ских Ани­ци­ев. Имен­но здесь я смог­ла увидеть, насколь­ко сгу­ща­ет­ся туман в том, что каса­ет­ся надёж­ной инфор­ма­ции, то есть уже раз­ра­ботан­ных и кри­ти­че­ски «пере­ва­рен­ных» фак­то­ров, часто пере­во­ди­мых в при­но­ся­щие мораль­ное удо­вле­тво­ре­ние гене­а­ло­ги­че­ские stem­ma­ta^[2]; с дру­гой сто­ро­ны, бла­го­да­ря почти меха­ни­че­ско­му соче­та­нию опре­де­лён­ных дан­ных мне пока­за­лось, что я уло­ви­ла неко­то­рые любо­пыт­ные про­блес­ки и направ­ле­ния иссле­до­ва­ний, кото­рые мог­ли бы ока­зать­ся пло­до­твор­ны­ми, если бы про­во­ди­лись посред­ст­вом кро­пот­ли­вых и систе­ма­ти­че­ских регио­наль­ных про­со­по­гра­фи­че­ских изыс­ка­ний.

Я доволь­но осно­ва­тель­но изу­чи­ла Сици­лию, а теперь заня­лась Вене­ти­я­ми. В том, что каса­ет­ся Сици­лии, меня пора­зи­ло крат­кое сооб­ще­ние, отно­ся­ще­е­ся к Фла­вию Руфию Пет­ро­нию Нико­ма­ху Цете­гу (Fla­vius Ru­fius Pet­ro­nius Ni­co­machus Cethe­gus) в эпо­ху Юсти­ни­а­на, источ­ник кото­ро­го хотя и упо­ми­на­ет­ся в соот­вет­ст­ву­ю­щей про­со­по­гра­фи­че­ской ста­тье PLRE II, но без тех даже мини­маль­ных оно­ма­сти­че­ских и гео­гра­фи­че­ских ссы­лок, кото­рые мог­ли бы помочь уяс­нить его зна­че­ние. Цетег, как извест­но, был Ани­ци­ем, наи­бо­лее выдаю­щим­ся пред­ста­ви­те­лем рим­ской ари­сто­кра­тии после смер­ти Боэция и Сим­ма­ха (двух дру­гих зна­ме­ни­тых Ани­ци­ев). Вели­за­рий уже подо­зре­вал его в сим­па­ти­ях к готам с.71 око­ло 545 года — как сооб­ща­ет Про­ко­пий, — одна­ко вско­ре после это­го он отпра­вил­ся в Кон­стан­ти­но­поль вме­сте с папой Виги­ли­ем и дру­ги­ми пред­ста­ви­те­ля­ми ита­лий­ской зна­ти⁴. Имен­но в Кон­стан­ти­но­по­ле в 550 году он был избран в каче­стве того, кому посвя­тил Or­do ge­ne­ris Cas­sio­do­ro­rum брут­ти­ец Кас­си­о­дор, когда, исхо­дя из сооб­ра­же­ний целе­со­об­раз­но­сти, впер­вые решил похва­стать­ся сво­им род­ст­вом с Ани­ци­я­ми (до тех пор созна­тель­но игно­ри­ру­е­мым) и завер­шить свою Гот­скую исто­рию про­слав­ле­ни­ем Гер­ма­на — ново­рож­ден­но­го сына одно­имён­но­го род­ст­вен­ни­ка Юсти­ни­а­на и внуч­ки Тео­де­ри­ха Мата­сун­ты, — сим­во­ла сою­за меж­ду гот­ской и рим­ской зна­тью, ока­зав тем самым пред­по­чте­ние род­ству Гер­ма­на с Ани­ци­я­ми перед род­ст­вом с пра­вя­щим домом Кон­стан­ти­но­по­ля⁵. Мы, таким обра­зом, до сих пор нахо­дим­ся в самом цен­тре боль­шой поли­ти­ки на «меж­ду­на­род­ном» уровне. Но по окон­ча­нии вой­ны, когда уже дей­ст­во­ва­ли те пред­у­смот­рен­ные Праг­ма­ти­че­ской санк­ци­ей (554 г.) меры, посред­ст­вом кото­рых Юсти­ни­ан хотел поло­жить конец неко­то­рым древним «моно­по­ли­ям» рим­ской зна­ти в про­вин­ци­аль­ной адми­ни­ст­ра­ции (огра­ни­чив выбор губер­на­то­ров толь­ко мест­ны­ми pri­mo­res в согла­сии с реше­ни­ем епи­ско­па), мы нахо­дим Цете­га в восточ­ной Сици­лии, по-види­мо­му, жив­ше­го там посто­ян­но (несо­мнен­но, на какой-то вил­ле в сво­их ост­ров­ных лати­фун­ди­ях), и мы видим его нахо­дя­щим­ся в пере­пис­ке с папой Пела­ги­ем, кото­рый око­ло 558 года поза­бо­тил­ся о том, чтобы дер­жать пат­ри­ция в кур­се — соглас­но выра­жен­но­му им самим жела­нию — теку­щих назна­че­ний новых епи­ско­пов в Ката­нии и Сира­ку­зах⁶. Таким обра­зом, теперь Цетег участ­во­вал, как исклю­чи­тель­но вли­я­тель­ный мест­ный pri­mor, в той ассо­ци­а­ции меж­ду свет­ским и цер­ков­ным обще­ст­вом, кото­рую урав­ни­ваю­щая и тео­ре­ти­че­ски объ­еди­ня­ю­щая поли­ти­ка Юсти­ни­а­на непред­на­ме­рен­но уси­ли­ва­ла реги­он за реги­о­ном (как надёж­но пока­за­ли недав­ние иссле­до­ва­ния, преж­де все­го Р. А. Мар­ку­са)⁷.

Поэто­му на ум при­хо­дит ещё один пер­со­наж, почти два века назад пород­нив­ший­ся с Ани­ци­я­ми (и про­слав­лен­ный Авсо­ни­ем как no­va­tor это­го gens^[3]) — с.72 Секст Пет­ро­ний Проб⁸, в 374 году сыг­рав­ший актив­ную роль в избра­нии епи­ско­пом Мила­на Амвро­сия, в то вре­мя con­su­la­ris Aemi­liae et Li­gu­riae, про­ис­хо­дя­ще­го из знат­ной (cla­ris­si­ma) рим­ской семьи сво­его про­те­же с самых пер­вых его шагов в слу­жеб­ной карье­ре⁹. Но, гово­ря по прав­де, раз­ли­чие весь­ма вели­ко: Цетег, оста­вив — доб­ро­воль­но или вынуж­ден­но — боль­шую поли­ти­ку, похо­же, испро­бо­вал новый спо­соб вступ­ле­ния в союз — как част­ное лицо — с вер­хуш­кой про­вин­ци­аль­но­го обще­ства бла­го­да­ря пре­стиж­но­сти сво­их посто­ян­ных «город­ских» вступ­ле­ний в долж­ность на высо­ком уровне; като­лик Проб почти дву­мя сто­ле­ти­я­ми ранее, напро­тив, управ­лял избра­ни­ем дове­рен­но­го никей­ско­го епи­ско­па (после смер­ти ари­а­ни­на Авк­сен­тия), рас­смат­ри­вая под­хо­дя­щие поли­ти­ко-рели­ги­оз­ные вари­ан­ты с учё­том севе­ро-ита­лий­ских инте­ре­сов (нали­чие кото­рых в те самые годы откры­то при­зна­вал Авиа­ний Сим­мах) и с точ­ки зре­ния офи­ци­аль­но­го поло­же­ния пре­фек­та пре­то­рия и выс­ше­го «патро­на» в сво­ей регио­наль­ной адми­ни­ст­ра­тив­ной сфе­ре¹⁰. И эти свя­зи Про­ба с падан­ской обла­стью — в част­но­сти, с Вене­ти­я­ми: cir­ca Ve­ro­nam ac Be­na­cum et La­rium^[6] — ухо­дят кор­ня­ми в преды­ду­щие поко­ле­ния, о чём свиде­тель­ст­ву­ют не толь­ко извест­ней­ший отры­вок His­to­ria Augus­ta и неко­то­рые не менее извест­ные над­пи­си¹¹, но и куль­тур­ная с.73 мис­сия семьи, кото­рая вид­на на при­ме­ре трёх поко­ле­ний Про­бов, вно­сив­ших прав­ки в De vi­ris il­lustri­bus Кор­не­лия Непота (падан­ца и дру­га верон­ца Катул­ла)¹², а так­же соби­рав­ших кодек­сы с дру­ги­ми сочи­не­ни­я­ми Непота, сре­ди кото­рых Chro­ni­ca, пре­под­не­сён­ная в 374 году Секс­ту Пет­ро­нию Про­бу Авсо­ни­ем¹³. В Милане фак­ти­че­ски нахо­ди­лись два полю­са при­тя­же­ния Ita­lia An­no­na­ria — как в кон­це IV века выра­зил­ся Пав­лин — и даже при­вле­ка­ли визи­тё­ров из далё­ких стран, таких как Пер­сия; ими были епи­скоп Амвро­сий и пре­фект Проб¹⁴.

Таким обра­зом, раз­го­вор о Пет­ро­ни­ях Про­бах (в IV веке уже дав­но свя­зан­ных род­ст­вом с Ани­ци­я­ми) при­во­дит к Вене­ти­ям, той обла­сти, в кото­рой пре­иму­ще­ст­вен­но при­сут­ст­во­ва­ли про­вин­ци­аль­ные вет­ви Ани­ци­ев. Думаю, немно­гое мож­но доба­вить к образ­цо­во­му обзо­ру, про­ведён­но­му недав­но Ш. Пьет­ри по всем свиде­тель­ствам (пре­иму­ще­ст­вен­но эпи­гра­фи­че­ским), отно­ся­щим­ся к «социо­ло­гии» пра­вя­щих элит Вене­тий, кото­рый нако­нец-то пере­клю­ча­ет вни­ма­ние на про­вин­ци­аль­ные фасты как рим­ской ари­сто­кра­тии, так и зарож­даю­щей­ся мест­ной зна­ти, стре­мясь извлечь из них как мож­но боль­ше дан­ных о дина­ми­ке и столк­но­ве­ни­ях кон­ку­ри­ру­ю­щих сил в посте­пен­ном пере­пле­те­нии инте­ре­сов и аль­ян­сов¹⁵. Что, по сути, отсюда выте­ка­ет? Пре­об­ла­да­ние Ани­ци­ев (впро­чем, уже широ­ко извест­ное), в раз­лич­ных ответв­ле­ни­ях их семей­ства, в осу­щест­вле­нии пре­фек­ту­ры пре­то­рия Ита­лии, осо­бен­но во вто­рой поло­вине IV и пер­вой поло­вине V века. Но это каса­лось толь­ко север­ной Ита­лии — про­стой части этой пре­фек­ту­ры, — хотя фак­ти­че­ски пре­фект дол­жен был про­жи­вать при дво­ре, то есть в тече­ние дли­тель­но­го вре­ме­ни в Милане, а затем в Равен­не. Всё же нет сомне­ний, что при выбо­ре пре­фек­тов импе­ра­то­ром долж­ны были учи­ты­вать­ся, насколь­ко это воз­мож­но, их с.74 потен­ци­аль­ные мест­ные кор­ни, уже упро­чен­ные, как, похо­же, свиде­тель­ст­ву­ет собран­ные Ш. Пьет­ри про­со­по­гра­фи­че­ские дан­ные имен­но в отно­ше­нии Ани­ци­ев—Про­бов и Грак­хов (не слу­чай­но упо­ми­нае­мых Филаст­ри­ем Бре­ший­ским в каче­стве наи­бо­лее нагляд­ных для его чита­те­лей при­ме­ров вели­ких родов)¹⁶. Гораздо поз­же, во вре­ме­на Тео­де­ри­ха, пере­пис­ка Энно­дия так­же поз­во­ля­ет увидеть частые и слож­ные пере­пле­те­ния род­ст­вен­ных, дру­же­ских и кли­ент­ских свя­зей меж­ду Гал­ли­ей и севе­ро-цен­траль­ной Ита­ли­ей, во гла­ве с могу­ще­ст­вен­ным пре­фек­том пре­то­рия из дома Ани­ци­ев Фау­стом, неуто­ми­мым устро­и­те­лем при­двор­ных карьер пред­ста­ви­те­лей сред­них и даже низ­ших сло­ёв ита­лий­ской про­вин­ци­аль­ной ари­сто­кра­тии¹⁷. Одна­ко сле­ду­ет отме­тить посто­ян­ное отсут­ст­вие свиде­тельств о при­сут­ст­вии пред­ста­ви­те­лей семьи Ани­ци­ев в спис­ках высо­ко­по­став­лен­ных регио­наль­ных чинов­ни­ков уров­нем ниже пре­фек­та (вика­ри­ев дио­це­зов или губер­на­то­ров про­вин­ций), хотя в соот­вет­ст­ву­ю­щих фастах, каки­ми бы фраг­мен­тар­ны­ми они ни были, встре­ча­ют­ся, глав­ным обра­зом в пер­вой поло­вине IV века, пред­ста­ви­те­ли раз­лич­ных дру­гих рим­ских gen­tes, поз­же посте­пен­но заме­щае­мые менее извест­ны­ми пер­со­на­жа­ми, веро­ят­но — по край­ней мере, частич­но — мест­ны­ми¹⁸. Не сле­ду­ет недо­оце­ни­вать и тот пол­но­стью ана­ло­гич­ный факт, что в с.75 регио­наль­ной цер­ков­ной иерар­хии того вре­ме­ни наряду с епи­ско­па­ми внеш­не­го про­ис­хож­де­ния (афри­кан­ско­го, как Фор­ту­на­ци­ан Акви­лей­ский и Зенон Верон­ский, или восточ­но­го, как Юли­ан Парен­тий­ский), к кон­цу IV века, види­мо, уси­ли­лось при­сут­ст­вие епи­ско­пов, при­вле­чён­ных из зарож­даю­щих­ся мест­ных сосло­вий и из посвя­тив­ших себя цер­ков­но­му слу­же­нию семейств (как в слу­чае Хро­ма­тия Акви­лей­ско­го и его бра­та Евсе­вия — кото­рый так­же был епи­ско­пом, воз­мож­но, в Кон­кор­дии, — или в слу­чае Фла­вия Лати­на, достиг­ше­го епи­ско­па­та Бре­шии после про­хож­де­ния все­го сво­его цер­ков­но­го cur­sus и чей сын Фла­вий Мак­рин стал, в свою оче­редь, «чте­цом» после смер­ти отца)¹⁹. Было бы, несо­мнен­но, полез­но углу­бить­ся в эту социо­ло­гию духо­вен­ства в её парал­ле­лях и пере­се­че­ни­ях с социо­ло­ги­ей мест­ных свет­ских элит по каж­до­му из реги­о­нов; здесь мог­ли бы быть выяв­ле­ны общие тен­ден­ции или име­ю­щие опре­де­лён­ное зна­че­ние обо­юд­ные раз­ли­чия.

Одна­ко похо­же, что меж­ду Ани­ци­я­ми и Вене­ти­я­ми, в част­но­сти, Акви­ле­ей, выри­со­вы­ва­ют­ся более спе­ци­фи­че­ские свя­зи, о чём мож­но судить по свиде­тель­ствам, отча­сти менее нагляд­ным, чем эпи­гра­фи­че­ские, но кото­рые, будучи отра­же­ни­ем вре­ме­ни и среды, кото­рая их поро­ди­ла (а воз­мож­но, даже выду­ма­ла), пока­зы­ва­ют важ­ность обра­ще­ния так­же к это­му виду инфор­ма­ции в про­со­по­гра­фи­че­ских опи­са­ни­ях, в соот­вет­ст­вии с эври­сти­че­ски­ми кри­те­ри­я­ми, хотя и стро­ги­ми, но доста­точ­но широ­ки­ми.

Речь идёт, преж­де все­го, о Pas­sio^[14] Кан­ци­ев (Кан­ция, Кан­ци­а­на и Кан­ци­а­нил­лы — акви­лей­ских муче­ни­ков при Дио­кле­ти­ане), чья пер­во­на­чаль­ная редак­ция утра­че­на, но сохра­ни­лись её доволь­но древ­ние пере­ра­бот­ки. Пер­вая из них — про­по­ведь Мак­си­ма Турин­ско­го (ум. меж­ду 408 и 423 гг.), кото­рый, похо­же, не зна­ет ни о какой с.76 свя­зи меж­ду акви­лей­ски­ми свя­ты­ми и Римом²⁰. О пред­по­ла­гае­мом рим­ском про­ис­хож­де­нии Кан­ция, Кан­ци­а­на и Кан­ци­а­нил­лы уже упо­ми­на­ет псев­до­ам­вро­си­е­во пись­мо, свя­зы­вая с ними в каче­стве настав­ни­ка муче­ни­ка Прота, остат­ки aula me­mo­riae^[16] кото­ро­го при­мер­но пер­вой поло­ви­ны IV века были обна­ру­же­ны в Сан-Кан­ци­а­но-д’Изон­цо (древ­ний pa­gus Ad Aquas Gra­da­tas на доро­ге меж­ду Акви­ле­ей и Эмо­ной, где про­изо­шло муче­ни­че­ство). В пер­вой поло­вине V века на пер­во­на­чаль­ной me­mo­ria была постав­ле­на бази­ли­ка с моза­ич­ны­ми над­пи­ся­ми бла­готво­ри­те­лей²¹; и, пред­по­ло­жи­тель­но, по про­ше­ст­вии не столь дол­гих лет была под­готов­ле­на новая Pas­sio, где Кан­ци­а­ны были свя­за­ны с моги­лой Хри­со­го­на, ещё одно­го акви­лей­ско­го муче­ни­ка (воз­мож­но, его сле­ду­ет отож­дествлять с одно­имён­ным третьим епи­ско­пом горо­да, пред­ше­ст­вен­ни­ком Тео­до­ра), чей сар­ко­фаг с над­пи­сью IV века, как и в слу­чае с Протом, был най­ден в Сан-Кан­ци­а­но-д’Изон­цо, в той же самой aula me­mo­riae²². В Pas­sio он, в свою оче­редь, был свя­зан с Римом (так­же в Мар­ти­ро­ло­ге Иеро­ни­ма Хри­со­гон и Кан­ци­а­ны ока­зы­ва­ют­ся свя­за­ны как с 31 мая, так и с 15 июня). В то же вре­мя, эта Pas­sio яви­лась под­твер­жде­ни­ем при­над­леж­но­сти трёх Кан­ци­а­нов к gens Ani­cia, утвер­ждая, что этот род про­ис­хо­дит от импе­ра­то­ра с.77 Кари­на, того из сыно­вей Кара, кото­рый, соглас­но вос­при­ня­той визан­тий­ским исто­ри­ком Мала­лой тра­ди­ции, питал сим­па­тии к хри­сти­а­нам (de ge­ne­re Ani­cio­rum, hoc est di­vae me­mo­riae Ca­ri­ni im­pe­ra­to­ris^[17])²³. Если быть более точ­ным, утвер­жда­лось, что Кан­ци­а­ны роди­лись в Риме в XIV re­gio за Тиб­ром у под­но­жия Яни­ку­ла, рай­оне, где в IV веке дей­ст­ви­тель­но воз­вы­ша­лось нема­ло сена­тор­ских рези­ден­ций (одна из кото­рых при­над­ле­жа­ла Сим­ма­хам) и где — конеч­но, не слу­чай­но — мы так­же нахо­дим культ св. Хри­со­го­на в одной посвя­щён­ной ему церк­ви, уже без­услов­но суще­ст­во­вав­шей в середине V века как ti­tu­lus Chry­so­go­ni (веро­ят­но, свя­зан­ной с Хри­со­го­ном — рим­ским соб­ст­вен­ни­ком и (или) лицом, кото­ро­му посвя­ще­на сама цер­ковь)²⁴.

Связь меж­ду Кан­ци­а­на­ми—Ани­ци­я­ми и Кари­ном (ум. 285 г.) долж­на, как пред­став­ля­ет­ся, объ­яс­нять­ся преж­де все­го с учё­том того, что сооб­ща­ет His­to­ria Augus­ta о про­ти­во­ре­чи­вом про­ис­хож­де­нии родо­на­чаль­ни­ка Кара: соглас­но цир­ку­ли­ро­вав­шим тогда — как утвер­жда­ет­ся — днев­ни­кам он был милан­цем по рож­де­нию, но заре­ги­ст­ри­ро­ван в реест­ре акви­лей­ской курии (и, сле­до­ва­тель­но, с земель­ны­ми вла­де­ни­я­ми на этой терри­то­рии), тогда как неко­то­рые авто­ры — и сам Кар — боль­ше под­дер­жи­ва­ли рим­ское про­ис­хож­де­ние семьи, а дру­гие — илли­ри­ко-пан­нон­ское (соглас­но неко­то­рым — от роди­те­лей-уро­жен­цев Афри­ки)²⁵. В этих сведе­ни­ях при­сут­ст­ву­ют неко­то­рые момен­ты, заслу­жи­ваю­щие вни­ма­ния. В Vi­ta Ca­ri, там, где упо­ми­на­ют­ся не извест­ные ина­че днев­ни­ки, преж­де все­го про­яв­ля­ет­ся типич­ная для IV века поляр­ность меж­ду дву­мя севе­ро-ита­лий­ски­ми горо­да­ми Мила­ном и Акви­ле­ей, часто быв­ши­ми в то вре­мя место­пре­бы­ва­ни­ем дво­ра и его en­tou­ra­ge^[19]26; с дру­гой сто­ро­ны, с.78 His­to­ria Augus­ta — воз­ник­шая имен­но в то вре­мя (конец IV века) и в той среде (сена­тор­ские семьи Рима), в кото­рых вызре­ло воз­вы­ше­ние хри­сти­ан­ско­го gens Ani­cia, но высту­паю­щая с про­ти­во­по­лож­ной, язы­че­ской точ­ки зре­ния, — явля­ет­ся един­ст­вен­ным источ­ни­ком, упо­ми­наю­щим так­же пред­по­ла­гае­мые рим­ские, или илли­ри­ко-адри­а­ти­че­ские, или афри­кан­ские свя­зи семьи Кара, в то вре­мя как все дру­гие авто­ры еди­но­душ­но гово­рят о её нар­бонн­ском, сле­до­ва­тель­но, галль­ском про­ис­хож­де­нии²⁷: свя­зи, кото­рые — воз­мож­но, не слу­чай­но — мы нахо­дим засвиде­тель­ст­во­ван­ны­ми и для вет­вей gens Ani­cia позд­не­им­пе­ра­тор­ской эпо­хи. Поэто­му воз­ни­ка­ет соблазн запо­до­зрить в His­to­ria Augus­ta и в её гапакс-вер­си­ях о родине Кара насмеш­ли­вую, поле­ми­че­скую аллю­зию на тра­ди­цию — без­услов­но, уже цир­ку­ли­ро­вав­шую в рим­ских кру­гах в кон­це IV века, — о яко­бы «импе­ра­тор­ском» и рим­ском про­ис­хож­де­нии Ани­ци­ев и на сведе­ния, так­же тогда извест­ные, о фак­ти­че­ском афри­кан­ском про­ис­хож­де­нии и адри­а­ти­ко-илли­рий­ских свя­зях этой семьи²⁸ (не сле­ду­ет забы­вать и об ана­ло­гич­ной «импе­ра­тор­ской» гене­а­ло­ги­че­ской свя­зи, имен­но в His­to­ria Augus­ta, меж­ду Про­ба­ми и импе­ра­то­ром Про­бом, пред­ше­ст­вен­ни­ком Кара, кото­рый в язы­че­ской исто­рио­гра­фии кон­ца IV века был вопло­ще­ни­ем паци­фист­ских уто­пий того вре­ме­ни)²⁹.

Впро­чем, в Pas­sio Кан­ци­а­нов про­яв­ля­ет­ся леген­дар­ная связь меж­ду Ани­ци­я­ми и импе­ра­то­ром Кари­ном, а не с родо­на­чаль­ни­ком Каром. С одной сто­ро­ны, это, по-види­мо­му, отра­жа­ет исто­ри­че­ски обос­но­ван­ное осо­зна­ние того, рим­ские успе­хи gens Ani­cia рез­ко воз­рос­ли имен­но в кон­це III века (как недав­но выявил тща­тель­ный эпи­гра­фи­ко-лите­ра­тур­ный ана­лиз с.79 Д. М. Нова­ка); это было вре­мя, когда es­sor^[20] семьи вновь набрал высоту, когда над­пи­си в Пре­не­сте и Fab­ra­te­ria Ve­tus при­вет­ст­во­ва­ли Ани­ция Аухе­ния Бас­са (Ani­cius Auche­nius Bas­sus) — город­ско­го пре­фек­та в 382—383 гг. — как res­ti­tu­tor ge­ne­ris Ani­cio­rum^[21], а Авсо­ний, в свою оче­редь, пре­воз­но­сил пре­фек­та пре­то­рия Про­ба как no­va­tor’а и stirps An­nia, и stem­ma­ta Ani­cio­rum. С дру­гой сто­ро­ны, пред­по­чте­ние, отда­вае­мое агио­гра­фи­че­ским тек­стом Кари­ну как родо­на­чаль­ни­ку хри­сти­ан Ани­ци­ев, по-види­мо­му, явля­ет­ся след­ст­ви­ем чёт­ко­го выбо­ра в поль­зу потом­ка Кара, кото­ро­го опре­де­лён­ная тра­ди­ция жела­ла видеть бла­го­склон­ным к хри­сти­а­нам и кото­ро­го — воз­мож­но, имен­но по этой при­чине (оста­ва­ясь в клю­че кос­вен­ной анти­а­ни­ци­ан­ской поле­ми­ки?) — идео­ло­ги­зи­ро­ван­ная язы­че­ская исто­рио­гра­фия того вре­ме­ни, напро­тив, клей­ми­ла самы­ми позор­ны­ми обви­не­ни­я­ми³⁰.

Соглас­но ост­ро­ум­ной гипо­те­зе С. Мад­за­ри­но — кото­рая, одна­ко, не при­ни­ма­ет во вни­ма­ние все выяв­лен­ные к насто­я­ще­му вре­ме­ни дан­ные — более позд­няя редак­ция Pas­sio Кан­ци­а­нов долж­на быть отне­се­на к тому пери­о­ду, когда, в пер­вой поло­вине V века, gens Ani­cia, всё ещё нахо­дясь на вер­шине сво­его могу­ще­ства, стал мише­нью для обви­не­ний, наме­рен­но рас­про­стра­ня­е­мых сопер­ни­чаю­щи­ми сена­тор­ски­ми кла­на­ми (таки­ми, как Деции). Так, после раз­граб­ле­ния Ала­ри­хом Рима в 410 году рас­про­стра­нил­ся слух о том, что имен­но Ани­ция Фаль­то­ния Про­ба (Ani­cia Fal­to­nia Pro­ba) (жена вели­ко­го Секс­та Пет­ро­ния Про­ба) откры­ла Ала­ри­ху ворота Рима в 409 году, из-за враж­ды с доми­ни­ро­вав­ши­ми тогда язы­че­ски­ми груп­па­ми зна­ти (город­ской пре­фект с.80 Аттал, кон­сул Тер­тулл)³¹. Про­ко­пий упо­ми­на­ет и дру­гую вер­сию — на этот раз не слиш­ком враж­деб­ную Ани­ци­ям — соглас­но кото­рой око­ло 300 вар­вар­ских «рабов», пода­рен­ных Ала­ри­хом неко­то­рым рим­ским ари­сто­кра­ти­че­ским семьям, впо­след­ст­вии ока­за­лись пере­оде­ты­ми моло­ды­ми сол­да­та­ми, кото­рые в опре­де­лён­ный момент долж­ны были открыть ворота горо­да сво­им оса­ждаю­щим сорат­ни­кам. Поэто­му мне пред­став­ля­ет­ся, что — если при­знать рим­ски­ми Ани­ци­я­ми хотя бы часть этих ноби­лей, без подо­зре­ний при­няв­ших в свои дома рабов гот­ско­го про­ис­хож­де­ния — мы стал­ки­ва­ем­ся с дву­мя вари­ан­та­ми одно­го и того же эпи­зо­да, пусть даже интер­пре­ти­ру­е­мо­го с раз­ны­ми зна­че­ни­я­ми.

Таким обра­зом, соглас­но Мад­за­ри­но более позд­няя редак­ция Pas­sio муче­ни­ков Кан­ци­а­нов была раз­ра­бота­на в про­а­ни­ци­ан­ских кру­гах с целью при­да­ния свя­то­сти и повы­ше­ния пре­об­ла­да­ния семьи так­же в духов­ном плане в слож­ный момент вско­ре после 409/410 гг. И в самом деле — как мне пред­став­ля­ет­ся — имен­но в таком духе Иеро­ним писал Аннии Демет­ри­а­де, девуш­ке из семьи Ани­ци­ев, внуч­ке Ани­ции Фаль­то­нии Про­бы, по слу­чаю её ve­la­tio^[24] как раз в 413 году. В иеро­ни­мов­ском пане­ги­ри­че­ском пре­уве­ли­че­нии реше­ние посвя­тить себя Богу даже пред­став­ле­но как знак боже­ст­вен­но­го бла­го­во­ле­ния, нача­ло вос­ста­нов­ле­ния после визи­гот­ских опу­сто­ше­ний, срав­ни­мо­го с реван­ша­ми, кото­рые Рим одер­жал после набе­гов гал­лов в 390 году до н. э. и победы Ган­ни­ба­ла в 216 году до н. э. бла­го­да­ря соот­вет­ст­вен­но Камил­лу и Мар­ку Клав­дию Мар­цел­лу (победи­те­лю Ган­ни­ба­ла при Ноле). Теперь же «победа» над все­си­ли­ем вар­ва­ров была обя­за­на сла­бой деве, в сво­ей актив­ной роли на бла­го re­no­va­tion^[25] Рима и Ита­лии став­шей наслед­ни­цей — в духов­ном плане — поли­ти­че­ской и воен­ной сла­вы сво­его gens, рода кон­су­лов, уже про­слав­лен­но­го столь­ки­ми мир­ски­ми dig­ni­ta­tes^[26]; и в то же вре­мя Иеро­ним пре­воз­но­сит свя­тость и bo­ni­tas^[27]— сде­лав­шие её etiam in­ter bar­ba­ros ve­ne­ra­bi­lis^[28] — той самой Фаль­то­нии Про­бы, обви­нён­ной в пере­да­че Рима готам несколь­ки­ми года­ми ранее³². Про­шло с.81 немно­го вре­ме­ни с тех пор, как Клав­ди­ан исполь­зо­вал срав­не­ние с Мар­цел­лом и Камил­лом для пре­воз­не­се­ния воен­ных побед Сти­ли­хо­на над гота­ми Ала­ри­ха. Но новая «спа­си­тель­ная» роль семьи Ани­ци­ев — веро­ят­но, по насто­я­нию мате­ри Демет­ри­а­ды, Ани­ции Юли­а­ны — была преж­де все­го отве­том на выдви­ну­тые про­тив Ани­ци­ев обви­не­ния в сим­па­ти­ях к готам, соот­вет­ст­вуя тем же целям, кото­рые долж­ны были направ­лять недав­нюю пере­ра­бот­ку Pas­sio Кан­ци­а­нов. Это оста­ёт­ся вер­ным, даже если счи­тать её — вопре­ки Мад­за­ри­но — отно­ся­щей­ся к более позд­не­му пери­о­ду V века, к одно­му из ана­ло­гич­ных, повто­ря­ю­щих­ся сте­че­ний обсто­я­тельств, кото­ры­ми усе­я­на исто­рия gens Ani­cia (воз­мож­но, после паде­ния Аэция? а имен­но когда Пет­ро­ний Мак­сим — с боль­шой веро­ят­но­стью сам Ани­ций с выдаю­щей­ся поли­ти­че­ской карье­рой — хотя и извест­ный сво­им бла­го­склон­ным отно­ше­ни­ем к Аэцию, подо­зре­вал­ся в потвор­стве его устра­не­нию, как поз­же — устра­не­нию Вален­ти­ни­а­на III [445 г.]^[32], кото­ро­го он заме­нил в каче­стве ново­го импе­ра­то­ра Запа­да)³³.

с.82 С дру­гой сто­ро­ны, связь меж­ду Кан­ци­а­на­ми (уже став­ши­ми соглас­но тра­ди­ции рим­ля­на­ми) и Ани­ци­я­ми объ­яс­ня­ет­ся лишь с пони­ма­ни­ем того, что в таком слу­чае долж­ны были суще­ст­во­вать дей­ст­ви­тель­ные свя­зи меж­ду gens Ani­cia и акви­лей­ской обла­стью и, воз­мож­но, меж­ду этим кла­ном и почи­та­ни­ем в Риме Хри­со­го­на и дру­гих муче­ни­ков Ad Aquas Gra­da­tas (уже утвер­див­шим­ся в V веке имен­но в XIV город­ском рай­оне, с кото­рым Pas­sio свя­зы­ва­ла про­ис­хож­де­ние Кан­ци­а­нов—Ани­ци­ев). Поми­мо опре­де­лён­но­го чис­ла акви­лей­ских и фри­уль­ских над­пи­сей докон­стан­ти­нов­ско­го пери­о­да, в кото­рых упо­ми­на­ют­ся пер­со­на­жи, харак­те­ри­зу­ю­щи­е­ся ани­ци­ан­ски­ми оно­ма­сти­че­ски­ми эле­мен­та­ми (их пере­чень при­ведён Силь­вио Пан­че­ра в его моно­гра­фии о Джи­ро­ла­мо Аск­ви­ни)³⁴, вели­чай­шее зна­че­ние в этой свя­зи при­об­ре­та­ет, если мож­но быть уве­рен­ным в её под­лин­но­сти, акви­лей­ская погре­баль­ная над­пись, дати­ру­е­мая 459 годом и посвя­щён­ная восем­на­дца­ти­лет­ней vir­go, deo de­vo­te^[33], Ани­ции Уль­фине (Ani­cia Ul­fi­na) её мате­рью Аде­ле­той (Ade­le­ta) и отцом vir in­lustris Ани­ци­ем Про­бом (Ani­cius Pro­bus). Уже Момм­зен подо­зре­вал, что эта над­пись была под­дел­кой Аск­ви­ни; в 1970 году Силь­вио Пан­че­ра при­вёл серь­ёз­ные аргу­мен­ты в поль­зу её «оправ­да­ния» и пере­оцен­ки; в 1974 году Мария Пиа Бил­ла­но­вич, напро­тив, вновь с горяч­но­стью отста­и­ва­ла её под­лож­ность, но с аргу­мен­та­ми, на мой взгляд, гораздо менее убеди­тель­ны­ми, чем они кажут­ся при пер­вом про­чте­нии (по сути, Бил­ла­но­вич не уда­лось ука­зать воз­мож­но­го cui bo­num^[34] этой фаб­ри­ка­ции, како­вым, по её мне­нию, было жела­ние Аск­ви­ни под­дер­жать новым эпи­гра­фи­че­ским тек­стом при­сут­ст­ву­ю­щую в агио­гра­фи­че­ском рас­ска­зе тра­ди­цию о свя­зях меж­ду Ани­ци­я­ми и Акви­ле­ей; одна­ко об этом не обна­ру­жи­ва­ет­ся ни еди­но­го упо­ми­на­ния в обиль­ных рас­суж­де­ни­ях Аск­ви­ни о над­пи­си и её лите­ра­тур­ных свя­зях; факт заклю­ча­ет­ся в том, что анти­квар прак­ти­че­ски не исполь­зо­вал этот текст для какой-либо цели, а осталь­ные дово­ды Бил­ла­но­вич явля­ют­ся, по сути, аргу­мен­та­ми ex si­len­tio^[35])³⁵.

Если над­пись — кото­рую Аск­ви­ни, по его утвер­жде­нию, обна­ру­жил и ско­пи­ро­вал в 1789 году в ком­па­нии сво­его ста­ро­го учи­те­ля, скру­пу­лёз­но­го П. Кор­те­но­ви­са, сре­ди раз­ва­лин церк­ви свв. Фелик­са и Фор­ту­на­та в Акви­лее — под­лин­на, то она отно­сит­ся к доче­ри Ани­ция Про­ба, веро­ят­но, город­ско­го пре­то­ра 423/425 гг., кото­рый, по сло­вам Олим­пи­о­до­ра, потра­тил «сред­нюю» сум­му в 1200 фун­тов золота на орга­ни­за­цию сво­их пре­тор­ских игр с.83 и кото­рый был так­же отцом Ани­ция Олиб­рия, впо­след­ст­вии став­ше­го импе­ра­то­ром в 472 году³⁶. Самый важ­ный — но так­же сомни­тель­ный и спор­ный — эле­мент над­пи­си состав­ля­ют два верх­не­гер­ман­ских име­ни Ul­fi­na и Ade­le­ta, чрез­вы­чай­но ред­кие для ран­не­го сред­не­ве­ко­вья (одна­ко не похо­же, что мож­но гово­рить о без­услов­ном ана­хро­низ­ме и «неза­тей­ли­вой» оно­ма­сти­ке, как это дела­ет Бил­ла­но­вич, посколь­ку — поми­мо зна­ме­ни­то­го мона­ха Уль­фи­лы — Уль­фу­лой (Ul­phu­la) так­же зва­ли вое­на­чаль­ни­ка, кото­рый в 411 году победил в Гал­лии Кон­стан­ти­на III вме­сте со сво­им сорат­ни­ком Кон­стан­ци­ем, буду­щим мужем Гал­лы Пла­ци­дии и импе­ра­то­ром Запа­да)³⁷. Во вся­ком слу­чае мы нахо­дим­ся в той среде, где начи­ная с середи­ны III века н. э. гот­ские сло­ва про­ни­ка­ли в латынь, пере­хо­дя в несо­мнен­но под­лин­ные над­пи­си, в кото­рых — как в Акви­лее, так и в Нори­ке — исполь­зо­ва­лись такие тер­ми­ны как bru­tis вме­сто «невест­ка»³⁸. Отсюда самым нагляд­ным обра­зом выяс­ни­лись бы и под­твер­ди­лись раз­лич­ные аспек­ты: преж­де все­го, те рим­ско-акви­лей­ские свя­зи и то почи­та­ние муче­ни­ков Акви­леи, кото­рые дру­гие совре­мен­ные источ­ни­ки, как архео­ло­ги­че­ские, так и лите­ра­тур­ные (без­услов­но неиз­вест­ные Аск­ви­ни или не вос­при­ни­мае­мые им в их аллю­зи­ях), похо­же, менее отчёт­ли­во пред­по­ла­га­ли в преды­ду­щем поко­ле­нии, а имен­но во вре­ме­на дру­гой девы Ани­ции, Демет­ри­а­ды. Кро­ме того, суще­ст­во­ва­ние гот­ских род­ст­вен­ных свя­зей — зна­чи­тель­но отли­чаю­щих­ся от зна­ме­ни­тых бра­ков, заклю­чён­ных из поли­ти­че­ской целе­со­об­раз­но­сти меж­ду неко­то­ры­ми Ани­ци­я­ми и про­слав­лен­ны­ми вар­вар­ски­ми с.84 пер­со­на­жа­ми (как, напри­мер, пла­ни­ро­вав­ший­ся меж­ду Ани­ци­ей Юли­а­ной и Тео­де­ри­хом око­ло 478 года, или дей­ст­ви­тель­но заклю­чён­ный поз­же меж­ду ней и Фла­ви­ем Аре­обин­дом Дага­лай­фом в Кон­стан­ти­но­по­ле) — объ­яс­ня­ло бы гораздо более кон­крет­ным обра­зом наме­рен­но рас­про­стра­няв­ши­е­ся упор­ные слу­хи о сим­па­ти­ях Ани­ци­ев к готам (поз­же опро­верг­ну­тые осуж­де­ни­ем Боэция и Сим­ма­ха Тео­де­ри­хом за пред­по­ла­гае­мый сго­вор с Визан­ти­ей, а несколь­ки­ми деся­ти­ле­ти­я­ми поз­же — при­сут­ст­ви­ем Цете­га в Кон­стан­ти­но­по­ле). Это так­же объ­яс­ня­ло бы инси­ну­а­ции, подоб­ные тем, что поз­же при­вёл Про­ко­пий, о том, что они при­ня­ли у себя рабов гот­ско­го про­ис­хож­де­ния в 409 году; или изве­стия напо­до­бие того, что так­же при­веде­но Про­ко­пи­ем — об образ­цо­вом ува­же­нии, про­яв­лен­ном Тоти­лой по отно­ше­нию к Ани­ции Русти­ци­ане, вдо­ве Боэция. Нако­нец, сведе­ния, кото­рые, будучи сопо­став­ле­ны с фраг­мен­том 44 Олим­пи­о­до­ра, мог­ли бы ока­зать­ся весь­ма инте­рес­ны­ми, мож­но было бы полу­чить о доволь­но скром­ном (ска­жем так, «про­вин­ци­аль­ном») уровне рас­хо­дов акви­лей­ской вет­ви Ани­ци­ев, даже ниже, чем у рим­ских Сим­ма­хов, потра­чен­ных на устрой­ство пре­тор­ских игр 423/425 гг. Воз­мож­но, мы даже ока­за­лись бы у колы­бе­ли той тра­ди­ции о гер­ман­ском про­ис­хож­де­нии ново­ла­тин­ской ари­сто­кра­тии Ита­лии, кото­рую поз­же под­ме­тил Эразм в Риме XV—XVI вв., и кото­рую Гуго Гро­ций, в свою оче­редь, вновь вос­при­нял сто­ле­ти­ем спу­стя³⁹.

Я гово­ри­ла per exempla^[36] и «оду­шев­лён­ные обра­зы», как Гри­го­рий Вели­кий в сво­их «Диа­ло­гах» (воз­мож­но, сам Ани­ций, послед­ний из извест­ных нам и став­ший con­sul dei^[37])⁴⁰, чтобы прий­ти к про­сто­му заклю­че­нию: если вер­но, с.85 что про­со­по­гра­фия под­твер­жда­ет­ся внеш­ни­ми дан­ны­ми, то она долж­на реги­ст­ри­ро­вать их как мож­но боль­ше и из любой кате­го­рии источ­ни­ков, даже когда они выглядят оши­боч­ны­ми. По край­ней мере, в неко­то­рых слу­ча­ях даже такая «про­со­по­гра­фия вооб­ра­жае­мо­го» (кото­рая не долж­на быть вооб­ра­жае­мой про­со­по­гра­фи­ей) может побуж­дать учё­ных к даль­ней­ше­му углуб­лён­но­му иссле­до­ва­нию и тем самым к уча­стию в том ско­рее исто­ри­че­ском, или био­гра­фи­че­ско-пси­хо­ло­ги­че­ском дис­кур­се, постро­ить кото­рый ино­гда поз­во­ля­ет даже про­стое сопо­став­ле­ние хро­но­ло­ги­че­ски, про­со­гра­фи­че­ски и тема­ти­че­ски схо­дя­щих­ся внеш­них дан­ных.