Pax Romana и римский «империализм» в I в. н. э.

Введе­ние

По мере рас­ши­ре­ния Рим­ской сре­ди­зем­но­мор­ской дер­жа­вы рим­ляне все более убеж­да­ли себя в том, что они самим про­виде­ни­ем при­зва­ны власт­во­вать над миром, а пото­му посте­пен­но про­ник­лись чув­ст­вом соб­ст­вен­но­го пре­вос­ход­ства над все­ми «чужа­ка­ми», будь то гре­ки или вар­ва­ры. Отно­ше­ния рим­лян с поко­рен­ны­ми наро­да­ми на про­тя­же­нии веков во мно­гом опре­де­ля­ло чув­ство пре­вос­ход­ства, одна­ко на прак­ти­ке рим­ские вла­сти мог­ли (когда с.77 хоте­ли!) быть доста­точ­но гиб­ки­ми и реа­ли­стич­ны­ми. Этот нюанс нашел свое отра­же­ние и в идео­ло­гии. Так, Про­пер­ций писал в одной из сво­их эле­гий о Рим­ской дер­жа­ве: «Это стра­на, кото­рая силь­на ору­жи­ем, но не спо­соб­на / на ковар­ство — о Рим, мол­ве не стыд­но за твою исто­рию. / У нас ост­рый меч, но мы столь же и бла­го­че­сти­вы — / Наш гнев уме­ет сдер­жи­вать свою побед­ную длань» (Pro­pert. III. 22. 20—22. Пер. А. И. Люб­жи­на).

Мето­ды и мате­ри­а­лы

В эпо­ху «Авгу­сто­ва мира» Вер­ги­лий писал в «Эне­иде»: «Рим­ля­нин! Ты научись наро­да­ми пра­вить дер­жав­но — / В этом искус­ство твое! — нала­гать усло­вия мира, / Милость покор­ным являть и сми­рять вой­ною над­мен­ных!» (Verg. Aen. VI. 851—853. Пер. С. А. Оше­ро­ва под ред. Ф. А. Пет­ров­ско­го). В этой чекан­ной фор­му­ле про­сто и ясно сфор­му­ли­ро­ва­ны основ­ные зада­чи рим­ской импер­ской поли­ти­ки. Меж­ду тем еще в 66 г. до н. э. в одном из сво­их пуб­лич­ных выступ­ле­ний Цице­рон заявил: «Труд­но выра­зить сло­ва­ми, кви­ри­ты, как чуже­зем­ные наро­ды нена­видят нас за рас­пу­щен­ность и неспра­вед­ли­вость тех людей, кото­рых мы в тече­ние послед­не­го вре­ме­ни к ним посы­ла­ли обле­чен­ны­ми импе­ри­ем. Как вы дума­е­те, остал­ся ли в тех кра­ях хотя бы один храм, к кото­ро­му наши долж­ност­ные лица отнес­лись бы с долж­ным ува­же­ни­ем, как к свя­ти­ли­щу, хотя бы один город, кото­рый они при­зна­ли бы непри­кос­но­вен­ным, хотя бы один дом, доста­точ­но креп­ко запер­тый и защи­щен­ный? Они уже выис­ки­ва­ют бога­тые и бла­го­ден­ст­ву­ю­щие горо­да, чтобы объ­явить им вой­ну под любым пред­ло­гом, лишь бы полу­чить воз­мож­ность раз­гра­бить их» (Cic. Leg. Ma­nil. 65. Пер. В. О. Горен­штей­на).

Порой нена­висть про­вин­ци­а­лов к рим­ля­нам при­во­ди­ла к таким кро­ва­вым экс­цес­сам, как «Эфес­ская рез­ня» 88 г. до н. э., когда по при­ка­зу царя Мит­ри­да­та VI Эвпа­то­ра в Малой Азии при пол­ной под­держ­ке и горя­чем уча­стии мест­но­го насе­ле­ния были пере­би­ты все «оде­тые в тогу», т. е. не толь­ко рим­ляне и ита­ли­ки, но даже гре­ки и ази­а­ты, полу­чив­шие пра­ва рим­ско­го граж­дан­ства, вме­сте с чле­на­ми их семей, раба­ми и воль­ноот­пу­щен­ни­ка­ми — все­го поряд­ка 80 тыс. чело­век.

Сер­то­ри­ан­ская вой­на в Испа­нии, три вой­ны с Мит­ри­да­том, заво­е­ва­ние Цеза­рем Гал­лии, решаю­щая фаза борь­бы Анто­ния с Окта­виа­ном, а так­же дру­гие вой­ны и раз­но­го рода локаль­ные кон­флик­ты с уча­сти­ем рим­лян, гре­ков и вар­ва­ров на этом пере­лом­ном эта­пе рим­ской исто­рии выяви­ли крайне непро­стой харак­тер вза­и­моот­но­ше­ний «при­род­ных» рим­лян с их соседя­ми — союз­ни­ка­ми или про­вин­ци­а­ла­ми, дру­зья­ми или вра­га­ми, быв­ши­ми или потен­ци­аль­ны­ми, тай­ны­ми или явны­ми. Кри­зис рес­пуб­ли­кан­ской фор­мы прав­ле­ния и нача­ло фор­ми­ро­ва­ния монар­хи­че­ских струк­тур на рубе­же эр потре­бо­ва­ли не толь­ко пере­строй­ки самой систе­мы про­вин­ци­аль­но­го управ­ле­ния, ока­зав­шей­ся крайне неэф­фек­тив­ной, но и суще­ст­вен­ных изме­не­ний в поли­ти­ке и идео­ло­гии импер­ских вла­стей по отно­ше­нию к про­вин­ци­а­лам и «чужа­кам» вооб­ще.

Важ­но отме­тить сле­дую­щее: рим­ляне, имея в виду пред­ста­ви­те­лей дру­гих наро­дов, нико­гда не про­во­ди­ли ни в тео­рии, ни тем более в повсе­днев­ной с.78 жиз­ни столь же рез­кой гра­ни, кото­рая все­гда про­ле­га­ла — по край­ней мере, в тео­рии — меж­ду гре­ка­ми и вар­ва­ра­ми. При­чи­ны под­час весь­ма агрес­сив­но­го и непри­ми­ри­мо­го рим­ско­го нега­ти­виз­ма по отно­ше­нию к вар­ва­рам в извест­ной сте­пе­ни коре­нят­ся в гре­че­ской анти­вар­вар­ской тра­ди­ции. Не сле­ду­ет сбра­сы­вать со сче­тов так­же фак­тор воен­ной угро­зы, реаль­ной или вооб­ра­жае­мой, со сто­ро­ны вар­ва­ров. В конеч­ном сче­те рим­ляне суме­ли пре­одо­леть узкий «нацио­на­лизм» и созда­ли вели­кую дер­жа­ву, про­су­ще­ст­во­вав­шую пол­ты­ся­чи лет.

Иссле­до­ва­ние про­бле­мы

Рим­ляне, любив­шие име­но­вать себя «вла­сти­те­ля­ми мира» (Cic. Mur. 75; App. Bell. Ci­vil. I. 11; Po­lyb. I. 1. 5; Plut. Tib. Gracch. 9) [17. P. 18], поро­ди­ли такой исто­ри­че­ский фено­мен, как рим­ский «импе­ри­а­лизм»¹. За послед­ние пол­то­ра века в анти­ко­веде­нии сфор­ми­ро­ва­лись, как мини­мум, три раз­ных под­хо­да к изу­че­нию дан­но­го фено­ме­на. В середине XIX в. появи­лась тео­рия «обо­ро­ни­тель­но­го импе­ри­а­лиз­ма» (Т. Момм­зен, Т. Франк, М. Олло, Ж. Кар­ко­пи­но), в соот­вет­ст­вии с кото­рой рим­ляне созда­ли свою дер­жа­ву, защи­щая самих себя и сво­их союз­ни­ков от напа­де­ний со сто­ро­ны воин­ст­вен­ных соседей². Анти­по­дом этой тео­рии ста­ла тео­рия «агрес­сив­но­го импе­ри­а­лиз­ма» (У. Хэррис, П. Брант, Э. Бэди­ан), соглас­но кото­рой рим­ская внеш­няя поли­ти­ка была изна­чаль­но агрес­сив­ной в силу яко­бы имма­нент­но при­су­ще­го рим­ля­нам мили­та­риз­ма и «воин­ст­вен­но­го духа». Как это часто быва­ет, про­ме­жу­точ­ное поло­же­ние меж­ду дву­мя край­но­стя­ми занял тре­тий под­ход (самые вид­ные пред­ста­ви­те­ли — А. Экс­тайн и Г. Вульф), наи­бо­лее взве­шен­ный и рацио­наль­ный [17. P. 12—13]³. Адеп­ты это­го под­хо­да исхо­ди­ли из того, что рим­скую внеш­нюю поли­ти­ку на про­тя­же­нии веков опре­де­ля­ло мно­же­ство раз­ных фак­то­ров как объ­ек­тив­но­го, так и субъ­ек­тив­но­го свой­ства, а вовсе не пре­сло­ву­тый мили­та­ризм, пони­мае­мый как некая пато­ло­ги­че­ская рим­ская агрес­сив­ность. Эти фак­то­ры необ­хо­ди­мо изу­чать и ана­ли­зи­ро­вать. В кон­тек­сте дан­но­го под­хо­да Рим рас­смат­ри­ва­ет­ся как один из участ­ни­ков систе­мы меж­ду­на­род­ных отно­ше­ний, сло­жив­шей­ся в Сре­ди­зем­но­мо­рье в I тыс. до н. э. Для этой систе­мы были харак­тер­ны бес­ко­неч­ные меж­го­судар­ст­вен­ные воен­ные кон­флик­ты и «анар­хия» (послед­няя пони­ма­ет­ся как мно­го­по­ляр­ная систе­ма, лишен­ная при­знан­но­го лиде­ра⁴ и каких бы то ни было норм меж­ду­на­род­но­го пра­ва).

с.79 Так, по мне­нию А. Экс­тай­на, «успе­хи рим­лян были обу­слов­ле­ны сла­бо­стью и уяз­ви­мо­стью реаль­ных и потен­ци­аль­ных про­тив­ни­ков Рима в отно­ше­нии моби­ли­за­ции обще­ства в усло­ви­ях воен­ной угро­зы наряду с пре­иму­ще­ства­ми Рима в этом плане» [15. P. 311].

Без­услов­но, нель­зя сво­дить при­чи­ны столь дли­тель­но­го суще­ст­во­ва­ния Рим­ской импе­рии, объ­еди­няв­шей в сво­их гра­ни­цах десят­ки раз­но­род­ных терри­то­рий и сот­ни раз­лич­ных этно­сов, народ­но­стей и пле­мен, нахо­див­ших­ся на раз­ных ста­ди­ях исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия, к одно­му лишь фак­то­ру гру­бой силы и при­нуж­де­ния. Как спра­вед­ли­во отме­тил Е. В. Смы­ков, «если при­зна­вать, что все раз­но­род­ные терри­то­рии, в раз­ное вре­мя вошед­шие в состав Рим­ской импе­рии, спла­чи­ва­ла лишь сила — поче­му в таком слу­чае это государ­ст­вен­ное обра­зо­ва­ние ока­за­лось столь проч­ным и не рас­па­лось даже в пери­о­ды опу­сто­ши­тель­ных граж­дан­ских войн, когда мощь государ­ства рас­тра­чи­ва­лась в бра­то­убий­ст­вен­ной бойне? Оче­вид­но, при­зна­ние рим­ской поли­ти­ки исклю­чи­тель­но агрес­сив­ной и заво­е­ва­тель­ной не вполне соот­вет­ст­ву­ет исто­ри­че­ским реа­ли­ям и не дает отве­ты на воз­ни­каю­щие вопро­сы» [4. С. 3].

У рим­лян не было тер­ми­на, ана­ло­гич­но­го позд­ней­ше­му тер­ми­ну «импе­ри­а­лизм», посколь­ку латин­ские авто­ры прак­ти­че­ски не тео­ре­ти­зи­ро­ва­ли на эту тему; имея в виду рас­ши­ре­ние рим­ско­го гос­под­ства, наи­бо­лее близ­ким по смыс­лу сле­ду­ет при­знать гре­че­ское сло­во «геге­мо­ния» (см., напр.: Po­lyb. I. 63. 9; Strab. VI. 4. 2) [16. P. 39—40]. В свою оче­редь тер­мин «импе­ри­а­лизм» явля­ет­ся про­из­вод­ным от латин­ско­го im­pe­rium — «воен­ная власть». В I в. до н. э. к тра­ди­ци­он­но­му зна­че­нию тер­ми­на im­pe­rium доба­ви­лось еще одно — «дер­жа­ва»⁵. Его мы нахо­дим у Цице­ро­на (Cic. Balb. 64; Prov. con­s. 33; Mur. 58; Mil. 83) и Сал­лю­стия (Sall. Cat. 10. 1). Во вре­ме­на прин­ци­па­та Авгу­ста сло­во­со­че­та­ние im­pe­rium po­pu­li Ro­ma­ni ста­ло озна­чать то, что сего­дня мы назы­ваем Рим­ской импе­ри­ей [16. P. 43].

В осно­ве рим­ской внеш­не­по­ли­ти­че­ской пара­диг­мы, сфор­ми­ро­вав­шей­ся в эпо­ху Рес­пуб­ли­ки, лежа­ло поня­тие «спра­вед­ли­вой вой­ны» (bel­lum ius­tum) (Cic. Off. I. 34—36) [30. P. 29—30]. «Спра­вед­ли­вой» при­зна­ва­лась толь­ко та вой­на, кото­рую рим­ляне объ­яви­ли и вели по всем пра­ви­лам с достой­ным про­тив­ни­ком во имя «спра­вед­ли­вой» цели, т. е. защи­щая либо самих себя, либо сво­их союз­ни­ков (Cic. Rep. III. 35) [22. S. 9 ff.]. Напро­тив, необъ­яв­лен­ные вой­ны вро­де bel­lum ser­vi­le («раб­ская вой­на», при­ме­ры — две вой­ны с раба­ми на Сици­лии и дви­же­ние Спар­та­ка) или пар­ти­зан­ской («малой») вой­ны, кото­рые велись «не по пра­ви­лам», счи­та­лись «раз­бо­ем» (lat­ro­ci­nium). В «Диге­стах» Пом­по­ний пишет: «“Hos­tes” hi sunt, qui no­bis aut qui­bus nos pub­li­ce bel­lum dec­re­vi­mus: ce­te­ri “lat­ro­nes” aut “prae­do­nes” sunt» («Вра­ги — это те, кто нам или кому мы пуб­лич­но объ­яви­ли вой­ну; все осталь­ные явля­ют­ся раз­бой­ни­ка­ми или гра­би­те­ля­ми») (Pom­pon. Dig. 50. 16. 118. Пер. В. О. Ники­ши­на. Ср.: Ul­pian. Dig. 49. 15. 24). Таким обра­зом, hos­tes — это вра­ги Рима в «пра­виль­ной», т. е. объ­яв­лен­ной по всем пра­ви­лам, с соблюде­ни­ем над­ле­жа­щих обрядов и про­цеду­ры войне, тогда как lat­ro­nes («раз­бой­ни­ки») суть вра­ги Рима в «непра­виль­ной», т. е. с.80 необъ­яв­лен­ной войне [12. P. 17 ff.; 18. P. 214 ss.; 20. P. 17]. Когда у латин­ских авто­ров речь захо­дит о кри­ти­ке издер­жек рим­ско­го «импе­ри­а­лиз­ма», «раз­бой­ни­ка­ми» (lat­ro­nes) они назы­ва­ют самих рим­лян. Так, в «Пись­ме Мит­ри­да­та» у Сал­лю­стия рим­ляне назва­ны «раз­бой­ни­ка­ми, гра­бя­щи­ми наро­ды» (lat­ro­nes gen­tium) (Sall. Hist. IV. 69. 22. Пер. В. О. Горен­штей­на). У Таци­та в «Агри­ко­ле» Кал­гак име­ну­ет рим­лян «рас­хи­ти­те­ля­ми все­го мира» (rap­to­res or­bis) (Tac. Agr. 30. 5. Пер. А. С. Бобо­ви­ча под ред. М. Е. Сер­ге­ен­ко)⁶. Срав­не­ния Рима с раз­бой­ни­ком (lat­ro) мы нахо­дим так­же у Пом­пея Тро­га (Ius­tin. XXXVIII. 4. 2) и Кур­ция Руфа (Curt. VII. 8. 19).

Опи­ра­ясь на поня­тие bel­lum ius­tum, Цице­рон дал фило­соф­ско-нрав­ст­вен­ное оправ­да­ние рим­ской терри­то­ри­аль­ной экс­пан­сии (Cic. Rep. III. 34—37) [31. S. 89—93]. Здесь мы стал­ки­ва­ем­ся с любо­пыт­ным пара­док­сом. На зака­те Рес­пуб­ли­ки Цице­рон, а в пери­од Прин­ци­па­та Тацит, с одной сто­ро­ны, оправ­ды­ва­ют рим­ский «импе­ри­а­лизм», видя в нем бла­го для поко­рен­ных наро­дов — при усло­вии «спра­вед­ли­вой вла­сти» (ius­tum im­pe­rium), но с дру­гой — кри­ти­ку­ют его же за ряд издер­жек. Так, Цице­рон утвер­ждал, что власть Рима над дру­ги­ми наро­да­ми обу­слов­ле­на рим­ской доб­ле­стью (prop­ter vir­tu­tem om­ni­bus na­tio­ni­bus im­pe­rat) (Cic. Verr. II. 4. 81. Ср.: Cic. Mur. 22), что рим­ляне бога­ми и самой при­ро­дой пред­на­зна­че­ны для гос­под­ства (Cic. Phil. VI. 19; X. 20), кото­рое виде­лось ему как сво­его рода «про­тек­то­рат»⁷ над дру­ги­ми наро­да­ми (pat­ro­ci­nium or­bis ter­ra­rum) (Cic. Off. II. 26—27). Вме­сте с тем тот же Цице­рон при­зна­вал не толь­ко то, что рим­ляне наряду с вой­на­ми для защи­ты союз­ни­ков вели так­же вой­ны «за вла­ды­че­ство» (de im­pe­rio) (Cic. Off. I. 38; II. 26), но и то, что они сами под­час посту­па­ли неспра­вед­ли­во по отно­ше­нию к сво­им соседям-вар­ва­рам (Cic. Rep. III. 16 [подроб­нее см.: 26]; Fam. XV. 1. 5), кото­рые, слу­ча­лось, начи­на­ли про­тив них «спра­вед­ли­вую вой­ну» (Cic. Prov. con­s. 4). Кро­ме того, Цице­рон суро­во пори­цал зло­употреб­ле­ния рим­ской про­вин­ци­аль­ной адми­ни­ст­ра­ции (Cic. Leg. agr. II. 45—47; Prov. con­s. 5—7; Leg. Man. 40—41; Dom. 23; Sest. 93—94). Клас­си­че­ским образ­цом бес­ком­про­мисс­но­го обли­че­ния тво­ри­мо­го рим­ским намест­ни­ком про­из­во­ла явля­ют­ся зна­ме­ни­тые верри­ны.

с.81 В свою оче­редь Тацит про­ти­во­по­став­ля­ет нала­гае­мо­му на побеж­ден­ных «спра­вед­ли­во­му» рим­ско­му гос­под­ству (Ro­ma­num ius, vic­tis im­po­si­tu­rum) (Tac. Ann. XV. 6), кото­рое было бы для них «бла­гом», раз­вра­щаю­щее вли­я­ние циви­ли­за­ции на неис­ку­шен­ных вар­ва­ров (Tac. Germ. 5; 15) и, как след­ст­вие, пор­чу нра­вов «бла­го­род­ных дика­рей». Вре­мя от вре­ме­ни воз­ни­кав­шие вос­ста­ния про­тив рим­ско­го вла­ды­че­ства дали осно­ва­ние Таци­ту вло­жить в уста бри­тан­ца Кал­га­ка сло­ва о том, что даже союз­ни­ков Рима из чис­ла гал­лов, гер­ман­цев и бри­тан­цев до поры удер­жи­ва­ют на рим­ской служ­бе me­tus ac ter­ror («боязнь и устра­ше­ние»), а вовсе не ca­ri­tas («искрен­няя при­вер­жен­ность») (Tac. Agr. 32). Поэто­му рим­ля­нам при­хо­ди­лось посто­ян­но опа­сать­ся «выступ­ле­ний враж­деб­ных наро­дов» (tu­mul­tus hos­ti­lis) (Tac. Ann. IV. 29). Резуль­та­том тако­го поло­же­ния вещей ста­ло про­веде­ние поли­ти­ки «разде­ляй и власт­вуй»: по сло­вам Юлия Циви­ли­са, “pro­vin­cia­rum san­gui­ne pro­vin­cias vin­ci” (Tac. Hist. IV. 17). Суть этой поли­ти­ки заклю­ча­лась в том, чтобы все­ми сред­ства­ми раз­жи­гать сре­ди вар­ва­ров сму­ты и меж­до­усо­бия с целью исполь­зо­вать это состо­я­ние неста­биль­но­сти в сво­их поли­ти­че­ских инте­ре­сах (Tac. Ann. XII. 48). Тако­ва была «цена про­бле­мы»: для рим­лян — пла­та за импер­ские амби­ции, для поко­рен­ных наро­дов — пла­та за «бла­га» рома­ни­за­ции. Как писал Г. С. Кна­бе, «вос­ста­ния неиз­мен­но подав­ля­лись, но ощу­ще­ние жесто­ко­сти и бес­че­ло­веч­но­сти рим­ской вла­сти, напо­ра и силы, с кото­рой все мест­ное, кор­не­вое, свое стре­ми­лось выбить­ся из-под это­го прес­са, было все­об­щим. К нему при­со­еди­ня­лось, впро­чем, и дру­гое чув­ство. При всем гне­те и наси­лии рим­ское гос­под­ство озна­ча­ло рост богат­ства, рас­про­стра­не­ние циви­ли­за­ции, услож­не­ние жиз­ни и труда, тор­же­ство над хао­тич­ны­ми сила­ми при­ро­ды. Насиль­ст­вен­но насаж­дае­мая рим­ская государ­ст­вен­ность вос­при­ни­ма­лась как пла­та за при­об­ще­ние к клас­си­че­ской антич­ной куль­ту­ре» [2. С. 84—85].

По сло­вам Тима Кор­нел­ла, «рим­ляне были импе­ри­а­ли­ста­ми и гор­ди­лись этим» [13. P. 141. О рим­ском «импе­ри­а­лиз­ме» эпо­хи Рес­пуб­ли­ки см.: 14]. К IV в. до н. э. «вой­на для Рима была соци­аль­ной, поли­ти­че­ской и эко­но­ми­че­ской необ­хо­ди­мо­стью» [14. P. 572]. Так было на про­тя­же­нии веков, одна­ко в кон­це Рес­пуб­ли­ки — нача­ле Импе­рии ситу­а­ция в корне меня­ет­ся. Послед­ний мощ­ный всплеск рим­ско­го «импе­ри­а­лиз­ма» при­хо­дит­ся на вре­мя прин­ци­па­та Авгу­ста [подроб­нее см.: 11. P. 96 ff]. Хариз­ма­тич­ный наслед­ник Цеза­ря при­со­еди­нил к импе­рии Еги­пет, Пан­но­нию, Мёзию, Норик, Рецию, меч­тая о поко­ре­нии Бри­та­нии, Пар­фии и дале­кой Индии [11. P. 108]. Исклю­чи­тель­но важ­ной, рубеж­ной вехой в исто­рии Авгу­сто­ва «импе­ри­а­лиз­ма» ста­ла, без­услов­но, cla­des Va­ria­na (9 г.), поло­жив­шая конец меч­там Авгу­ста и его бли­жай­ше­го окру­же­ния о заво­е­ва­нии Гер­ма­нии. Раз­гром леги­о­нов Квин­ти­лия Вара в Тев­то­бург­ском лесу в извест­ном смыс­ле уда­рил по «засто­яв­шим­ся умам», остудив пыл агрес­сив­но настро­ен­ных рим­ских кон­сер­ва­то­ров во гла­ве с Авгу­стом и осве­жив в кол­лек­тив­ной исто­ри­че­ской памя­ти рим­лян их дав­ние «фобии», свя­зан­ные с гал­ла­ми и гер­ман­ца­ми [8. S. 45]. После гибе­ли леги­о­нов Вара рим­ляне, види­мо, всерь­ез опа­са­лись гер­ман­ско­го втор­же­ния в Ита­лию, хотя ника­кой реаль­ной угро­зы Риму со сто­ро­ны гер­ман­цев тогда не было. с.82 Как удач­но выска­зал­ся в свое вре­мя Питер Брант, «реак­ция рим­лян на веро­ят­ную угро­зу напо­ми­на­ет реак­цию воз­буж­ден­но­го тиг­ра, потре­во­жен­но­го во вре­мя еды» [10. P. 177]. Поэто­му после ката­стро­фы в Тев­то­бург­ском лесу гер­ман­цев в Риме ста­ли еще боль­ше боять­ся и нена­видеть. След­ст­ви­ем это­го яви­лись изгна­ние гал­лов и гер­ман­цев из Рима по при­ка­зу Авгу­ста (Dio Cass. LVI. 23. 4) и жесто­кие акции в отно­ше­нии мир­но­го насе­ле­ния в ходе рим­ских воен­ных экс­пе­ди­ций за Рейн; об одной из таких акций сооб­ща­ет Тацит (Tac. Ann. I. 51).

Нако­нец, Август начал созда­вать на рубе­жах импе­рии защит­ный «пояс» в виде вас­саль­ных царств, кото­рые в слу­чае воен­ной угро­зы долж­ны были при­нять на себя пер­вый удар вар­вар­ских пол­чищ⁸. «Сто­я­щи­ми на стра­же дер­жа­вы» име­ну­ют­ся эти государ­ст­вен­ные обра­зо­ва­ния в над­пи­си из Кизи­ка, дати­ро­ван­ной 37 г. до н. э. (IGR. Vol. IV. 145, v. 3). Впро­чем, Дэвид Бра­унд в сво­ей клас­си­че­ской рабо­те убеди­тель­но пока­зал, что рас­смат­ри­вать вас­саль­ные цар­ства лишь как буфер­ные государ­ства в обще­при­ня­том смыс­ле это­го тер­ми­на, введен­но­го в обо­рот в 1920-х гг. лор­дом Дж. Кер­зо­ном (buf­fer sta­tes), т. е. как стра­ны, рас­по­ло­жен­ные меж­ду враж­дую­щи­ми вели­ки­ми дер­жа­ва­ми, разде­ля­ю­щие их и обес­пе­чи­ваю­щие таким обра­зом отсут­ст­вие общих гра­ниц, было бы невер­но [9. P. 91, n. 1—2]. Здесь необ­хо­ди­мо пом­нить об амби­ва­лент­ной сущ­но­сти рим­ско­го инсти­ту­та патро­на­та-кли­ен­те­лы: кли­ент и патрон тра­ди­ци­он­но были свя­за­ны вза­им­ны­ми обя­за­тель­ства­ми [9. P. 93. Ср.: 23. P. 33, n. 47. См. так­же: 6]. Соот­вет­ст­вен­но, если вас­саль­ные цари защи­ща­ли импе­рию, то и импе­рия, в свою оче­редь, защи­ща­ла их и в слу­чае надоб­но­сти ока­зы­ва­ла (или не ока­зы­ва­ла, при небла­го­при­ят­ном обо­ро­те собы­тий огра­ни­чи­ва­ясь пре­до­став­ле­ни­ем поли­ти­че­ско­го убе­жи­ща изгнан­но­му из сво­его цар­ства монар­ху и его семье: 27. P. 47—48) помощь вой­ска­ми, ору­жи­ем и день­га­ми. В све­те тако­го под­хо­да «буфер­ная» тео­рия в чистом виде дает сбой [11. P. 299]: ведь если вас­саль­ные цар­ство были «буфе­ром» для Рима⁹, то и Рим, со сво­ей сто­ро­ны, являл­ся «буфе­ром» для вас­саль­ных царств [11. P. 93].

После смер­ти Авгу­ста (14 г.), заве­щав­ше­го сво­е­му пре­ем­ни­ку воз­дер­жать­ся от рас­ши­ре­ния гра­ниц импе­рии (con­si­lium coer­cen­di intra ter­mi­nus im­pe­rii) (Tac. Ann. I. 11. Ср.: Dio Cass. LVI. 33. 5), терри­то­ри­аль­ная экс­пан­сия Рима посте­пен­но схо­дит на нет. В 16 г. Тибе­рий ото­звал Гер­ма­ни­ка с теат­ра воен­ных дей­ст­вий, и рим­ляне пере­шли к обо­роне на рейн­ском рубе­же (Tac. Ann. II. 26). Более того, Тацит пишет о рез­ком сни­же­нии воен­ной актив­но­сти Рима при Тибе­рии по срав­не­нию с эпо­хой Рес­пуб­ли­ки (Tac. Ann. IV. 32. Ср.: Tac. Ann. I. 3; II. 26; VI. 32; Agr. 13). Извест­но, что в пери­од Прин­ци­па­та име­ли место локаль­ные воору­жен­ные кон­флик­ты на гра­ни­цах и вос­ста­ния в про­вин­ци­ях, как-то: вос­ста­ния Так­фа­ри­на­та (17—24 гг.), Фло­ра и Сакро­ви­ра (21 г.), с.83 Боудик­ки (61 г.), Циви­ли­са (69—70 гг.), два гран­ди­оз­ных вос­ста­ния в Иудее (66—73 и 132—135 гг.). О мно­гих воен­ных кон­флик­тах мы, оче­вид­но, про­сто-напро­сто не зна­ем, посколь­ку наши источ­ни­ки о них не сооб­ща­ют. По мне­нию Т. Кор­нел­ла, все дело в том, что вой­ны в эпо­ху Рес­пуб­ли­ки отли­ча­лись по сво­е­му харак­те­ру от войн пери­о­да Прин­ци­па­та: пер­вые велись ради заво­е­ва­ния новых земель, тогда как вто­рые глав­ным обра­зом име­ли сво­ей целью удер­жа­ние уже заво­е­ван­ных терри­то­рий, а так­же подав­ле­ние вос­ста­ний и мяте­жей в про­вин­ци­ях [13. P. 153]. Харак­тер­но, что при этом в рам­ках офи­ци­аль­ной импер­ской идео­ло­гии про­дол­жа­ла суще­ст­во­вать пара­диг­ма im­pe­rium si­ne fi­ne («импе­рия без гра­ниц»), нашед­шая свое отра­же­ние в лите­ра­тур­ных про­из­веде­ни­ях, над­пи­сях и монет­ной чекан­ке, а идея рас­ши­ре­ния импе­рии (pro­pa­ga­tio im­pe­rii) жила в умах рим­лян и при Анто­ни­нах, и при Севе­рах [32. P. 298—299].

Разу­ме­ет­ся, харак­тер войн менял­ся посте­пен­но. Нача­ло это­го дли­тель­но­го про­цес­са, види­мо, сле­ду­ет отне­сти ко II в. до н. э.: чем даль­ше, тем про­дол­жи­тель­нее ста­но­ви­лись мир­ные «интер­лю­дии», еже­год­ные кам­па­нии посте­пен­но сме­ни­лись посто­ян­ным воен­ным при­сут­ст­ви­ем в про­вин­ци­ях, а со вре­мен Грак­хов уча­сти­лись внут­рен­ние кон­флик­ты — граж­дан­ские вой­ны в Ита­лии, вос­ста­ния и мяте­жи в про­вин­ци­ях [13. P. 157 ff.; 14. P. 582].

По выра­же­нию Т. Кор­нел­ла, «рим­ская Рес­пуб­ли­ка