Система Orphus: Выделите орфографическую ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter. Сделаем язык чище!
Стаций
ФИВАИДА
КНИГА VII

Текст приводится по изданию: Стаций. Фиваида. М.: Издательство "Наука", 1991. Серия "Литературные памятники".
Перевод Ю.А. Шичалина, редакция М.Л. Гаспарова, примечания Е.Ф. Шичалиной.
© Издательство "Наука" Российской академии наук, 1991


10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 110 120 130 140 150 160 170 180 190 200 210 220 230 240 250 260 270 280 290 300 310 320 330 340 350 360 370 380 390 400 410 420 430 440 450 460 470 480 490 500 510 520 530 540 550 560 570 580 590 600 610 620 630 640 650 660 670 680 690 700 710 720 730 740 750 760 770 780 790 800 810 820


     Но на пеласгов, войны тирийской первоначала
длящих, Юпитер взирал нисколько не благосклонно
и помавал головой: высокие звезды терзались
гневом его, и Атлас кричал, что на плечи давит.
Быстрому вот что тогда он молвил Тегеи питомцу:
"Мчись и самый Борей пронзи стремительным летом,
сзади бистонцев дома и звезды белоснежной оставив
ось
, — туда, где огонь паррасиянки кормится, чуждый
вод Океана, от туч непогодных и нашего ливня.
10 Там отложивший копье либо Марс передышку вкушает,
хоть он покою и чужд; либо, думаю, жаждет, несытый,
браней и зовов трубы и тешится кровью народа
милого. Ты же ему изложи повеленья, а также
отчего гнева не скрой: когда еще был он обязан
полк инахийцев разжечь и всё, что Истм серединный
делит и в гневе глухом Малеи прибой оглашает
.
Там, едва отойдя от родимого града, святыню
юноши чтут и — словно с войны возвратились — усердно
рукоплеща, прилежат раздраженной гробницы обрядам.
20 В том ли, Градив, вся ярость твоя, что, вращаясь, со звоном
диск пролетел и в схватке сошлись эбалийские цесты? —
Нет, коли пыла он полн и безумная жажда оружья
душит его, — пусть бесчинно сотрет безвинные стены,
меч и огонь принеся, и воспомнивших о Громовержце
смертных прострет по земле, окоем обезлюдив злосчастный.
Ныне он кроток в войне и о нашем не думает гневе.
Если ж сражения он не начнет и — быстрей, чем приказа
слово — данайскую рать к тирийским стенам не пригонит, —
казнью ужасной грозить не стану: пусть мягким и добрым
30 будет он богом и нрав разнузданный поуспокоит,
мне же и меч, и коней возвратит и не ведает боле
крови, а я — за землей пригляжу, водворяя в народах
мир, — для огиговых битв одной мне Тритонии станет".
   Так он изрек, — и к фракийским полям устремился Киллений.
Вот он уже проскользнул над порогом двери арктийской:
здесь охватила его извечная полюса стужа,
и облака, небеса затянувшие, и Аквилона
первые вздохи; а слух поражает ударами града
палла, и худо его аркадский убор защищает.
40 Тут по бесплодью лесов узнает он капища Марса,
и устрашается взор при взгляде на неукротимый
дом у Гема в тылу, окружаемый сонмом неистовств;
стены — железо крепит, порог — железом обужен
стершийся, и на столбах железных покоится кровля.
Феба сиянье от стен убегает, и, местом испуган,
прячется свет, а пугающий блеск затмевает созвездья.
   Стража чертогу подстать: из первых дверей вылетают
ярый Порыв, и Ужас слепой, и багровые Гневы,
и обескровленный Страх; мечи сокрывая. Засады
50 рядом стоят, и Раздор двуострое держит железо.
В доме Угрозы гремят без числа, посредине тоскует
Доблесть, весельем кипит Исступленье, и с ликом кровавым
Смерть при оружье сидит. Алтари орошает Сражений
кровь, и огонь похищен для них в городах подожженных.
   Разных доспехи земель — по бокам, а спереди храма —
изображенья племен полоненных; отлиты в железе
сбитых обломки ворот, судов воинственных днища,
и кузова колесниц, а под колесницами — лица
смятые — мнится, кричат: толикая мощь и такая
60 мука во всем. И во всем (но ни разу — с лицом безмятежным)
виделся сам: так вывел его с искусством предивным
Мулькибер, — прелюбодей тогда еще явленной свету
мерзостной связи своей не смывал на опутанном ложе
.
   Только менальский летун искать хором властелина
начал, как вдруг — задрожала земля, и Гебр роговевший,
воды сломав, взревел
; и стадо, пригодное в битве,
пеной меж дрогнувших трав в попираемом поле покрылось,
чуя того, кто грядет: и замкнутые адамантом
вечным, разъялись врата, — сам, кровью красуясь гирканской,
70 на колеснице вкатил, окропляя пространные пашни
страшной росой, а за ним — добыча и слезные толпы.
Чащи и толща снегов уступают. Запряжкой Беллона
мрачная правит, рукой окровавленною подстрекая
с длинным копьем. Застыл от зрелища отпрыск килленский,
долу ланиты склонил, — и отца удержала б опаска,
будь он вблизи, от недавних угроз и подобных приказов.
"Что от Юпитера, что от великого неба приносишь? —
Оружемощный вступил; — ибо к этой оси в эту стужу,
брат, ты не сам ведь пришел, — для тебя соседство росистой
80 Менала кручи милей и знойного ветер Ликея".
   Тот доложил порученье отца. И, долго не медля,
Марс задыхающихся и новым покрывшихся потом
гонит летучих коней, и сам негодуя, что греки
не поспешают с войной. А горний родитель смягчаясь
в гневе, за сыном главу обращал с достоинством важным.
   Именно так, когда, налетев, побежденные воды
Эвр оставляет, — сама вздымается гладь, и волнует
мертвая зыбь улегшийся понт; но еще над судами —
снасти не все, и вздохнуть моряки всей грудью не смеют.
90 Чин погребальный меж тем завершил безоружные битвы,
но на местах оставалась толпа. При всеобщем молчанье,
вина на землю лия, герой Адраст замиряет
прах Археморов: "Дозволь, о дитя, не раз на трехлетнем
празднестве день твой почтить; да приходит не чаще к аркадским
жертвам увечный Пелоп, в элидские храмы рукою
кости слоновой стучась, и змей к алтарям касталийским,
и на сосновый Лехей да является тень не скорее
.
Не отдадим мы тебя Аверну унылому, мальчик,
но поминальным причтем обрядом к созвездиям вечным.
100 Ныне — торопится рать; но мечом беотийские кровли
дай сокрушить — и тогда, алтарей достойный великих,
будут тебя, божество, не в одних городах инахийских
чтить, но на верность тебе присягнут и плененные Фивы".
В этом Адраст — за всех, а всяк за себя поручился.
   А уж коней распластав, Градив попирает эфирский
берег, где в горний простор воздымается Акрокоринфа
верх, на море ложась с двух сторон переменною тенью.
Тут он велит, чтоб один из сонма приспешников — Ужас —
четвероногих коней обогнал: никто не способен
110 большего страха вселить и душу вконец обессилить;
ибо у чудища есть без числа и глоток, и дланей,
может любое принять обличье, легко заставляет
верить всему и, боязни нагнав, города помрачает:
стоит внушить, что два солнца горят, иль сыплются звезды,
или трясется земля, иль шествуют древние рощи, —
бедные! — кажется им, что видят. А тут он пустился
в новую хитрость: застлал равнину немейскую пылью
мнимой, и вот уж с холма в тревоге вожди замечают
темную тучу; затем он множит смятенье обманным
120 криком и поступи войск подражает, и конскому скоку,
и устрашающий вопль с блуждающим ветром разносит.
   Дрогнули души, и люд растерялся, в сомнениях ропща:
"Где этот грохот, коль мы не ослышались? — Да, но откуда
в сумраке пыльном встают светила? Ужель там исменский
воин? — Конечно, — идут. Так вот сколь дерзостны Фивы!
Им ли бояться? А нам — не продолжить ли тризну по мертвом?"
   Ужас войска потрясал, меж рядов принимая обличья
разные: то как один из пизейских или пилосских
воинов, или представ лаконцем, ручался, что видит
130 близких врагов и отряды терзал беспочвенным страхом.
Верят в смятенье всему; когда же напал на безумных
сам и помчался кругом священного поверху вала,
трижды приподнял копье и, летя стремительным вихрем,
трижды коней подстрекнул, щит грудью трижды ударил, —
слепо хватается всяк за оружье свое и чужое,
в ярости, шлемы сорвав, безумцы, четверокопытных
к дальним гонят горам: у каждого в сердце бушует
страсть
умереть и убить, и нет преткновенья для пылких.
Мчатся, дабы искупить промедленье: так, если подует
140 ветер, то берег шумит покидаемой пристани, всюду
плеск парусов и броски отпускаемых всюду канатов;
вот уже весла плывут, и плывет подымаемый якорь,
милая суша, а с ней провожающих толпы уходят
вдаль от взора пловцов, выходящих в открытое море.
   Как инахийская рать в торопливом походе теснилась, —
Вакх увидал, — застонав, повернулся к тирийскому граду,
к стенам, вскормившим его, воспомнил перуны отцовы
и, опечалясь душой, в лице изменился румяном.
Кудри его и венки растрепались, расстался с десницей
150 тирс, и упали с рогов виноградин нетронутых гроздья.
Вот он как был — неприбран, в слезах, в сползающем платье —
перед Юпитером (вмиг оказавшись на небе тайно)
встал, в обличье таком никогда не являвшийся прежде,
и обратился к отцу, причин не скрывая, с мольбою:
"Ты ли Фивы свои истребишь, богов созидатель?
Или взъярилась жена, и не жаль тебе милого края,
лара, которого ты обманул, и родимого пепла?
Пусть, я поверить готов, что тогда ты из туч против воли
пламя метнул, — но черный пожар ты вновь насылаешь
160 ныне без стиксовых клятв и наложницы просьбой не скован.
Где же предел? Или в нас ты как в гневе, так и в приязни
молнии мечешь? Но ты не таким к порогу Данаи,
и к паррасиянке в дебрь, и к Леде в Амиклы приходишь!
Значит ли это, что я из всех, порожденных тобою, —
самый презренный? Ужель? — Но носившему разве я не был
бременем сладким
, не мне ль соизволил ты жизни начало,
прерванный путь подарить и месяцев срок материнских?
Также добавь, что мой люд — невоинственный, ведавший редко
ратную жизнь — лишь к моим походам и битвам привычен:
170 в кудри вплетают листву и под бук вдохновенный кружатся,
тирсы невест и бои матерей в них ужас вселяют.
Где же им трубы снести и Марса, который, бушуя,
вон что готовит! А что, коль твоих он Куретов в сраженье
выведет и повелит непорочным щитами сражаться?
И почему ты избрал ненавистные Арги? Ужели
мало врагов? — Самих тяжелей испытаний приказ твои
мачехиных Микен добычею пасть, о родитель.
Что ж, уступлю, — но куда повелишь священным обрядам
сгибшего рода и мне, кого, для могил бременея,
180 мать сохранила, — уйти? — Во фракийские чащи к Ликургу?
Может быть, мне убежать в полон к поверженным индам? —
Дай изгою приют! — Я зависти чужд, но сумел же
брат скалу закрепить латонину, Делос, и вверить
глуби морской; Тритонида смогла от милой твердыни
вражьи потоки прогнать
; и видел я сам, как могучий
дал законы Эпаф племенам восточным; укромной
войны отнюдь не грозят Киллене иль Иде Минойской.
Что же к моим алтарям — увы мне! — такая немилость? —
Здесь ты — пусть я нелюбим — Геркулесом чреватые ночи
190 знал и желанную страсть блуждающей дщери Никтея;
здесь — тирийцев народ, и бык, счастливейший нашей
молнии
, — так сохрани хотя б агеноровых внуков!"
   Ревность забавна отцу, и уже простершего длани
он подымает с колен преклоненных, лобзая безгневно,
и возражает ему любезною речью: "Не думай,
будто внушеньем жены это вызвано: я не настолько
злобным податлив мольбам; судеб мы гонимы недвижным
круговоротом: к боям — тьма поводов, старых и новых.
Должно ли нам удерживать гнев, скупясь на людскую
200 кровь? Ведь знает и ось, и дом этот — вечный, доколе
не завертится мой век — как часто и молний удары
сдерживал я, и как редко мой огнь царил над землею.
Кроме того, ради велих обид, к отмщенью зовущих,
древний сразить Калидон — Диане, а Марсу — лапифов
я против воли, но дал; — и невыгодно мне. и досадно
столько и душ заменять, и тел восстанавливать новых.
А лабдакийцев казнить и потомков пелопова корня —
медлю; но знаешь и сам (если даже забыть о злодействах
дорян
), насколько легко фиванцы богов обижают,
210 даже тебя… — но молчу, раз утихла старинная ярость.
Впрочем, припомни: Пенфей — не забрызганный кровью отцовской,
не обесчестивший мать супружеством и не рождавший
братьев, преступник, — твои растерзанным трупом украсил
празднества, — где же тогда был твой плач и в мольбах искушенность?
Нет, не в угоду своей обиде эдипову отрасль
я повергаю, — о том земля умоляет и небо,
правды нрава, оскорбленная честь, природа, а также
самый устав Эвменид. Но о граде своем сокрушаться
не торопись: я решил, что в пору иную наступит
220 для аонийцев закат, придет опаснее время,
мститель — иной; а ныне скорбеть — владычной Юноне".
   Тот, изрекшему вняв, просветлел и лицом, и душою.
Так, сожжены и злою жарой, и Нотом унылым,
розы сникают; но день лучезарный и вздохи Зефира
небо смягчат, — вся их стать возвращается, блещут побеги
новые, свежей красой веселя безобразные прутья.
   Вот уже вестник спешит к Этеоклу с верным доносом
и, устрашая, речет, что грядут с огромным отрядом
греков вожди и подходят уже к полям аонийским;
230 все, к кому ни придут, дрожат и жалеют фиванцев;
также о роде вождей доложил, именах и оружье.
Пряча испуг, Этеокл рассказчика слушает жадно
и ненавидит его. А затем — союзников вызвать
требует и оценить мощь силы своей. — Подымает
Марс и Аонию всю, и Эвбею, и ближней Фокиды
ширь, — так Юпитер велел. Бежит чередой бесконечной
быстрый приказ: отряды спешат и являют готовность
к бою, на поле сходясь, которое — с городом рядом —
обречено межусобью лежит и ждет разъяренных.
240    Враг еще не напал, а матери вспугнутым строем
всходят на стены и блеск сыновних доспехов оттуда
зрят и отцов под шеломами их, внушающих ужас.
Одаль на башне пустой Антигона, еще не решаясь
перед людьми показаться, свой лик охраняет одеждой

черною; с ней провожатый, — он был у Лаия прежде
оруженосцем, а днесь царевна доверена старцу.
Первой вступила она: "Надеяться ль, что от пеласгов
эти знамена — заслон? Пелоповы сходятся, слышно,
все племена, — назови, умоляю, царей чужеземных.
250 Нашего я и сама различаю значки Менекея,
силы, с которыми наш выступает Креонт, и высокий
с медною Сфингой идет из ворот Гомолоидских Гемон".
   Так в простоте Антигона, а ей — Форбант престарелый:
"Тысяча лучников там с ледяной тапагрской вершины,
вождь их — Дриант, — у него на щите белоснежном трезубец
изображен и перун золотой; Ориона потомок,
доблестен он, но его да минует отчая доля
и да утихнет, молю, гнев давний безбрачной Дианы
.

260
И подчиняясь царю добровольно, Окалея рядом,
следом за ней Медеон, и славная рощами Ниса
,
и оглашаемая Дионы летуньями Фисба.
   Рядом — Эвримедонт в пастушеском вооруженье
Фавна отца, осенивший шелом сосной, словно конской
гривой; он страшен в лесах, — и, думаю в битве кровавой
будет таков же. А с ним — Эритры, где стад изобилье,
Скол и те, что живут на хребтах Этеона опасных,
и на гилейских брегах нешироких, и в аталантийском
Схеноне, гордые, чтут следы знаменитого поля
.
По-македонски они сариссы из ясеня держат
270 и от убийственных ран загражденье надежное — пелты.
   Вот из Онхеста сюда нептуновы люди стремятся
с криками, — их Микалес в полях, поросших сосною,
кормит, и Мелас поит палладин, и влагой Гекаты —
ключ Гаргафийский; у них — Галиарту на зависть — сжинают
злаки, которые тот изобилием трав превосходит
;
дроты — обломки стволов, шеломы — львиные пасти,
выдолбы древ — их щиты. Лишенных царя, посмотри-ка,
наш Амфион предвождает, — его — легко опознаешь:
лира на шлеме его и пращуров бык различимы.
280 Юноша чистой души, готов он в гущу сражений
прянуть и стены своей заслонить обнаженною грудью.
   Даже и ты, геликонский отряд, на помощь явился
нашему граду, и вы, о Пермесский ручей со счастливой
Ольмией, певчей струёй питомцев вооружили,
не признающих войны. Прислушайся: с отчим напевом
бодрая стая летит; — когда непогода седая
выпадет — лебеди так забелевший Стримон покидают.
Мчитесь же смело: вовек не изгладятся подвиги ваши,
память о войнах спасут нескончаемой песнею Музы".
290    Так он сказал, а дева вплела невеликое слово:
"Братья вон те истоком каким связуются оба?
Сколь же доспехи у них одинаковы, сколь же шеломы
вровень вздымаются вверх! — Будь бы в наших такое согласье!"
Старец с улыбкою ей: "Не первая ты, Антигона,
зреньем в обман введена, — их братьями часто считают,
лет их не зная, но нет: то сын и отец, хоть и трудно
каждого век различить. Деркето, бесстыдная нимфа,
Лапифаона, еще не познавшего ложа и браку
чуждого, страстно стремясь к супружеству, невпору мужем
300 сделала, и Алатрей прекрасный вскоре родился.
Днесь за родителем он, расцветающим юностью первой,
следует, близок ему и чертами лица, и летами;
и незаконным своим прозванием оба гордятся,
больше — отец: его веселит и грядущая старость.
Триста на битву отец выводит воителей конных,
столько же сын, — они, говорят, из Глисанта сухого
и из Коронии в путь устремились: Корония жатвой
хлеба обильна, Глисант почитает Вакховы лозы.
   Лучше, однако, взгляни на Гипсея, чья тень над четверкой
310 мощной широка лежит: семислойною шкурой обтянут,
в шуйце — щит, грудь скрыта тройным нашитым железом, —
грудь, ибо он никогда не боится за тыл. Украшенье
древнего леса — копье, чей лет неизбежно нацелен
в плоть иль доспех, и рука никогда не перечит приказу.
Молвят, что он от Асопа рожден, — тогда бы хотел я
видеть отца, когда, распалясь и мосты сокрушая,
в небо взвился он и, дочь, негодующий, деву отмщая,
гневные воды свои на Громовника-зятя обрушил
.
Ибо, от отчих брегов похитив Эгину, Юпитер
320 прятал в объятьях ее, а поток обезумел и звездам
в гневе готовил войну: такого тогда не прощали
даже богам. Он восстал и, в ярости дерзкой разлившись,
в бой рукопашный вступил, но кого вызывал — не добился;
и, наконец, поражен трехжальною вспышкой и громом, —
пал. До сих пор в берегах задохнувшихся бурные воды
рады золу в небеса выдыхать грозовую, а также
казни великой следы — этнейские дымные тучи.
В поле кадмейском Гипсей — он таков же — еще поразит нас,
коль Громовержца смирить Эгина счастливая сможет.
330 Он итонейцев ведет и алалькомепейской Минервы
рати, какие дала Мидея и Арна хмельная,
тех, что Платеи луга засевают, Авлиду и Грею,
и бороздой Петеон усмиряют, и нашей владеют
частью Эврипа, чей ток переменчив, и самым далеким
краем — тобой, Анфедон
, где Главк с травянистого брега
прыгнул в зовущую гладь и, уже голубея власами
и бородою, своих испугался конечностей рыбьих.
Камнем Зефиры пронзать из крученой пращи им привычно,
гезы тяжелые их даже стрел кидонских быстрее.
340









350
Ежели б также и ты красоты знаменитой Нарцисса
выслал, Кефис! — Но в феспийских полях сей отрок угрюмый
блекнет
, и сирой волной родитель цветок омывает.
Кто же, однако, привел и фебову рать, и Фокиду
древнюю, — тех, кто Панопу рыхлит, Кипарисс и Давлиду,
долы твои, Лебадия, тебя, висящий на острых
скалах Гиамполь, тебя, Парнас с двойною вершиной,
тех, кто Кирру и кто на волах Апеморию пашет,
край корикийских лесов, и Лилейю, откуда Кефиса
бьет леденящий исток, к которому жажду обычно
нес, задыхаясь, Пифон, отводивший воды от моря;
также на тех посмотри, кто лаврами шлем оплетает, —
Титий у них на щитах или Делос; и тех, у которых
тулы наполнил сей бог бесчисленным смертоубийством
.
Вождь их — суровый Ифит, чей отнят родитель недавно —
славный Навбол Гиппасид, твой некогда, Лаий кротчайший,
гостеприимец… — О, сколь колесницей я правил беспечно,
как под копыта копей ты упал от ударов жестоких,
горло (о, если б моей истекавшее кровью!) пронзивших".
Щеки при этих словах увлажнились, лицо побледнело,
360 слов беспрепятственный ток прервался пробежавшей внезапно
судорогой, но силы влила питомица в сердце
старца любезное, — тот, успокоившись, тихо продолжил:
"Гордость моя, и тревога моя, и последняя радость,
о Антигона! Лишь ты здесь держишь мой призрак отживший.
Видно, старинный мне зреть и удар, и злодейство все то же,
мужу доколе тебя я не выдам, невинную деву, —
после ж из жизни меня отпустите усталого, Парки.
   Но понапрасну крушась, упустили мы, я замечаю,

370
стольких вождей: ибо мной ни Клонис, ни с гривой по спинам
Абантиады, ни ты, скалистый Карист, ни долина
Эг, ни крутой Каферей доселе не названы были, —
ныне же сбившийся строй не дает, и скопленье мешает,
и призывает уже ополчение брат твой к молчанью".
   Вот что с твердыни старик, и следом с вала правитель:
"Гордые духом цари, которым готов подчиниться
я, воевода, дабы родные отстаивать Фивы!
Нет, не хочу подхлестывать вас, поскольку свободен
воинский пыл: вы сами клялись по заслугам яриться.
А восхвалить и воздать благодарность достойную — трудно:
380 пусть небожители вам воздадут, пусть — ваши отряды,
свергнув врага. Вы сошлись от союзных племен на защиту
града, который попрать не насильник с далекого брега
и не воитель, землей порожденный чужою, намерен,
но своеземец: и здесь у вождя полков супротивных
есть и отец, здесь и мать, здесь единоутробные сестры,
здесь же был некогда брат. Смотри: ты, всеокаянный,
дедам погибель чинишь, — но тут же без зова вступилась
мощь аонийских племен; о злодей, я тебе — не добыча!
Волю защитников сих тебе подобало бы ведать:
390 царство вернуть не велят". — Изрек и как должно расставил
всех: кто бои поведет, кто будет защитником стенам,
кто устремится вперед, а кто в середине поддержит.
   Так на рассвете пастух по росе сквозь решетчатый выход
высвобождает загон прутяной, велит, чтобы сначала
шли вожаки, а стада ядро составили овцы;
сам принимает приплод и сосцы, бороздящие землю,
высвобождает, неся кормилицам слабеньких ярок.
   А между тем и ночью и днем при оружье данайцы,
новую ночь и день, что за ней, — так гнев подгоняет —
400 мчатся, привалы презрев: ни сон, ни еда их похода
не замедляет почти, — они на врага поспешают,
словно бегут от врага. Их дива не держат, какие
случай наслал, предвещающий зло и рок неминучий.
Страшные знаменья им рассевают и птицы, и звери,
звезды, а также ручьи, из своих убежавшие русел,
грозно грохочет отец, и зловещие вспышки сверкают,
ужас наводят могил голоса, открываются сами
двери святилищ; с небес — то каменья, то ливень кровавый;
духи внезапно встают и сонмы рыдающих предков.
410









420
Не раздавались тогда аполлоновой Кирры вещанья,
и неурочной порой Элевсин оглашался всенощный
воплями, и — отворив святилища — вещая Спарта
зрела, как сшиблись (беда!) меж собой амиклейские братья.
Весть от аркадцев пришла, что безумная тень Ликаона
выла в ночной тишине, и что по свирепому полю
шел Эномай, — из Пизы неслось; а что обломился
рог и второй Ахелоя, — пришлец акарнанский поведал.
И омрачившийся лик Персея, и смутной Юноны
молят точеный кумир Микенцы; об Инаха стонах
пахари передают, а моря двойного
насельник
вопли фиванца донес Палемона над понтом спокойным.
   Внемлет вестям пелопидов отряд, но жажда сраженья
воле богов противостоит и страха лишает.
Вот и твои, Асоп, берега и ток беотийский
виден, — но с ходу пройти через вражьи струи не решилась
конница: ибо тогда как раз он разлился, огромный,
по встрепетавшим полям, возбудясь от дуги дожденосной
или от туч над горной грядой, иль то было просто
волей реки, и родитель сдержал войска половодьем.
430 Яростный Гиппомедонт согнал с возвышенной кручи
вздыбившегося коня и уже из самой пучины
крикнул вождям остальным, поводья подняв и оружье:
"Мужи, идите за мной! Клянусь, что так же на стены
вас поведу и так же ворвусь в укрепленные Фивы".
Все поспешили в поток, и стыд охватил отстававших.
   Так, когда подведет к реке неизведанной стадо
пастырь
, то скот — понуро стоит: противоположный
брег далеко, а страх посреди — широк; но едва лишь
ступит вожак и укажет им брод, — теченье спокойней
440 мнится, и легче прыжок, и берег им кажется ближе.
   Невдалеке и хребет, и для стана удобное видят
поле
, откуда и град различить, и сидонские стены
можно. Понравилась им защищенного места надежность:
холм высокий, внизу распростерлось открытое поле,
и ни единой горы, с которой за ними противник
мог бы следить; укреплений чреду добавил недолгий
труд, ибо место самой опекаемо было природой:
скалы высокие вал заменяли, ущелья служили
рвами, и случай возвел четыре холма, словно башни.
450 Прочее сами вершат, покамест не скрылось за горы
солнце и сон не послал утомившимся освобожденье.
   Может ли чья-либо речь описать возбужденные Фивы?
Эта последняя ночь пред войной, несущей погибель,
город бессонный страшит и грозит наступлением утра.
Все на стены взошли, но нет от толикого страха
верной ограды, — слаба перед ним Амфиона твердыня.
Шепот все новых врагов указует повсюду, а ужас
множит их мощь и число: инахийцев палатки напротив
видят они и на скалах своих — костры иноземцев.
460 Эти взывают к богам, умоляя и плача; другие —
к марсовым дротам, к коням боевым; а третьи — рыдают,
близких обняв, и, несчастные, их о кострах и могилах
просят. А ежели сон и сомкнет, ненадежный, им веки, —
битвы ведут. То отсрочка мила, то жизнь ненавистна
жалким, и, утра боясь, умоляют, чтоб утро настало.
   И Тисифона, змеей потрясая двойною, ликует
в лагере том и другом, и брата преследует братом,
братьев обоих — отцом; а тот в отдаленных покоях,
яростный, Фурий зовет и неистово требует зренья.
470 Фебы холодной лучи и звёзды померкшие ранний
день угашал, и уже Океан воздымался грядущим
светом
, и водная гладь, разомкнувшаяся пред Титаном,
новым коней огненосных лучам уже уступала.
Тут — с безумьем в очах, с сединою, посыпанной пеплом,
с ликом бескровным, рукой, от ударов о грудь почерневшей,
ветку оливы неся, оплетенную темною шерстью,
видом ужасным своим Эвмениде старейшей подобна,
в скорбном величии бед из ворот Иокаста выходит.
Дщери с обеих сторон — днесь лучшая поросль — старуху,
480 свой торопящую шаг с непосильной поспешностью, держат
под руки. Та, ко врагу подойдя, обнаженною грудью
бьет в супротивный засов и впустить с дрожащими молит
воплями: "Дайте войти, вас просит преступная матерь
этой войны: у чрева сего на стан ваш есть право
страшное". — Вида ее трепеща, но более — речи,
в ужасе войско молчит. Но вот от Адраста вернулся
вестник: по слову вождя ее пропустили, меж лезвий
путь приоткрыв. А она, воевод увидев ахейских,
ярая в горе своем, ужасающий крик испустила:
490 "О арголидская рать! Но кто же меж вами — противник,
мною рожденный? Найду под каким я шеломом, скажите,
сына?" — Кадмейский герой навстречу смятеной выходит
и обретенную мать слезами и радостью полнит,
хочет утешить, обняв, и шепчет "о мать" меж рыданий,
"мать" повторяет и к ней приникает, и следом — к любезным
сестрам, но старая тут умножает рыдания гневом:
"Слез умиленных зачем и ласкающей речи притворство?
Царь аргивский, зачем, обвивая объятьями шею,
ты ненавистную мать к железной груди прижимаешь?
500 Ты ли — скиталец, изгой, чужак, вызывающий жалость?
Нет, ты всех поразишь: ведь твоих ожидает приказов
мощная рать, и сотни мечей у пояса блещут.
Горек удел матерей! О тебе ли денно и нощно
плакала я? Но если слова и родных уговоры
чтишь, то покамест войска молчат и пока благочестье
медлит в испуге, — я, мать, и велю, и тебя умоляю:
шествуй со мной и отчих богов, и кровли, пожаров
ждущие, снова узри, и брата — что взор ты отводишь? —
брата о царстве проси, и ныне — я рассужу вас.
510 Иль он отдаст, иль меч ты возьмешь по лучшей причине.
Или боишься, что мать — соучастница козни — обманет
сына?
— Но всё ж не настоль бежала от наших пенатов
всякая честь: и Эдипу вождю ты довериться мог бы.
Мерзостны брак и потомство мое, но всё же люблю вас —
горе! — и ваши прощать до сих пор я готова безумства.
Если ж стоишь на своем, — тогда мы тебе доставляем
сами триумф: полоненных сестер свяжи и в оковы
ввергни меня, и недужный отец приведен непременно
будет к тебе. А теперь обращаюсь я к совести вашей,
520 о инахиды: и вы оставили малых и старых
дома, и так же о вас рыдают, — доверьте ж родившей
чадо ее! Коли вам стал он дорог за краткое время
(так пусть и будет!), то сколь он мне, о пеласги, и этим
дорог сосцам! — Своего я добилась бы и от гирканских
иль одрисийских царей и любых, кто яростней наших.
Только кивните, — не то я умру, обнявшая сына,
здесь — в преддверии битв". — Отряды надменные были
сломлены речью: уже кивают шеломы, слезою

530
чистой доспех окроплен. — Вот так на ловчих и колья
груди могучим броском разъяренные львы налетают
;
после ж — и ярость слабой, и рады плененной утробы
глад утолить без забот. — Смиренные души пеласгов
заколебались, и пыл, вожделеющий битв, укротился.
   Сам он уже, то лицо обратя к материнским лобзаньям,
или к Исмене младой, а то — к Антигоне, молящей
слезно, — за бурей страстей, волнующих разноречиво,
царство забыл; он стремится идти, и не запрещает
кроткий Адраст, но вступает Тидей, гнев праведный помня:
"Лучше, о други меня, испытавшего честь Этеокла, —
540 а ведь ему я не брат — меня к царю отошлите,
чье миролюбье досель и добрую волю лелею
в этой груди. А тогда, посредница мира и чести,
мать, где была ты в ту ночь, меня задержавшую славным
гостеприимством? Влечешь не к такой ли и сына ты встрече?
В поле его поведи, которое вашею тучно
кровью досель, и тучно моей. Ты — следуй за нею,
кроткий чрезмерно, увы, и чрезмерно не помнящий близких.
Мнишь, что когда над тобой отовсюду враждебные длани
вскинут мечи, то она усмирит рыданьем оружье?
550 Он ли тебя, о глупец, заключенного в городе, гневом
полного, пустит назад в аргивские станы вернуться? —
Раньше вот это копье железное выгонит листья,
Инах и наш Ахелой потекут к истокам скорее!
Кроткие речи и мир достигаются грозным оружьем.
Стан ведь и этот открыт, и не за что нас опасаться.
Мне он не верит? — Но я отступлю и прощу свои раны.
Пусть с ним войдет та же самая мать и посредницы сестры,
И предположим, что он, как условлено, царство оставит, —
сам-то — вернешь ли назад?" — И вновь передумав, отряды
560 к мненью склонились его (так воздуха вихрем внезапном
встречный Нот увлекает простор, подчиненный Борею):
любы им вновь и оружье, и гнев. А Эриния злая,
миг улучив, семена подбросила первого боя.
   Две близ диркейских тогда потоков тигрицы бродили:
смирно они под ярмом колесничным служили, и Либер —
в битве восточной досель истребитель, но днесь победитель
их отослал к аонийским полям от брегов эритрейских.
Рать божества со старейшим жрецом тигриц, позабывших
кровь и дышавших травой индийской земли, по уставу
570 спелой лозой и плетеньем цветов украшали различных
и между темных полос наносили связующий пурпур.
Их и холмы полюбили уже, и — кто бы поверил? —
скот на полях, и близ них мычать не страшились телицы.
Голод тигриц никогда не терзал, — из рук их кормили;
пищу вкушали они и страшные пасти склоняли
к струям вина, забредая в село; и если входили
поступью кроткою в град, — все жертвами храмы и каждый
дом пламенел, ибо сам их Лиэй посетил, полагали.
Каждую трижды бичом из змей перевитых коснувшись,
580 их Эвменида опять повергла в свирепость и буйство
прежнее, — и понеслись по полям удивленным тигрицы.
Словно с различных сторон две молнии одновременно
вспыхнув, срываются, след в облаках оставляя пространный,
именно так промчались они в стремительном беге
и, пересекши поля, огромным прыжком на возницу
(Амфиарай, твоего — то знаменье было: господских
первым случайно коней он к ближайшему вел водопою)
бросились, — тут же был смят Ид — рядом стоял он — тенарский,
и Акамант этолиец; в поля звонкоступы лавиной
590 ринулись, но Аконтей, распаленный зрелищем бойни
(диких зверей поражать ему, аркадцу, привычной
доблесть была), отогнал к стенам обратившихся верным
тучею жал и, метнув не одно копейное древко,
трижды, четырежды им хребет пробивает и брюхо
метким ударом. Они след тянущийся оставляя
льющейся крови, влекут к воротам торчащие дроты
и, издыхая уже, с похожим на жалобу стоном
раненные бока прислоняют к возлюбленным стенам.
   Мнится, что храмы и град захвачены, и запылали
600 Лары сидонцев огнем несказанным, — такой из открытых
стен подымается вопль: потерять колыбель Геркулеса
мощного легче для них, иль покои Семелы
, иль храмы
древней Гармонии. Тут жрец Вакха Фегей Аконтея,
копья рассеявшего и гордого кровью двойною,
в грудь поражает мечом. Подоспела тегейская младость
поздно на помощь к нему: уже на тигрицах закланных
юноши тело лежит — за вакхову кровь искупленье.
   Переговоры тогда из-за шума внезапного в стане
оборвались: Иокаста бежит меж врагов разъяренных,
610 длить не решаясь мольбы. Ее и дщерей толкают
прежде жалевшие их, крутой же Тидей улучает
время: "Подите теперь понадейтесь на мир и на верность!
Вновь Этеокл от нечестья не смог удержаться, дождавшись,
чтоб возвратилася мать!" — Так молвя, мечом обнаженным
он созывает своих. Стал крик — свиреп, и пылает
ярость — повсюду, и бой идет без всякого чина:
люд и вожди — смешались, никто не внимает приказам,
вместе и всадников строй, и пешие сходятся рати,
и быстрота колесниц; неуемные толпы сминают
620 павших и ни показать себя не дают, ни увидеть
воинов вражеских. Так с аргивской фиванская сила,
сгрудясь внезапно, сплелась. Знамена и трубы остались
сзади, и зовы рогов завязавшийся бой догоняли.
   Сколь разъяряется Марс от малости пролитой крови! —
Сходственно ветер, меж туч собирающий первые силы,
легкий, сначала листву и вершины высокие треплет,
после же — сносит леса и хребты обнажает густые.
   О Пиериды, теперь (ведь мы вопрошаем вас, сестры,
не о чужом) о ваших боях, об Аонии вашей
630 молвите нам: вы видели все, и от близкого Марса
в громах тирренской трубы геликонские плектры дрожали.
   Вот звонкоступ, ненадежный в бою, Птерела Сидонца,
рвущего повод, тащил через вражьи отряды, свободный, —
столь ослабела рука. Тидея копье сквозь лопатку
входит и, слева пронзив у юноши пах, пригвождает
падающего к коню, — и, связан с хозяином мертвым,
конь — бежит и уносит того, кто оружье и повод
больше не в силах держать. — Из душ одну сохранивший,
раненый насмерть кентавр так телом на круп поникает.
640    Спорит оружия мощь: разъярившись в бою, Сибариса
Гиппомедонт поразил, Менекей — Перифанта пилосца,
Итиса — Партенопей; Сибарис от меча погибает,
злой Перифант — от копья, от стрелы злокозненной — Итис.
Марсов Гемон поражает клинком инахийца Кайнея
в выю, и — разлучены с огрубленным телом — взыскуют
очи отверстые — плеч, дыханье — главы. За доспехом
павшего прянул Абант, но, стрелою настигнут ахейской,
он, умирая, щиты и вражий, и свой выпускает.
   Кто, о Эвней, надоумил тебя оставить служенье
650 Вакху и рощи его (уходить из которых не должен
жрец) и другой заменить привычную Бромию ярость?
В ком ты вызовешь страх? — Щита сквозное плетенье
блёклый плющ и венки с нисейских вершин покрывают,
приплетена виноградной лозой белоснежная повязь,
на плечи пряди легли, на ланитах пушок пробивался,
панцырь, негодный в бою, тирийскою пряжею рдеет,
руки в плену рукавов, подошвы цветные — в плесницах,
складками тонкий виссон
, булавка злата резного
660 с яшмою светлой насквозь прокусила тенарскую паллу,
гул висящий звенит, золотистой обтянутый рысью.
Шествует, полн божеством, меж тысячами и глаголет
громко: "Прочь длани свои, — при знаменьях благоприятных
место сих стен указал Аполлон телицей киррейской!
Сжальтесь, ведь в стены сии сошлись добровольно утесы,
мы — священный народ: зять этого града — Юпитер
,
тесть — Градив, и доподлинно Вакх — питомец фиванский,
и многомощный Алкид". — Ему, взывавшему тщетно,
бурный навстречу грядет Капаней при древке летучем.
670 И словно лев, поутру воздымающий с мрачного ложа
ярости первый порыв и ждущий в пещере свирепой
лань ли, или бычка, чей лоб еще невоинствен,
рыком красуясь, идет и, теснимый оружьем и стаей
ловчих, добычу следит и не замечает ударов, —
так тогда Капаней ликовал перед схваткой неравной,
и примерял кипарис, угрожающий весом великим.
Прежде однако: "Зачем, — говорит, — причитанием женским,
смертный, мужей ты страшишь? Вот если бы тот появился,
кем ты безумен! А ты — пой женщинам тирским!" — и древко
680 бросил; оно же, летя так, словно был путь беспрепятствен,
только о щит прогремев, уже из спины вылетает.
Наземь — оружье, звенит протяжными воплями воздух,
хлынув, кровь заливает наряд, и гибнешь ты, дерзкий,
гибнешь, Аонии сын, другая забота Лиэя.
Тирсы сломив, оплакал тебя хмелеющий Исмар,
Ниса цветущая, Тмол и Наксос тесеев, а также
Ганг, который признал фиванские таинства в страхе.
   Неторопливого зреть не пришлось Этеокла аргосцам:
скромен — своим не в пример — он страшился мечей Полиника.
690    Амфиарай на конях, уже опасавшихся пашни,
мчится других впереди, в негодующем поле вздымая
преизобильную пыль: Аполлон красою ненужной
вознаграждает слугу и кончину его озаряет.
Он зажигает ему и щит, и шелом драгоценным
блеском, и вовремя ты, Градив, Аполлону дозволил,
чтобы рука не коснулась жреца и не был он ранен
смертной стрелою в бою, — да к Диту достойно и свято
он отойдет. И таков он в гущу врагов устремился,
зная о смерти и сам, — придавала верная гибель
700 силы ему: возросли и мышцы у мужа, и ярче
виделся день, и досель не читал он в небе яснее,
но не гадал, ибо Честь отвлекла, сопредельная смерти.
Он ненасытной пылал любовью к свирепому Марсу,
мощной десницей играл и пылкой душой надмевался.
Он ли, бывало, смирял несчастья людей, отнимая
силу у судеб? — Насколь был сей непохож на былого,
кто соблюдал и треножник, и лавр, а также во всякой
туче умел распознать летуний — свидетельниц Феба.
   Люд без числа закалал он мечом — словно год смертоносный,
710 или губительный блеск злосчастной звезды — для своих же
манов; а гордый Филей копьем был сражен, и копьем же —
Флегий, а Хреметаон и Клопис — серпом колесницы:
этого ссек стоящего в рост, того — под колена.
Выпустив дрот, поразил Ифиноя, Хромия, Сага,
Гиаса с гривой волос, Ликорея, служителя Феба —
не злонамеренно: он метнул уже ясень могучий,
и обнажилась тогда из под сбитого шлема повязка.
Камнем сражен Алкафой, у кого близ вод каристийских
были и дом, и жена, и дети, любившие берег;
720 долгую прожил он жизнь небогатым пытателем моря,
а погубила — земля; умирая, и бури, и Ноты
он вспоминал, и счастливейший гнев привычного понта.
   Оное долго уже одиноких бойцов избиенье
зрит асопов Гипсей и отвесть сраженье стремится.
Правда, изрядно и сам колесницей тиринфскую силу
он разметал, но вся эта кровь уступала авгуру,
к коему дух и доспех он стремит; но — с мощным отрядом
связано — клина крыло препятствует; все ж, приподнявшись,
дрот, на родных берегах отобранный, он направляет,
730 прежде воззвав: "Аонидовых вод даритель прещедрый,
славный Асоп, и досель знаменитый гигантовым пеплом, —
помощь деснице даруй! Умоляю и я, и твоею
влагой воспитанный дуб: я Феба могу не бояться,
если родитель богов к тебе благосклонен; — оружье
в воды твои погружу и с авгура снятую повязь".
   Внял родитель мольбам, но явить пожелавшему милость
Феб помешал и удар отклонил в возничего Герса.
Рухнул возничий, и бог сам взял безвольные вожжи,
облик притворный приняв Галиагмона, родом лернейца.
740 И отступали тогда перед ярым любые знамена:
от одного погибали они перепуга, — без раны
робких жалкая смерть настигала, и было неясно,
держит ли груз норовистых коней иль гонит быстрее.
   Словно горы заоблачный склон, не выдержав бури
вновь налетевшей зимы или сломленный возрастом, с кручи
рушится, страшно грозя долинам, и тащит с собою
с разных высот по пути поля, и селян, и деревьев
древних стволы а потом, истощившись, лавиной бессильной
то углубленье пробьет, то реку прервет посредине, —
750 так — обременено и мужем могучим, и богом —
дышло кровью то с той, то с другой стороны закипает;
Сам равно и бразды опекает, и стрелы Делосец,
сам направленье дает броскам, и враждебные жала
сам отвращает, лишив летящие древка удачи.
   Пеший простерт Меланей, и простерт Антифон, высотою
не защищенный коня, и — нимфы дитя геликонской —
Аэтион, и Полит, обесславленный братоубийством,
и попытавшийся смять Манто-пророчицы ложе
Ламп, на которого Феб потратил священные стрелы.
760 И звонкоступы уже, дрожа и храпя, бороздили
гибнущей плоти поля, и всякий их след доставался
трупам, и в крошеве тел колея глубокая рдела.
   Тех, отошедших уже, ось лютая давит, другие —
ранены, но не мертвы — не в силах с пути отклониться,
видят, как ось наезжает на них; узда напиталась
кровью, и скользкий возок неустойчивым стал, и колеса
сукровицей тяжелы, и медлит копыто во взрытых
внутренностях; и тогда, взъяренный убийствами, жала
брошенные и в костях пробитых торчащие копья
770 бог вырывает, и вслед колеснице стон душ раздается.
   Бог Аполлон, наконец слуге открываясь, промолвил:
"Жизнью своей насладись, облекись грядущею славой, —
днесь я с тобой, и меня невозвратная смерть стережется;
но покоримся: ничьей не раскрутят суровые Парки
нити; — ступай: ты обещан давно элисийским народам
к радости их, — не придется тебе приказаний Креонта
гнет испытать и лежать в наготе пред запретной гробницей".
   Он же ему возразил, на миг прерывая сраженье:
"Отче Киррейский, тебя, на запряжке, к погибели мчащей,
780 прежде еще (откуда почет толикий несчастным?)
я опознал. Теснящих доколь удерживать манов?
Слышу и Стикса уже стремительный бег, и потоки
мрачные Дита, и пасть ужасного стража тройную.
Что ж, — и главы украшенье прими, и лавр возвращаю, —
было б нечестьем в Эреб их унесть. И просьбой последней —
коль отходящему мне причитается малая милость —
Феб, я тебе и обманутый лавр, и казнь нечестивой
препоручаю жены, и сына прекрасную ярость".
   Горестный спрянул тогда Аполлон, рыданья скрывая, -
790 ось застонала тогда и осиротевшие кони.
Именно так в порыве слепом полночного Кавра
судно предчувствует смерть, когда ферапнейские братья
прочь от ветрил, обреченных огню сестры, убегают.
   И начинала уже земля, расседаясь, вздыматься,
почвы поверхность — дрожать и вскипать набухшею пылью,
поле — гудеть из глубин преисподней уже начинало.
Трепетным толпам — войной, этот грохот войною казался,
тверже ступали, но тут — трус новый оружье, и воев,
и пораженных коней покачнул; вершины деревьев,
800 стены уже колебались, Исмен от брегов обнаженных
прочь побежал; и гнева — как нет; и в землю вонзая
зыбкие копья, бойцы за неверные держатся древка,
и отступают, взглянув на бледные лица друг друга.
   Так, если, море презрев, для схватки в соленом просторе
сводит Беллона суда, то стоит приспеть благосклонной
буре, — и всякий, себя упасая от гибели новой,
прячет свой меч, и сдружающий страх врагов примиряет.
   Точно таков был вид всколебавшейся на поле битвы.
То ли, страдая, земля, вобравшая воздуха вздохи,
810 буйство ветров изгоняла и их сокрытую ярость;
то ли изъела вода подземная рыхлую почву
и поглотила, размыв; то ли мчащееся небозданье
вдруг налегло, или глубь морскую нептунов трезубец
вздыбил и мощным сотряс прибоем пределы земные;
или был издан сей гром для пророка; иль пашня грозила
братьям… — Но тут глубокий провал отверзшейся бездны
вскрылся, и тени — светил, и светила — теней ужаснулись.
Зев необъятный вместил пророка с упряжкой, готовой
перескочить, и тот — ни оружье, ни повод не бросил.
820 На колеснице — как был — он мчал непосредственно в Тартар:
падая, в небо взглянул, и при виде того, как смыкалась
пашня, — стенал, пока не свела разошедшейся почвы
менее сильная дрожь, отнявшая свет у Аверна.