Текст приводится по изданию:
Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. Под редакцией М. Л. Гаспарова. Москва, Издательство «Наука», 1972.
Перевод и комментарии И. П. Стрельниковой.
Перевод сделан по изданию: Orator: M. Tullii Ciceronis Orator als Ersatz der Ausgabe v. O. Jahn erkl. v. W. Kroll. B., 1913.
Латинский текст: Cicero. Orator ad M. Brutus. K. W. Piderit. Teubner, 2 ed., 1876.
Используется греческий шрифт.

Посвя­ще­ние (1—2)
Труд­но­сти темы (3—6)
Иде­аль­ный харак­тер рису­е­мо­го обра­за ора­то­ра (7—10)
Ора­тор дол­жен обла­дать фило­соф­ским обра­зо­ва­ни­ем (11—19)
Ора­тор дол­жен вла­деть все­ми тре­мя сти­ля­ми речи (20—27)
Нель­зя замы­кать­ся в одном сти­ле (28—32)
Пере­ход к теме: новое посвя­ще­ние (33—35)
Напо­ми­на­ние о труд­но­стях (36)
Огра­ни­че­ние темы судеб­ным крас­но­ре­чи­ем (37—42)
План (43)
«Что ска­зать»: нахож­де­ние (44—49)
«Где ска­зать»: рас­по­ло­же­ние. (50)
«Как ска­зать» (51—54)
Про­из­не­се­ние (55—60)
Изло­же­ние: вступ­ле­ние (61)
Отли­чие речи от фило­со­фии, софи­сти­ки, исто­рии, поэ­зии (62—68)
Три зада­чи речи и три сти­ля: поня­тие об умест­но­сти (69—75)
Про­стой род (76—90)
Уме­рен­ный род (91—96)
Высо­кий род (97—99)
Ора­тор дол­жен вла­деть все­ми тре­мя сти­ля­ми речи (100—112)
Ора­тор дол­жен обла­дать фило­соф­ским и науч­ным обра­зо­ва­ни­ем (113—120)
Ора­тор дол­жен вла­деть рито­ри­че­ской тех­ни­кой (121—124)
Общий вопрос и ампли­фи­ка­ция (125—127)
Этос и пафос (128—133)
Фигу­ры мыс­ли и сло­ва (134—139)
Отступ­ле­ние: к лицу ли государ­ствен­но­му дея­те­лю рас­суж­дать о крас­но­ре­чии? (140—148)
Соеди­не­ние слов (149—163)
Созву­чие отрез­ков (164—167)
Ритм: вве­де­ние (168—174)
Ритм: про­ис­хож­де­ние (174—176)
Ритм: при­чи­на (177—178)
Ритм: сущ­ность (179—182)
Ритм в целом (183—187)
Сто­пы (187—196)
Соче­та­ние стоп (196—203)
Ритм: упо­треб­ле­ние (204—211)
Исполь­зо­ва­ние кла­у­зул (212—218)
Исполь­зо­ва­ние рас­по­ло­же­ния слов (219—220)
Исполь­зо­ва­ние отрез­ков и чле­нов (221—226)
Ритм: его поль­за (226—234)
Ритм: похва­ла ему (234—236)
Заклю­че­ние (237—238)
Пере­вод трех трак­та­тов, вошед­ших в эту кни­гу, сде­лан по сле­ду­ю­щим изда­ни­ям:

1) De oratore: M. Tullii Ciceronis scripta… p. 1, v. 2, rec. Gul. Friedrich. Lps., 1891;

2) Brutus: M. Tullii Ciceronis scripta… fasc. 4, rec. H. Malcovati, Lps., 1965;

3) Orator: M. Tullii Ciceronis Orator als Ersatz der Ausgabe v. O. Jahn erkl. v. W. Kroll. B., 1913.

Для ком­мен­та­рия были исполь­зо­ва­ны изда­ния: «Об ора­то­ре» — К. В. Пиде­ри­та, Ф. Т. Адле­ра, О. Хар­не­ке­ра (1886), Г. Зоро­фа (1875), С. А. Уил­кин­са (1892), Э. Кур­бо (кни­га 1, 1905); «Брут» — К. В. Пиде­ри­та, В. Фри­дри­ха (1889), П. Эрко­ле (1891), Ж. Мар­та (1907), В. Крол­ля (1908); «Ора­тор» — К. В. Пиде­ри­та (1876) и ука­зан­ное изда­ние В. Крол­ля.

Из всех про­из­ве­де­ний Цице­ро­на его сочи­не­ния об ора­тор­ском искус­стве едва ли не более все­го тре­бу­ют в насто­я­щее вре­мя ново­го науч­но­го изда­ния. При­чи­на это­го — в состо­я­нии руко­пис­но­го пре­да­ния этой груп­пы сочи­не­ний Цице­ро­на. Трак­та­ты об ора­тор­ском искус­стве дошли до нас в двух руко­пис­ных изво­дах — «непол­ном» и «пол­ном». Там, где текст этих изво­дов сов­па­да­ет, мы можем с доста­точ­ной уве­рен­но­стью пола­гать, что он соот­вет­ству­ет цице­ро­нов­ско­му ори­ги­на­лу. Но там, где он не сов­па­да­ет, изда­те­ли не име­ют ника­ких объ­ек­тив­ных осно­ва­ний пред­по­честь вари­ант одно­го изво­да вари­ан­ту дру­го­го, и им при­хо­дит­ся опе­ри­ро­вать дово­да­ми «от смыс­ла», все­гда оспо­ри­мы­ми. К сча­стью, рас­хож­де­ния тако­го рода обыч­но каса­ют­ся несу­ще­ствен­ных мело­чей и под­час даже не ска­зы­ва­ют­ся на пере­во­де.

Про­ис­хож­де­ние двух изво­дов цице­ро­нов­ско­го тек­ста тако­во. С паде­ни­ем антич­ной куль­ту­ры три трак­та­та Цице­ро­на теря­ют популяр­ность. Если «Рито­ри­ка к Герен­нию» и юно­ше­ское Цице­ро­но­во сочи­не­ние «О нахож­де­нии» уси­лен­но пере­пи­сы­ва­ют­ся как учеб­ни­ки рито­ри­ки, то «Об ора­то­ре» и «Ора­тор» выжи­ва­ют в едва ли не един­ствен­ной руко­пи­си со мно­ги­ми утра­чен­ны­ми листа­ми, а «Брут» забы­ва­ет­ся совсем (лишь слу­чай­но уце­лел недав­но най­ден­ный отры­вок Кре­мон­ской руко­пи­си «Бру­та» IX в.). Когда мину­ет поло­са «тем­ных веков» ран­не­го сред­не­ве­ко­вья, и уцелев­шие памят­ни­ки антич­ной лите­ра­ту­ры вновь начи­на­ют пере­пи­сы­вать­ся по евро­пей­ским мона­сты­рям, эта дефект­ная руко­пись трак­та­тов «Об ора­то­ре» и «Ора­тор» ста­но­вит­ся источ­ни­ком цело­го семей­ства спис­ков; все они име­ют общую чер­ту — про­пус­ки (порой очень боль­шие, по поло­вине кни­ги и более) на тех местах, где в архе­ти­пе были поте­ря­ны листы. Это и есть «непол­ный извод»; архе­тип его дав­но погиб, но текст его отча­сти под­да­ет­ся рекон­струк­ции по ста­рей­шим и луч­шим спис­кам — «Авранш­ско­му», «Гар­ле­ян­ско­му», «Эрлан­ген­ско­му» (IX—X вв.) и др.

В XIV — нача­ле XV в. эпо­ха Воз­рож­де­ния рез­ко ожи­ви­ла инте­рес к рито­ри­че­ским трак­та­там Цице­ро­на. Сохра­нив­ши­е­ся руко­пи­си «Об ора­то­ре» и «Ора­то­ра» пере­пи­сы­ва­ют­ся все чаще, и доса­да на их непол­но­ту про­ры­ва­ет­ся все силь­нее. Дело дохо­дит до того, что око­ло 1420 г. милан­ский про­фес­сор Гас­па­ри­но Бар­циц­ца, луч­ший тогдаш­ний спе­ци­а­лист по цице­ро­нов­ской рито­ри­ке, взял­ся за рис­ко­ван­ный труд: собрал­ся запол­нить про­бе­лы «непол­но­го изво­да» соб­ствен­ны­ми допол­не­ни­я­ми для связ­но­сти. Но не успел он закон­чить свою рабо­ту, как совер­ши­лось чудо: в глу­хом ита­льян­ском город­ке Лоди была най­де­на забро­шен­ная руко­пись с пол­ным тек­стом всех рито­ри­че­ских сочи­не­ний Цице­ро­на — «ста­рой рито­ри­ки» («Рито­ри­ки к Герен­нию»), «новой рито­ри­ки» («О нахож­де­нии»), «Об ора­то­ре», «Бру­та» (до это­го вовсе неиз­вест­но­го) и «Ора­то­ра». Бар­циц­ца и его уче­ни­ки набра­сы­ва­ют­ся на новую наход­ку, рас­шиф­ро­вы­ва­ют с тру­дом ее ста­рин­ный (веро­ят­но, VIII в.) шрифт и изго­тав­ли­ва­ют, нако­нец, удо­бо­чи­та­е­мую копию. С этой копии сни­ма­ют­ся спис­ки, с них новые спис­ки, и в сво­ей сово­куп­но­сти они состав­ля­ют «пол­ный извод» цице­ро­нов­ско­го тек­ста; во гла­ве его сто­ят руко­пи­си «Фло­рен­тий­ская Малья­бек­ки», вати­кан­ская «Отто­бо­ни­ан­ская» (един­ствен­ная, вклю­ча­ю­щая все три трак­та­та под­ряд) и «Пала­тин­ская» — все три отно­сят­ся к 1422—1425 гг. А меж­ду тем про­ис­хо­дит непо­пра­ви­мое: архе­тип это­го изво­да, Лодий­ская руко­пись, ока­зы­ва­ет­ся забро­шен­ной, нико­му не хочет­ся бить­ся над ее труд­ным тек­стом, ее отсы­ла­ют за нена­доб­но­стью обрат­но в Лоди, и там она про­па­да­ет без вести: начи­ная с 1428 г. о ее судь­бе ниче­го не извест­но. Евро­пей­ские фило­ло­ги не пере­ста­ют опла­ки­вать эту поте­рю до наших дней.

Руко­пи­си мно­жи­лись, наря­ду со спис­ка­ми «непол­но­го» и «пол­но­го» изво­дов появ­ля­лись спис­ки сме­шан­ные, вно­сив­шие в один извод поправ­ки по дру­го­му. С изоб­ре­те­ни­ем кни­го­пе­ча­та­ния руко­пи­си сме­ня­ют­ся печат­ны­ми изда­ни­я­ми: око­ло 1465 г. в Суби­а­ко выхо­дит пер­вое печат­ное изда­ние трак­та­та «Об ора­то­ре», в 1469 г. в Риме выхо­дит пер­вое печат­ное изда­ние всех трех трак­та­тов вме­сте. В тече­ние несколь­ких сто­ле­тий осно­вой для этих изда­ний бра­лись руко­пи­си «пол­но­го изво­да» как наи­бо­лее связ­ные и удоб­ные. Лишь в 1830-х годах швей­цар­ский фило­лог Я. Орел­ли, рабо­тая над пере­из­да­ни­ем всех сочи­не­ний Цице­ро­на, обра­тил вни­ма­ние на то, что ста­рые руко­пи­си «непол­но­го изво­да» часто дают более при­ем­ле­мые чте­ния, чем руко­пи­си «пол­но­го изво­да». С этих пор начи­на­ет­ся посте­пен­ная реа­би­ли­та­ция руко­пи­сей «непол­но­го изво­да» во гла­ве с Авранш­ской; посте­пен­но уста­нав­ли­ва­ет­ся обще­при­ня­тое чте­ние там, где текст двух изво­дов дает рас­хож­де­ния; но зна­чи­тель­ная часть раз­но­чте­ний до сих пор оста­ет­ся спор­ной.

Во всех науч­ных изда­ни­ях сочи­не­ний Цице­ро­на для облег­че­ния ссы­лок при­ня­та двой­ная систе­ма сквоз­ной руб­ри­ка­ции тек­ста: по гла­вам и по пара­гра­фам. В нашем изда­нии номе­ра глав отме­че­ны полу­жир­ны­ми чис­ла­ми внут­ри тек­ста, номе­ра пара­гра­фов — свет­лы­ми чис­ла­ми на полях. [В элек­трон­ной пуб­ли­ка­ции номе­ра пара­гра­фов обо­зна­че­ны чис­ла­ми в круг­лых скоб­ках внут­ри тек­ста. — Прим. О. Люби­мо­вой.] В ссыл­ках на трак­тат «Об ора­то­ре» дает­ся рим­ская циф­ра, обо­зна­ча­ю­щая кни­гу, и номер пара­гра­фа; в ссыл­ках на «Бру­та» — бук­ва Б и номер пара­гра­фа; в ссыл­ках на «Ора­то­ра» — бук­ва О и номер пара­гра­фа. Под­за­го­лов­ки, напе­ча­тан­ные полу­жир­ным шриф­том в нача­ле абза­цев, Цице­ро­ну не при­над­ле­жат и вве­де­ны в наше изда­ние толь­ко для облег­че­ния ори­ен­ти­ров­ки чита­те­ля в слож­ном цице­ро­нов­ском тек­сте.

В ниже­сле­ду­ю­щих ком­мен­та­ри­ях чис­ла в нача­ле каж­до­го при­ме­ча­ния ука­зы­ва­ют номер пара­гра­фа, к кото­ро­му отно­сит­ся при­ме­ча­ние.

[Посвя­ще­ние.] 1. (1) Что труд­нее и тяже­лее: отве­тить отка­зом на твои частые прось­бы все об одном и том же или выпол­нить то, чего ты про­сишь? — Вот о чем раз­мыш­лял я, мой Брут, дол­го и мно­го. Мне каза­лось поис­ти­не жесто­ким отка­зать тебе, кого я так силь­но люб­лю и чью ответ­ную любовь я чув­ствую, в тво­ей спра­вед­ли­вой прось­бе и достой­ном жела­нии; но и пося­гать на такой пред­мет, с кото­рым силы не могут совла­дать и кото­ро­го даже мысль не может обнять, так­же, пола­гал я, не подо­ба­ет тому, кто опа­са­ет­ся суда людей разум­ных и све­ду­щих. (2) Ибо что может быть тяже­лее, чем решить, каков луч­ший образ и как бы луч­ший облик речи, когда слав­ные ора­то­ры так не похо­жи друг на дру­га? Усту­пая тво­им частым прось­бам, я при­сту­паю к это­му не столь­ко в надеж­де на успех, сколь­ко из жела­ния пред­при­нять попыт­ку: пото­му что я пред­по­чи­таю, после­до­вав тво­ей воле, обна­ру­жить перед тобой недо­ста­ток разу­ме­ния, неже­ли в про­тив­ном слу­чае — недо­ста­ток доб­ро­ты.

[Труд­но­сти темы.] (3) Итак, ты все чаще меня спра­ши­ва­ешь, какой род крас­но­ре­чия нра­вит­ся мне боль­ше всех и каким я пред­став­ляю себе то крас­но­ре­чие, к кото­ро­му ниче­го уже нель­зя при­ба­вить, кото­рое я счи­таю выс­шим и совер­шен­ней­шим? Но тут я боюсь, что если я выпол­ню то, чего ты хочешь, и обри­сую тако­го ора­то­ра, како­го ты ищешь, этим я ослаб­лю уси­лие мно­гих, кто в бес­си­лии отча­я­нья отка­жет­ся пося­гать на то, чего не наде­ет­ся достиг­нуть. (4) Но по спра­вед­ли­во­сти, на все долж­ны пося­гать все те, в ком есть жела­ние прий­ти к цели вели­кой и достой­ной вели­ких уси­лий. А у кого не хва­тит при­род­ных дан­ных или силы выда­ю­ще­го­ся даро­ва­ния или кто будет недо­ста­точ­но про­све­щен изу­че­ни­ем вели­ких наук, пусть и он идет по тому пути, по како­му смо­жет, ибо если стре­мить­ся стать пер­вым, то не позор­но быть и вто­рым и тре­тьим.

Ведь и сре­ди поэтов есть место не одно­му Гоме­ру, если гово­рить о гре­ках, и не одно­му Архи­ло­ху, или Софо­клу, или Пин­да­ру, но и вто­рым после них, и даже тем, кто ниже вто­рых. (5) Так же и в фило­со­фии вели­чие Пла­то­на не поме­ша­ло писать Ари­сто­те­лю, и сам Ари­сто­тель сво­и­ми поис­ти­не див­ны­ми зна­ни­я­ми и пло­до­ви­то­стью не уга­сил усер­дия осталь­ных.

2. И не толь­ко эти бли­ста­тель­ные мужи не были отвра­ще­ны от сво­их выс­ших иска­ний, но даже и масте­ра не оста­ви­ли сво­их искусств отто­го, что они не в состо­я­нии под­ра­жать кра­со­те Яли­са, кото­ро­го мы виде­ли на Родо­се, или Вене­ры Кос­ской; ни изва­я­ние Юпи­те­ра Олим­пий­ско­го, ни ста­туя Дори­фо­ра не отпуг­ну­ли осталь­ных скульп­то­ров, и они по-преж­не­му отлич­но зна­ли, что им делать и куда идти; а было их так мно­го, и каж­дый в сво­ем роде стя­жал такую сла­ву, что, вос­хи­ща­ясь выс­шим, мы не можем не ценить и вто­ро­сте­пен­ное.

(6) Так­же и сре­ди ора­то­ров — по край­ней мере, гре­че­ских, — есть один, кото­рый див­но высит­ся над все­ми; тем не менее, и рядом с Демо­сфе­ном было мно­го вели­ких и слав­ных ора­то­ров; были они и до него, да и после него не исчез­ли. Поэто­му тем, кто посвя­тил себя изу­че­нию крас­но­ре­чия, неза­чем терять надеж­ду или ослаб­лять усер­дие: даже в дости­жи­мо­сти совер­шен­ства не сле­ду­ет отча­и­вать­ся, а в высо­ких пред­ме­тах пре­крас­но и то, что лишь при­бли­жа­ет­ся к совер­шен­ству.

[Иде­аль­ный харак­тер рису­е­мо­го обра­за ора­то­ра.] (7) Впро­чем, созда­вая образ совер­шен­но­го ора­то­ра, я обри­сую его таким, каким, быть может, никто и не был. Ведь я не доис­ки­ва­юсь, кто это был, а иссле­дую, како­во долж­но быть то непре­взой­ден­ное совер­шен­ство, кото­рое ред­ко или даже нико­гда не встре­ча­лось мне в речи выдер­жан­ным с нача­ла до кон­ца, но то и дело про­све­чи­ва­ло то тут, то там, у иных чаще, у иных, быть может, реже, но вез­де одно и то же.

(8) Одна­ко я утвер­ждаю, что и ни в каком дру­гом роде нет ниче­го столь пре­крас­но­го, что не усту­па­ло бы той выс­шей кра­со­те, подо­би­ем кото­рой явля­ет­ся вся­кая иная, как сле­пок явля­ет­ся подо­би­ем лица. Ее невоз­мож­но уло­вить зре­ни­ем, слу­хом или иным чув­ством, и мы пости­га­ем ее лишь раз­мыш­ле­ни­ем и разу­мом. Так, мы можем пред­ста­вить себе изва­я­ния пре­крас­нее Фиди­е­вых, хотя не виде­ли в этом роде ниче­го совер­шен­нее, и кар­ти­ны пре­крас­нее тех, какие я назы­вал. (9) Так и сам худож­ник, изоб­ра­жая Юпи­те­ра или Минерву, не видел нико­го, чей облик он мог бы вос­про­из­ве­сти, но в уме у него обре­тал­ся некий выс­ший образ кра­со­ты, и, созер­цая его неот­рыв­но, он устрем­лял искус­ство рук сво­их по его подо­бию.

3. И вот, так же как в скульп­ту­ре и живо­пи­си есть нечто пре­вос­ход­ное и совер­шен­ное, мыс­ли­мо­му обра­зу кото­ро­го под­ра­жа­ет то, что пред­ста­ет нашим очам, так и образ совер­шен­но­го крас­но­ре­чия мы пости­га­ем душой, а его отоб­ра­же­ние ловим слу­хом. (10) Пла­тон, этот достой­ней­ший осно­во­по­лож­ник и настав­ник в искус­стве речи, как и в искус­стве мыс­ли, назы­ва­ет такие обра­зы пред­ме­тов иде­я­ми и гово­рит, что они не воз­ни­ка­ют, но веч­но суще­ству­ют в мыс­ли и разу­ме, меж­ду тем как все осталь­ное рож­да­ет­ся, гибнет, течет, исче­за­ет и не удер­жи­ва­ет­ся сколь­ко-нибудь дол­го в одном и том же состо­я­нии. Поэто­му, о чем бы мы ни рас­суж­да­ли разум­но и после­до­ва­тель­но, мы долж­ны воз­ве­сти свой пред­мет к его пре­дель­но­му обра­зу и обли­ку.

[Ора­тор дол­жен обла­дать фило­соф­ским обра­зо­ва­ни­ем.] (11) Но я вижу, что это мое вступ­ле­ние исхо­дит не из рас­суж­де­ний об ора­тор­ском искус­стве, но почерп­ну­то из самых недр фило­со­фии, да к тому же древ­ней и несколь­ко тем­ной. Это вызо­вет, быть может, пори­ца­ние и во вся­ком слу­чае — удив­ле­ние. Чита­те­ли будут или удив­лять­ся, какое отно­ше­ние име­ет все это к наше­му пред­ме­ту (но когда они раз­бе­рут­ся в самом пред­ме­те, то убе­дят­ся, что неда­ром я начал речь изда­ле­ка), или пори­цать, что мы ищем нехо­же­ных путей и поки­да­ем тор­ные. (12) Я и сам пони­маю, как часто кажет­ся, что я гово­рю нечто новое, когда я лишь повто­ряю весь­ма ста­рое, но мно­гим незна­ко­мое; и все же я заяв­ляю, что меня сде­ла­ли ора­то­ром — если я дей­стви­тель­но ора­тор, хотя бы в малой сте­пе­ни, — не ритор­ские шко­лы, но про­сто­ры Ака­де­мии. Вот истин­ное попри­ще для мно­го­об­раз­ных и раз­лич­ных речей: неда­ром пер­вый след на нем про­ло­жил Пла­тон. Как он, так и дру­гие фило­со­фы в сво­их рас­суж­де­ни­ях бра­нят ора­то­ра и в то же вре­мя при­но­сят ему вели­кую поль­зу. Ведь от них исхо­дит, мож­но ска­зать, все оби­лие сыро­го мате­ри­а­ла для крас­но­ре­чия; но этот мате­ри­ал недо­ста­точ­но обра­бо­тан для про­цес­сов на фору­ме, так как фило­со­фы, по их обыч­но­му выра­же­нию, предо­став­ля­ют это более гру­бым музам. (13) Такое пре­зре­ние и пре­не­бре­же­ние фило­со­фов к судеб­но­му крас­но­ре­чию лиши­ло его мно­гих важ­ных средств; зато, бли­стая укра­ше­ни­я­ми слов и фраз, оно име­ло успех у наро­да и не боя­лось суро­во­го суда немно­гих. Вот как ока­за­лось, что людям уче­ным недо­ста­ет крас­но­ре­чия, доступ­но­го наро­ду, а людям крас­но­ре­чи­вым — высо­кой нау­ки.

4. (14) Так заявим же с само­го нача­ла то, что станет понят­нее потом: без фило­со­фии не может явить­ся такой ора­тор, како­го мы ищем; прав­да, не все в ней заклю­че­но, одна­ко поль­за от нее не мень­ше, чем поль­за акте­ру от пале­ст­ры (ведь и малое неред­ко мож­но отлич­но срав­нить с вели­ким). Дей­стви­тель­но, о важ­ней­ших и раз­но­об­раз­ней­ших пред­ме­тах никто не может гово­рить подроб­но и про­стран­но, не зная фило­со­фии. (15) Так, и в «Фед­ре» Пла­то­на Сократ гово­рит, что даже Пери­кл пре­вос­хо­дил осталь­ных ора­то­ров отто­го, что учи­те­лем его был физик Анак­са­гор: от него-то, по мне­нию Сокра­та, и усво­ил он мно­го пре­крас­но­го и слав­но­го, в том чис­ле — оби­лие и богат­ство речи и уме­ние извест­ны­ми сред­ства­ми сло­га воз­буж­дать любые душев­ные дви­же­ния, а это глав­ное в крас­но­ре­чии. То же самое надо ска­зать и о Демо­сфене, из писем кото­ро­го мож­но понять, каким усерд­ным был он слу­ша­те­лем Пла­то­на. (16) Далее, без фило­соф­ско­го обра­зо­ва­ния мы не можем ни раз­ли­чить род и вид како­го бы то ни было пред­ме­та, ни рас­крыть его в опре­де­ле­нии, ни раз­де­лить на части, ни отли­чить в нем истин­ное от лож­но­го, ни выве­сти след­ствия, ни заме­тить про­ти­во­ре­чия, ни разъ­яс­нить дву­смыс­лен­ное. А что ска­зать о при­ро­де вещей, позна­ние кото­рой достав­ля­ет столь обиль­ный мате­ри­ал для ора­то­ра? И мож­но ли что-нибудь ска­зать или понять отно­си­тель­но жиз­ни, обя­зан­но­стей, доб­ро­де­те­ли, нра­вов, не изу­чив эти пред­ме­ты сами по себе?

5. (17) Все эти столь важ­ные мыс­ли долж­ны обре­сти несчет­ные укра­ше­ния: это­му одно­му и учи­ли в наше вре­мя те, кого счи­та­ли учи­те­ля­ми крас­но­ре­чия. Отто­го никто и не обла­да­ет истин­ным и совер­шен­ным крас­но­ре­чи­ем, что нау­ка о вещах суще­ству­ет сама по себе, нау­ка о речах — сама по себе, и люди у одних настав­ни­ков учат­ся мыс­лить, у дру­гих гово­рить. (18) Так и Марк Анто­ний, кото­ро­го поко­ле­ние наших отцов при­зна­ва­ло едва ли не пер­вым в крас­но­ре­чии, муж от при­ро­ды про­ни­ца­тель­ный и здра­во­мыс­ля­щий, в един­ствен­ной остав­лен­ной им кни­ге заяв­ля­ет, что виды­вал мно­го людей речи­стых, но ни одно­го крас­но­ре­чи­во­го. Из это­го вид­но, что у него в душе обре­тал­ся некий образ крас­но­ре­чия, кото­рый он пости­гал вооб­ра­же­ни­ем, но в дей­стви­тель­но­сти не видел. Итак, даже этот чело­век само­го тон­ко­го ума, тре­буя мно­го­го от себя и от дру­гих, не видел реши­тель­но нико­го, кто по пра­ву мог бы назы­вать­ся крас­но­ре­чи­вым; (19) и раз уж он не счи­тал крас­но­ре­чи­вым ни себя, ни Крас­са, то, конеч­но, он заклю­чал в душе такой обра­зец крас­но­ре­чия, кото­рый реши­тель­но обни­мал все, и поэто­му не мог подой­ти к тем, кому чего-то (а иной раз и очень мно­го­го) недо­ста­ва­ло.

Оты­щем же, Брут, если это воз­мож­но, того ора­то­ра, кото­ро­го нико­гда не видел Анто­ний и кото­рый, луч­ше ска­зать, вовсе нико­гда не суще­ство­вал. Если мы и не суме­ем вос­про­из­ве­сти и изоб­ра­зить его, — тот же Анто­ний гово­рил, что это вряд ли уда­лось бы и богу, — то, может быть, мы смо­жем ска­зать, каким он дол­жен быть.

[Ора­тор дол­жен вла­деть все­ми тре­мя сти­ля­ми речи.] (20) Речь быва­ет трех родов: иные отли­ча­лись в каком-нибудь отдель­ном роде, но очень мало кто во всех трех оди­на­ко­во, как мы того ищем. Были ора­то­ры, так ска­зать, веле­ре­чи­вые, обла­дав­шие оди­на­ко­во вели­ча­вой важ­но­стью мыс­лей и вели­ко­ле­пи­ем слов, силь­ные, раз­но­об­раз­ные, обиль­ные, важ­ные, спо­соб­ные и гото­вые вол­но­вать и увле­кать души, при­чем одни дости­га­ли это­го речью рез­кой, суро­вой, гру­бой, неза­вер­шен­ной и неза­круг­лен­ной, а дру­гие — глад­кой, строй­ной и закон­чен­ной. Были, напро­тив, ора­то­ры сухие, изыс­кан­ные, спо­соб­ные все пре­по­дать ясно и без про­стран­но­сти, речью мет­кой, отто­чен­ной и сжа­той; (6) речь это­го рода у неко­то­рых была искус­на, но не обра­бо­та­на и наме­рен­но упо­доб­ля­лась ими речи гру­бой и неуме­лой, а у дру­гих при той же ску­до­сти дости­га­ла бла­го­зву­чия и изя­ще­ства и быва­ла даже цве­ти­стой и уме­рен­но пыш­ной. (21) Но есть так­же рас­по­ло­жен­ный меж­ду ними сред­ний и как бы уме­рен­ный род речи, не обла­да­ю­щий ни изыс­кан­но­стью вто­рых, ни бур­ли­во­стью пер­вых, смеж­ный с обо­и­ми, чуж­дый край­но­стей обо­их, вхо­дя­щий в состав и того и дру­го­го, а луч­ше ска­зать, ни того, ни дру­го­го; слог тако­го рода, как гово­рит­ся, течет еди­ным пото­ком, ничем не про­яв­ля­ясь, кро­ме лег­ко­сти и рав­но­мер­но­сти: раз­ве что впле­тет, как в венок, несколь­ко буто­нов, при­укра­ши­вая речь скром­ным убран­ством слов и мыс­лей.

(22) Те из ора­то­ров, кто выка­зал силу в каж­дом из этих родов по отдель­но­сти, стя­жа­ли себе слав­ное имя; но еще надо рас­сле­до­вать, доста­точ­но ли в них выра­же­но то, чего мы ищем. 7. В самом деле, мы видим, что были и такие, кото­рые уме­ли вла­деть как речью пыш­ной и важ­ной, так и речью гиб­кой и тон­кой. О если бы мы мог­ли най­ти подо­бие тако­го чело­ве­ка сре­ди латин­ских ора­то­ров! Как было бы пре­вос­ход­но, если бы нас удо­вле­тво­ри­ло свое и не надо было бы искать чужо­го! (23) Я и сам воз­дал нема­лую хва­лу рим­ля­нам в сво­ем «Бру­те» как из люб­ви к сво­им, так и из жела­ния обод­рить дру­гих; но я пом­ню, что намно­го выше всех я поста­вил Демо­сфе­на и что толь­ко его сила бли­же соот­вет­ству­ет тому крас­но­ре­чию, о кото­ром я меч­таю, а не тому, какое мне зна­ко­мо по дру­гим ора­то­рам. Никто не пре­взо­шел его ни в важ­но­сти, ни в изя­ще­стве, ни в уме­рен­но­сти. А тем, чье у нас рас­про­стра­ни­лось неве­же­ствен­ное уче­ние и кто жела­ет име­но­вать­ся атти­ка­ми или даже гово­рить по-атти­че­ски, не меша­ет ука­зать, чтобы они поди­ви­лись на это­го мужа, кото­рый, по-мое­му, был аттич­нее самих Афин, и чтобы они поучи­лись у него, что такое аттич­ность, и взя­ли бы за обра­зец крас­но­ре­чия его мощь, а не свое бес­си­лие. (24) Ведь у нас теперь каж­дый хва­лит толь­ко то, чему сам спо­со­бен под­ра­жать. Одна­ко для тех, кто увле­чен луч­ши­ми стрем­ле­ни­я­ми, но слиш­ком слаб в суж­де­ни­ях, я счи­таю не лиш­ним объ­яс­нить, чем на самом деле заслу­жи­ли атти­ки свою сла­ву.

8. Крас­но­ре­чие ора­то­ров все­гда руко­во­ди­лось вку­сом слу­ша­те­лей. Вся­кий, кто хочет иметь успех, сле­дит за их жела­ни­я­ми и в согла­сии с ними сла­га­ет свою речь цели­ком при­ме­ни­тель­но к их суж­де­ни­ям и взгля­дам. (25) Так, Кария, Фри­гия и Мизия, наи­ме­нее обра­зо­ван­ные и наи­ме­нее раз­бор­чи­вые, усво­и­ли при­ят­ный их слу­ху наду­тый и как бы ожи­ре­лый род крас­но­ре­чия, кото­ро­го нико­гда не одоб­ря­ли даже их сосе­ди родо­с­цы, отде­лен­ные от них лишь узким про­ли­вом, не гово­ря уже о гре­ках. Афи­няне же его реши­тель­но отвер­га­ли. Все­гда обла­дая разум­ным и здра­вым суж­де­ни­ем, они уме­ют слу­шать толь­ко неис­пор­чен­ное и изящ­ное; и ора­тор, пови­ну­ясь их чув­ству, не смел вста­вить в речь ни еди­но­го необыч­но­го или непри­ят­но­го сло­ва. (26) Так и тот, о ком мы ска­за­ли, что он пре­вос­хо­дит всех осталь­ных, в сво­ей реши­тель­но луч­шей речи за Кте­си­фон­та, начав уни­жен­но, в рас­суж­де­нии о зако­нах стал гово­рить все более вес­ко, посте­пен­но вос­пла­ме­няя судей, а когда уви­дел, что они уже раз­де­ля­ют его пыл, то в осталь­ной части речи сме­ло нес­ся во весь опор. Но все же, хоть он и тща­тель­но взве­ши­вал каж­дое сло­во, Эсхин упре­кал его за мно­гие выра­же­ния, поно­ся их и насмеш­ли­во назы­вая гру­бы­ми, про­тив­ны­ми, неснос­ны­ми; он даже обо­звал его диким зве­рем и спро­сил, сло­ва ли это или чудо­ви­ща? Таким обра­зом, Эсхи­ну даже речь Демо­сфе­на не каза­лась атти­че­ской.

(27) Конеч­но, лег­ко выхва­тить какое-нибудь сло­во, так ска­зать, с само­го пылу, а потом высме­и­вать его, когда огонь в душе у каж­до­го погаснет; и Демо­сфен шут­ли­во оправ­ды­вал­ся, заяв­ляя, что не от того зави­сят судь­бы Гре­ции, в какую сто­ро­ну он про­стер руку или какое сло­во упо­тре­бил. Но если даже Демо­сфе­на пори­ца­ли афи­няне за неесте­ствен­ность, как мог­ли бы они слу­шать мизий­ца или фри­гий­ца?[1] В самом деле, если бы он начал петь, играя голо­сом и зазы­вая на ази­ат­ский лад, кто бы стал его слу­шать? Или, луч­ше ска­зать, кто бы не при­ка­зал ему уби­рать­ся?

[Нель­зя замы­кать­ся в одном сти­ле.] 9. (28) Таким обра­зом, толь­ко о тех, кто сооб­ра­зу­ет­ся с чут­ко­стью и стро­го­стью атти­че­ско­го слу­ха, мож­но ска­зать, что они гово­рят по-атти­че­ски. Есть мно­го родов такой речи, но наши ора­то­ры заме­ча­ют лишь один. Если кто гово­рит неров­но и небреж­но, лишь бы полу­ча­лось чет­ко и ясно, — толь­ко такую речь и при­зна­ют атти­че­ской. Пра­виль­но, что атти­че­ской; непра­виль­но, что толь­ко такую. (29) Если, по их мне­нию, толь­ко в этом и заклю­ча­ет­ся аттич­ность, то по-атти­че­ски не гово­рил и сам Пери­кл, без спо­ру счи­тав­ший­ся пер­вым ора­то­ром: будь он при­вер­жен­цем про­сто­го крас­но­ре­чия, нико­гда бы не ска­зал поэт Ари­сто­фан, буд­то он гре­мит гро­мом и мечет мол­нии, при­во­дя в смя­те­ние всю Гре­цию. Пусть гово­рит по-атти­че­ски Лисий, чей слог столь при­я­тен и отде­лан (кто с этим спо­рит?); но надо пони­мать, что аттич­ность Лисия состо­ит не в про­сто­те и непри­кра­шен­но­сти, но в отсут­ствии необыч­но­го и неумест­но­го. Или пыш­ная, важ­ная и обиль­ная речь так­же может быть атти­че­ской, — или ни Эсхи­на, ни Демо­сфе­на нель­зя счи­тать атти­ка­ми.

(30) Но иные объ­яв­ля­ют себя даже после­до­ва­те­ля­ми Фуки­ди­да! Вот некий новый и неслы­хан­ный род крас­но­ре­чия, сра­зу изоб­ли­ча­ю­щий неве­же­ство изоб­ре­та­те­лей. Ведь те, кто под­ра­жа­ют Лисию, под­ра­жа­ют, по край­ней мере, речи судеб­но­го ора­то­ра: пусть в ней нет про­стран­но­сти и вели­чия, но в ней есть точ­ность и изя­ще­ство, и с нею мож­но успеш­но высту­пить на фору­ме перед судья­ми. А Фуки­дид повест­ву­ет о подви­гах, вой­нах и бит­вах, в его рас­ска­зе есть досто­ин­ство и важ­ность, но для речи перед судом или перед наро­дом отту­да нече­го заим­ство­вать. Даже в его зна­ме­ни­тых речах столь­ко тем­ных и неяс­ных выра­же­ний, что их с тру­дом пони­ма­ешь, а в поли­ти­че­ской речи это едва ли не самый тяж­кий недо­ста­ток. (31) Что за стран­ная извра­щен­ность в людях: вла­дея хле­бом, поедать желу­ди? или афи­няне, научив людей зем­ле­де­лию, не научи­ли их заод­но и крас­но­ре­чию? Нако­нец, кто из гре­че­ских рито­ров когда-нибудь что-нибудь почерп­нул из Фуки­ди­да? — «Но все его хва­лят!» — Согла­сен, но хва­лят его за разум­ное, прав­ди­вое и серьез­ное объ­яс­не­ние собы­тий: не за то, что он ведет про­цесс в суде, а за то, что он ведет повест­во­ва­ние о вой­нах в сво­ей исто­рии.

(32) Поэто­му он нико­гда и не счи­тал­ся ора­то­ром, и если бы он не напи­сал исто­рию, имя его неми­ну­е­мо забы­лось бы, хоть он и был чело­век вид­ный и знат­ный. Но и у него никто не вдох­нов­ля­ет­ся важ­но­стью слов и мыс­лей: напро­тив, все, кто гово­рит обры­ви­сто и бес­связ­но, для чего и образ­ца-то ника­ко­го не тре­бу­ет­ся, мнят себя чисто­кров­ны­ми Фуки­ди­да­ми. Я встре­чал даже тако­го, кото­рый стре­мил­ся упо­до­бить­ся Ксе­но­фон­ту, чья речь, дей­стви­тель­но, сла­дост­нее меда, но вовсе чуж­да шуму фору­ма.

[Пере­ход к теме: новое посвя­ще­ние.] (33) Итак, вер­нем­ся к тому ора­то­ру, кото­ро­го мы хотим обри­со­вать, воору­жив его тем самым крас­но­ре­чи­ем, како­го ни в ком не знал Анто­ний. 10. Поис­ти­не, Брут, на вели­кое и труд­ное дело мы пося­га­ем; но для чело­ве­ка любя­ще­го, по-мое­му, нет ниче­го труд­но­го. А я люб­лю и все­гда любил твои даро­ва­ния, твои стрем­ле­ния, твой нрав. С каж­дым днем все более меня мучит тос­ка о наших встре­чах, о при­выч­ной жиз­ни, о тво­их уче­ных бесе­дах, кото­рые мне так хоте­лось бы услы­шать, и чув­ства мои все более воз­буж­да­ют­ся див­ной сла­вой тво­их заме­ча­тель­ных доб­ро­де­те­лей, кото­рые столь раз­но­об­раз­ны, но все объ­ем­лют­ся тво­им высо­ким духом. (34) Что может быть про­ти­во­по­лож­нее, чем стро­гость и мяг­кость? Но кто когда-нибудь слыл более спра­вед­ли­вым и более любез­ным? Что может быть труд­нее, чем решать рас­при мно­гих лиц и сохра­нить при­вя­зан­ность каж­до­го? А ты это дела­ешь так, что даже тот, про­тив кого ты выно­сишь реше­ние, ухо­дит спо­кой­ный и доволь­ный. Ты ниче­го не дела­ешь, чтобы уго­дить кому-нибудь одно­му, но все­ми тво­и­ми дей­стви­я­ми ты уго­жда­ешь всем. Вот поче­му на всей зем­ле одна лишь Гал­лия не пыла­ет общим пожа­ром: здесь пока­зы­ва­ешь ты себя на виду у всей Ита­лии, и тебя окру­жа­ет цвет и сила ее луч­ших граж­дан.

А как заме­ча­тель­но, что сре­ди самых важ­ных дел ты нико­гда не забы­ва­ешь науч­ных заня­тий и посто­ян­но или пишешь сам, или побуж­да­ешь меня что-нибудь напи­сать! (35) И вот, я при­ни­ма­юсь за это сочи­не­ние, толь­ко что окон­чив «Като­на» — кни­гу, за кото­рую я нико­гда бы не взял­ся, зная, как враж­деб­но наше вре­мя доб­ро­де­те­ли, если бы не почи­тал гре­хом ослу­шать­ся, когда ты про­сил меня, ожив­ляя доро­гое вос­по­ми­на­ние о нем, — но заве­ряю, что реша­юсь писать об этом толь­ко по тво­ей прось­бе и про­тив моей воли. Я хочу, чтобы мы раз­де­ли­ли вину, если я не справ­люсь с таким пред­ме­том: ты — за то, что воз­ло­жил на меня это бре­мя, я — за то, что при­нял его; посвя­тив мое сочи­не­ние тебе, я искуп­лю этой заслу­гой погреш­но­сти моих суж­де­ний.

[Напо­ми­на­ние о труд­но­стях.] 11. (36) Самое труд­ное во вся­ком деле — это выра­зить, что пред­став­ля­ет собою тот образ луч­ше­го, кото­рый у гре­ков назы­ва­ет­ся χαρακτήρ, ибо один счи­та­ет луч­шим одно, дру­гой дру­гое. Я люб­лю Энния, гово­рит один, пото­му что Энний не отхо­дит от обыч­но­го сло­во­упо­треб­ле­ния; а я Паку­вия, гово­рит дру­гой, у него все сти­хи пыш­ны и отде­ла­ны, Энний же во мно­гом небре­жен; тре­тий, допу­стим, любит Акция; так все по-раз­но­му судят о латин­ских писа­те­лях, как и о гре­че­ских, и нелег­ко выяс­нить, что же будет все­го пре­вос­ход­нее. Так же и в кар­ти­нах одни любят рез­кое, гру­бое, тем­ное, а дру­гие бле­стя­щее, радост­ное и свет­лое. Что же мож­но взять как неко­то­рый обра­зец или устав, если каж­дая вещь заме­ча­тель­на в сво­ем роде, а родов так мно­го? Но такое сомне­ние не оста­но­ви­ло меня в моей попыт­ке: я рас­су­дил, что во всех пред­ме­тах есть нечто самое луч­шее, и если даже оно скры­то, чело­век све­ду­щий может в него про­ник­нуть.

[Огра­ни­че­ние темы судеб­ным крас­но­ре­чи­ем.] (37) Но так как есть мно­го родов речи, все они раз­лич­ны и не сво­дят­ся к одно­му типу, то и хва­леб­ные речи, и исто­ри­че­ские повест­во­ва­ния, и такие уве­ще­ва­тель­ные речи, обра­зец кото­рых оста­вил Исо­крат в пане­ги­ри­ке, а с ним мно­гие дру­гие так назы­ва­е­мые софи­сты, и все осталь­ное, что чуж­до пре­ни­ям на фору­ме, — ины­ми сло­ва­ми, весь род, назы­ва­е­мый по-гре­че­ски эпи­дик­ти­че­ским, пото­му что цель его — как бы пока­зать пред­мет к удо­воль­ствию зри­те­лей, — все это я сей­час остав­лю в сто­роне.

Я не гово­рю, буд­то все это не сто­ит вни­ма­ния, — напро­тив, на этом как бы вскарм­ли­ва­ет­ся тот ора­тор, кото­ро­го мы хотим обри­со­вать и о кото­ром ста­ра­ем­ся гово­рить как мож­но обсто­я­тель­нее. 12. Здесь он усва­и­ва­ет оби­лие слов и сво­бод­нее рас­по­ла­га­ет их соче­та­ни­ем и рит­мом. (38) Здесь даже поз­во­ля­ет­ся созву­чие сен­тен­ций, допус­ка­ют­ся звуч­ные чет­кие и закон­чен­ные пери­о­ды и наме­рен­но — не втайне, но откры­то и сво­бод­но — про­яв­ля­ет­ся забо­та о том, чтобы сло­вам соот­вет­ство­ва­ли сло­ва оди­на­ко­вой дли­ны, как бы вро­вень отме­рен­ные, чтобы неред­ко сбли­жа­лись несхо­жие и сопо­став­ля­лись про­ти­во­по­лож­ные поня­тия и чтобы окон­ча­ния фраз, сход­ным обра­зом закруг­ля­ясь, дава­ли сход­ный звук: в насто­я­щих же судеб­ных речах мы это дела­ем гораз­до реже и, во вся­ком слу­чае, неза­мет­нее. В Пана­фи­ней­ской речи сам Исо­крат при­зна­ет­ся, что усерд­но к это­му стре­мил­ся, — и понят­но, так как он писал не для судеб­но­го пре­ния, а для услаж­де­ния слу­ха.

(39) По пре­да­нию, пер­вы­ми это раз­ра­бо­та­ли Фра­си­мах из Хал­ке­до­на и Гор­гий из Леон­тин, а затем Фео­дор из Визан­тия и мно­гие дру­гие, кого Сократ в «Фед­ре» назы­ва­ет «сло­во­ис­кус­ни­ка­ми». У них мно­гое полу­ча­лось весь­ма звуч­ным; но так как это искус­ство толь­ко что яви­лось на свет, то иное зву­ча­ло еще слиш­ком дроб­но, слиш­ком похо­же на сти­хи, слиш­ком пест­ро. Тем более достой­ны удив­ле­ния Герод­от и Фуки­дид: хотя они и были совре­мен­ни­ка­ми тех, о ком я гово­рил, но сами реши­тель­но пре­не­брег­ли таки­ми заба­ва­ми, а луч­ше ска­зать, без­дел­ка­ми. Один из них течет плав­но и без запин­ки, слов­но спо­кой­ная река; дру­гой несет­ся быст­рее и как бы воен­ным ладом поет о воен­ных делах. Они пер­вые, по сло­вам Фео­ф­ра­с­та, дали исто­рии такой тол­чок, что после них она уже посяг­ну­ла на более обиль­ную и пыш­ную речь.

13. (40) К сле­ду­ю­ще­му поко­ле­нию при­над­ле­жит Исо­крат, кото­ро­го я все­гда хва­лю более, чем любо­го дру­го­го ора­то­ра это­го рода, хотя ты, Брут, неред­ко и воз­ра­жа­ешь про­тив это­го со всей тво­ей мяг­ко­стью и уче­но­стью, но, может быть, и ты со мной согла­сишь­ся, узнав, за что я его хва­лю. Так как дроб­ный ритм Фра­си­ма­ха и Гор­гия, кото­рые, по пре­да­нию, пер­вые ста­ли искус­но соче­тать сло­ва, казал­ся ему руб­ле­ным, а слог Фео­до­ра отры­ви­стым и недо­ста­точ­но, так ска­зать, округ­лым, он пер­вый стал изли­вать мыс­ли в более про­стран­ных сло­вах и более мяг­ких рит­мах. Так как его уче­ни­ка­ми в этом были те, кто достиг потом выс­шей извест­но­сти как реча­ми, так и сочи­не­ни­я­ми, то дом его про­слыл куз­ни­цей крас­но­ре­чия. (41) И как я с лег­ко­стью тер­пел пори­ца­ния осталь­ных, когда меня хва­лил наш Катон, так, долж­но быть, Исо­крат, бла­го­да­ря отзы­ву Пла­то­на, мог пре­зи­рать суж­де­ния про­чих. Ты ведь зна­ешь, что он так гово­рит уста­ми Сокра­та почти на послед­ней стра­ни­це «Фед­ра»: «Федр, этот Исо­крат еще юнец, но мне хоте­лось бы ска­зать, что я в нем уга­ды­ваю». — «Что же?» — спро­сил тот. — «Мне кажет­ся, его даро­ва­ние слиш­ком вели­ко, чтобы срав­ни­вать его речи с реча­ми Лисия; да и к доб­ро­де­те­ли у него боль­ше склон­но­сти; поэто­му будет вовсе не уди­ви­тель­но, если, став постар­ше, он в сво­ем роде крас­но­ре­чия оста­вит поза­ди себя, как маль­чи­шек, всех, кто когда-нибудь зани­мал­ся реча­ми; если же это его не удо­вле­тво­рит, он устре­мит­ся к выс­ше­му, слов­но дви­жи­мый неким боже­ствен­ным поры­вом души, ибо в его созна­нии от при­ро­ды есть нечто фило­соф­ское».

(42) Такое пред­ска­за­ние дает Сократ юно­ше: но писал это Пла­тон о зре­лом муже, о сво­ем сверст­ни­ке, и поно­ся всех осталь­ных рито­ров, вос­хи­щал­ся им одним. А кто не любит Исо­кра­та, тот пусть оста­вит меня заблуж­дать­ся вме­сте с Сокра­том и Пла­то­ном.

Итак, сла­дост­ная, воль­ная и плав­ная речь, бога­тая затей­ли­вы­ми мыс­ля­ми и звуч­ны­ми сло­ва­ми, — вот каков эпи­дик­ти­че­ский род, о кото­ром мы гово­ри­ли: соб­ствен­ность софи­стов, при­год­ный ско­рей для пара­да, чем для бит­вы, удел гим­на­си­ев и палестр, пре­зи­ра­е­мый и гони­мый на фору­ме. Но так как вскорм­лен­ное им крас­но­ре­чие, окреп­нув, само забо­тит­ся о сво­ей кра­со­те и силе, нам сле­до­ва­ло ска­зать и об этой как бы колы­бе­ли ора­то­ра. И все же он годит­ся толь­ко для забав и для пара­дов: мы же теперь перей­дем к строю и к бою.

[План.] 14. (43) Так как ора­тор дол­жен забо­тить­ся о трех вещах — что ска­зать, где ска­зать и как ска­зать, — то нам сле­до­ва­ло бы изло­жить, что явля­ет­ся луч­шим в каж­дом из этих слу­ча­ев; но мы сде­ла­ем это несколь­ко ина­че, чем это обыч­но дела­ет­ся при изу­че­нии рито­ри­ки. Мы не будем давать пра­ви­ла, так как не в этом наша зада­ча, но мы набро­са­ем образ и облик образ­цо­во­го крас­но­ре­чия: не то, каки­ми сред­ства­ми оно достиг­ну­то, но то, каким оно пред­став­ля­ет­ся нам.

(44) О двух пер­вых вещах — вкрат­це, пото­му что они не столь важ­ны, сколь­ко необ­хо­ди­мы для дости­же­ния выс­шей сла­вы; к тому же они свой­ствен­ны и мно­гим дру­гим пред­ме­там.

[«Что ска­зать»: нахож­де­ние.] Дей­стви­тель­но, най­ти и выбрать, что ска­зать, — вели­кое дело: это — как бы душа в теле; но это забо­та ско­рее здра­во­го смыс­ла, чем крас­но­ре­чия, а в каком деле мож­но обой­тись без здра­во­го смыс­ла? Конеч­но, тот ора­тор, в кото­ром мы ищем совер­шен­ства, будет знать, отку­да извлечь осно­ва­ния и дово­ды. (45) О чем бы ни гово­ри­лось в судеб­ной или поли­ти­че­ской речи, выяс­не­нию под­ле­жит, во-пер­вых, имел ли место посту­пок, во-вто­рых, как его опре­де­лить и, в-тре­тьих, как его рас­це­нить. Пер­вый вопрос раз­ре­ша­ет­ся дока­за­тель­ства­ми, вто­рой — опре­де­ле­ни­я­ми, тре­тий — поня­ти­я­ми о право­те и неправо­те. Чтобы при­ме­нить эти поня­тия, ора­тор — не зауряд­ный, а наш, образ­цо­вый ора­тор — все­гда по мере воз­мож­но­сти отвле­ка­ет­ся от дей­ству­ю­щих лиц и обсто­я­тельств, пото­му что общий вопрос может быть разо­бран пол­нее, чем част­ный, и поэто­му то, что дока­за­но в целом, неиз­беж­но дока­зы­ва­ет­ся и в част­но­сти. (46) Это отвле­че­ние раз­бо­ра от дей­стви­тель­ных лиц и обсто­я­тельств к речи обще­го харак­те­ра назы­ва­ет­ся θέσις. Таким путем Ари­сто­тель раз­ви­вал у моло­дых людей не толь­ко тон­кость рас­суж­де­ния, нуж­ную фило­со­фам, но и пол­но­ту средств, нуж­ную рито­рам, чтобы обиль­но и пыш­но гово­рить за и про­тив. Он же ука­зал нам «места» — так он это назы­ва­ет — как бы при­ме­ты тех дово­дов, на осно­ве кото­рых мож­но раз­вить речь и за и про­тив. 15. (47) Так и посту­пит наш ора­тор — ибо мы гово­рим не о каком-нибудь декла­ма­то­ре или пло­щад­ном крюч­ко­тво­ре, но о муже уче­ней­шем и совер­шен­ней­шем: когда перед ним будут те или иные «места», он быст­ро про­бе­жит по всем, вос­поль­зу­ет­ся удоб­ны­ми и будет о них гово­рить обоб­щен­но, а это поз­во­лит ему перей­ти и к так назы­ва­е­мым общим местам.

Но эти­ми сред­ства­ми он не будет поль­зо­вать­ся без­дум­но: он все взве­сит и сде­ла­ет свой выбор, пото­му что не все­гда и не во вся­ком деле дово­ды, раз­ви­тые из одних и тех же мест, име­ют один и тот же вес. (48) Поэто­му он будет раз­бор­чив и не толь­ко най­дет, что мож­но ска­зать, но и при­кинет, что долж­но ска­зать. Дей­стви­тель­но, нет ниче­го пло­до­нос­нее, неже­ли даро­ва­ние, осо­бен­но когда оно воз­де­ла­но нау­ка­ми: но как бога­тый изобиль­ный уро­жай при­но­сит не толь­ко коло­сья, но и опас­ней­шие для них сор­ные тра­вы, так ино­гда и из таких «мест» выво­дят­ся дово­ды лег­ко­вес­ные, неумест­ные или бес­по­лез­ные. (49) И если бы насто­я­щий ора­тор не делал здесь разум­но­го отбо­ра, раз­ве бы он сумел остать­ся и дер­жать­ся в кру­гу выгод­ных ему дан­ных, смяг­чить невы­год­ные, скрыть или по воз­мож­но­сти совсем обой­ти те, кото­рых он не может опро­верг­нуть, отвлечь от них вни­ма­ние или выдви­нуть такое пред­по­ло­же­ние, кото­рое пока­жет­ся прав­до­по­доб­нее, чем враж­деб­ная точ­ка зре­ния?

[«Где ска­зать»: рас­по­ло­же­ние.] (50) А с какой забо­тою он рас­по­ло­жит все, что най­дет! — ибо тако­ва вто­рая из трех забот ора­то­ра. Конеч­но, он воз­ве­дет к сво­е­му пред­ме­ту достой­ные под­сту­пы и пыш­ные пред­две­рия, он с пер­во­го натис­ка овла­де­ет вни­ма­ни­ем, утвер­дит свои мне­ния, отра­зит и обес­си­лит про­тив­ные, поста­вит самые вес­кие дово­ды частью в нача­ло, частью в конец, а меж­ду ними вдвинет сла­бые.

[«Как ска­зать».] 16. (51) Итак, мы опи­са­ли бег­ло и вкрат­це, каким дол­жен быть ора­тор в отно­ше­нии двух пер­вых частей крас­но­ре­чия. Но, как мы уже ска­за­ли, эти части при всей их зна­чи­тель­но­сти и важ­но­сти тре­бу­ют мень­ше искус­ства и тру­да; зато когда он най­дет, что ска­зать и где ска­зать, то несрав­нен­но важ­нее будет поза­бо­тить­ся, как ска­зать. Извест­но, что и наш Кар­не­ад не раз гово­рил: «Кли­то­мах гово­рит то же, что я, а Хар­мад, вдо­ба­вок, так же, как я». Если в фило­со­фии, где смот­рят на смысл и не взве­ши­ва­ют слов, столь мно­гое зави­сит от спо­со­ба выра­же­ния, то что поду­мать о делах судеб­ных, в кото­рых речь — пре­вы­ше все­го?

(52) По край­ней мере, по тво­им пись­мам, Брут, я почув­ство­вал, что ты меня спра­ши­ва­ешь не о том, чего я хочу от наи­луч­ше­го ора­то­ра в отно­ше­нии нахож­де­ния и рас­по­ло­же­ния, но жела­ешь узнать, какой род самой речи я счи­таю луч­шим. Труд­ная зада­ча, бес­смерт­ные боги! пожа­луй, самая труд­ная из всех. Ведь наша речь мяг­ка, гиб­ка и так подат­ли­ва, что после­ду­ет, куда бы ее ни пове­ли: и поэто­му раз­но­об­ра­зие харак­те­ров и склон­но­стей поро­ди­ло весь­ма не сход­ные друг с дру­гом роды крас­но­ре­чия. (53) Одним по серд­цу теку­чая округ­лен­ность слов, и они счи­та­ют крас­но­ре­чи­ем без­оста­но­воч­ную речь; а дру­гие любят отдель­ные, рас­чле­нен­ные отрез­ки с оста­нов­ка­ми и пере­дыш­ка­ми. Что может быть более раз­лич­но? одна­ко и в том и в дру­гом есть нечто пре­вос­ход­ное. Одни изощ­ря­ют­ся в спо­кой­ствии, плав­но­сти и как бы чисто­те и про­зрач­но­сти сво­е­го рода речи; дру­гие, поль­зу­ясь жест­ки­ми и стро­ги­ми сло­ва­ми, стре­мят­ся к свое­об­раз­ной скорб­но­сти сло­га. А так как мы толь­ко что уста­но­ви­ли раз­де­ле­ние, что одни жела­ют казать­ся важ­ны­ми, дру­гие про­сты­ми, тре­тьи уме­рен­ны­ми, то сколь­ко мы насчи­та­ли родов речи, столь­ко же ока­зы­ва­ет­ся и родов ора­то­ров.

17. (54) И так как я уже начал давать тебе боль­ше, чем ты про­сил, — ибо ты инте­ре­со­вал­ся толь­ко родом речи, я же отве­тил вкрат­це и о нахож­де­нии и о рас­по­ло­же­нии, — то я и теперь буду гово­рить не толь­ко об изло­же­нии речи, но и о ее про­из­не­се­нии: таким обра­зом, ни одна часть не оста­нет­ся в сто­роне. Что же каса­ет­ся запо­ми­на­ния, то оно явля­ет­ся общей при­над­леж­но­стью мно­гих искусств, и о нем здесь гово­рить не место.

[Про­из­не­се­ние.] (55) «Как ска­зать» — это вопрос, отно­ся­щий­ся и к про­из­не­се­нию и к изло­же­нию: ведь про­из­не­се­ние есть как бы крас­но­ре­чие тела и состо­ит из голо­са и дви­же­ний. Изме­не­ний голо­са столь­ко же, сколь­ко изме­не­ний души, кото­рые и вызы­ва­ют­ся пре­иму­ще­ствен­но голо­сом. Поэто­му тот совер­шен­ный ора­тор, о кото­ром я все вре­мя веду рас­сказ, смот­ря по тому, как поже­ла­ет он выра­зить страсть и вско­ле­бать души слу­ша­те­лей, вся­кий раз будет при­да­вать голо­су опре­де­лен­ное зву­ча­ние. Об этом я ска­зал бы подроб­нее, если бы сей­час было вре­мя для настав­ле­ний или если бы ты об этом про­сил. Ска­зал бы я и о тех дви­же­ни­ях, с кото­ры­ми свя­за­но и выра­же­ние лица: труд­но даже пере­дать, насколь­ко важ­но, хоро­шо ли ора­тор поль­зу­ет­ся эти­ми сред­ства­ми. (56) Ведь даже люди, лишен­ные дара сло­ва, бла­го­да­ря выра­зи­тель­но­му про­из­не­се­нию неред­ко пожи­на­ли пло­ды крас­но­ре­чия, а мно­гие люди речи­стые из-за неуме­ло­го про­из­не­се­ния слы­ли без­дар­ны­ми. Поэто­му неда­ром Демо­сфен утвер­ждал, что и пер­вое дело, и вто­рое, и тре­тье есть про­из­не­се­ние. И если без про­из­не­се­ния нет крас­но­ре­чия, а про­из­не­се­ние и без крас­но­ре­чия име­ет такую силу, то, бес­спор­но, что его зна­че­ние в ора­тор­ском искус­стве огром­но.

Итак, если кто захо­чет быть пер­вым в крас­но­ре­чии, пусть он в гнев­ных местах гово­рит напря­жен­ным голо­сом, в спо­кой­ных — мяг­ким; низ­кий голос при­даст ему важ­но­сти, колеб­лю­щий­ся — тро­га­тель­но­сти. (57) Поис­ти­не уди­ви­тель­на при­ро­да голо­са, кото­рый при помо­щи толь­ко трех зву­ча­ний — низ­ко­го, высо­ко­го и пере­мен­но­го — дости­га­ет столь раз­но­об­раз­но­го и столь сла­дост­но­го совер­шен­ства в напе­вах. 18. Ведь даже в речи есть некий скры­тый напев — не тот, что у фри­гий­ских и карий­ских рито­ров, кото­рые почти поют в сво­их кон­цов­ках, но такой, какой име­ли в виду Демо­сфен и Эсхин, упре­кая друг дру­га в пере­ли­вах голо­са; а Демо­сфен, даже боль­ше того, не раз гово­рит, что у Эсхи­на голос был сла­ща­вый и звон­кий. (58) Вот что надо еще, по-мое­му, заме­тить отно­си­тель­но дости­же­ния при­ят­но­сти в инто­на­ци­ях: сама при­ро­да, как бы упо­ря­до­чи­вая чело­ве­че­скую речь, поло­жи­ла на каж­дом сло­ве острое уда­ре­ние, при­том толь­ко одно, и не даль­ше тре­тье­го сло­га от кон­ца, — поэто­му искус­ство, сле­дуя за при­ро­дой, тем более долж­но стре­мить­ся к усла­де слу­ха. (59) Конеч­но, жела­тель­но, чтобы и голос был хоро­ший; но это не в нашей вла­сти, а поста­нов­ка и вла­де­ние голо­сом — в нашей вла­сти. Сле­до­ва­тель­но, наш образ­цо­вый ора­тор будет менять и раз­но­об­ра­зить голос и прой­дет все сту­пе­ни зву­ча­ния, то напря­гая его, то сдер­жи­вая.

Дви­же­ни­я­ми он будет вла­деть так, чтобы в них не было ниче­го лиш­не­го. Дер­жать­ся он будет пря­мо и строй­но, рас­ха­жи­вать — изред­ка и нена­мно­го, высту­пать впе­ред — с уме­рен­но­стью и тоже неча­сто; ника­кой рас­слаб­лен­но­сти шеи, ника­кой игры паль­ца­ми, — он не будет даже отби­вать ритм суста­вом; зато, вла­дея всем сво­им телом, он может накло­нять стан, как подо­ба­ет мужу, про­сти­рать руки в напря­жен­ных местах и опус­кать их в спо­кой­ных.

(60) А какое досто­ин­ство, какую при­вле­ка­тель­ность изоб­ра­зит его лицо, кото­рое выра­зи­тель­но­стью усту­па­ет толь­ко голо­су! При этом долж­но избе­гать вся­ко­го изли­ше­ства, вся­ко­го крив­ля­ния, но зато искус­но вла­деть взгля­дом. Ибо как лицо есть изоб­ра­же­ние души, так гла­за — ее выра­же­ние. А насколь­ко им быть весе­лы­ми или печаль­ны­ми, пока­жут сами пред­ме­ты, о кото­рых будет идти речь.

[Изло­же­ние: вступ­ле­ние.] 19. (61) Но пора уже обри­со­вать образ выс­ше­го крас­но­ре­чия, каким обла­да­ет наш совер­шен­ный ора­тор. Само назва­ние пока­зы­ва­ет, что имен­но этим он заме­ча­те­лен, и все осталь­ное в нем перед этим ничто: ведь он име­ну­ет­ся не «изоб­ре­та­тель», не «рас­по­ла­га­тель», не «про­из­но­си­тель», хотя все это в нем есть, — нет, его назва­ние ῥήτωρ — по-гре­че­ски и eloquens по-латы­ни. Вся­кий может при­тя­зать на частич­ное обла­да­ние любым дру­гим искус­ством ора­то­ра, но его глав­ная сила — речь, то есть сло­вес­ное выра­же­ние, — при­над­ле­жит ему одно­му.

[Отли­чие речи от фило­со­фии, софи­сти­ки, исто­рии, поэ­зии.] (62) Прав­да, неко­то­рые фило­со­фы тоже вла­де­ли пыш­ной речью, если вер­но, что Фео­фраст полу­чил свое имя за боже­ствен­ную речь, что Ари­сто­тель воз­буж­дал зависть даже в Исо­кра­те, что уста­ми Ксе­но­фон­та, по пре­да­нию, слов­но гово­ри­ли сами музы, и что всех, кто когда-нибудь гово­рил или писал, дале­ко пре­вос­хо­дил и сла­до­стью и важ­но­стью Пла­тон, — но тем не менее, их речь лише­на напря­жен­но­сти и остро­ты, свой­ствен­ных насто­я­ще­му ора­то­ру и насто­я­ще­му фору­му. (63) Они раз­го­ва­ри­ва­ют с людь­ми уче­ны­ми, желая их не столь­ко воз­бу­дить, сколь­ко успо­ко­ить; гово­ря о пред­ме­тах мир­ных, чуж­дых вся­ко­го вол­не­ния, ста­ра­ют­ся вра­зу­мить, а не увлечь; если они и пыта­ют­ся вве­сти в свою речь при­ят­ное, то иным это уже кажет­ся изли­ше­ством. Поэто­му нетруд­но отли­чить их род крас­но­ре­чия от того, о кото­ром мы гово­рим. (64) Имен­но, речь фило­со­фов рас­слаб­ле­на, боит­ся солн­ца, она чуж­да мыс­лей и слов, доступ­ных наро­ду, она не свя­за­на рит­мом, а сво­бод­но рас­пу­ще­на; в ней нет ни гне­ва, ни нена­ви­сти, ни ужа­са, ни состра­да­ния, ни хит­ро­сти, она чиста и застен­чи­ва, слов­но невин­ная дева. Поэто­му луч­ше назы­вать ее бесе­дой, чем речью: хотя и вся­кое гово­ре­ние есть речь, но толь­ко речь ора­то­ра носит это имя по спра­вед­ли­во­сти.

(65) Еще важ­нее уста­но­вить раз­ли­чие при кажу­щем­ся сход­стве с софи­ста­ми, о кото­рых я гово­рил выше, пото­му что они ищут того же убран­ства речи, кото­рым поль­зу­ет­ся и ора­тор в судеб­ном деле. Но здесь раз­ли­чие в том, что их зада­ча — не вол­но­вать, а ско­рее уми­ро­тво­рять души, не столь­ко убеж­дать, сколь­ко услаж­дать, и что они дела­ют это чаще и более откры­то, чем мы, в мыс­лях ищут ско­рее строй­но­сти, чем дока­за­тель­но­сти, неред­ко отсту­па­ют от пред­ме­та, поль­зу­ют­ся слиш­ком сме­лы­ми пере­нос­ны­ми выра­же­ни­я­ми, рас­по­ла­га­ют сло­ва, как живо­пис­цы рас­по­ла­га­ют отте­ня­ю­щие цве­та, соот­но­сят рав­ное с рав­ным, про­тив­ное с про­тив­ным и чаще все­го закан­чи­ва­ют фра­зы оди­на­ко­вым обра­зом.

20. (66) Смеж­ным родом явля­ет­ся исто­рия. Изло­же­ние здесь обыч­но пыш­ное, то и дело опи­сы­ва­ют­ся мест­но­сти и бит­вы, иной раз даже встав­ля­ют­ся речи перед наро­дом и перед сол­да­та­ми, но в этих речах стре­мят­ся к непре­рыв­но­сти и плав­но­сти, а не к остро­те и силе. Поэто­му крас­но­ре­чие, кото­рое мы ищем, сле­ду­ет при­знать чуж­дым исто­ри­кам не в мень­шей мере, чем поэтам.

Ведь и поэты под­ня­ли вопрос: чем же они отли­ча­ют­ся от ора­то­ров? Рань­ше каза­лось, что преж­де все­го рит­мом и сти­хом, но теперь и у наших ора­то­ров вошел в упо­треб­ле­ние ритм. (67) В самом деле, все, что ощу­ща­ет­ся слу­хом как неко­то­рая мера, даже если это еще не стих — в про­за­и­че­ской речи сти­хо­твор­ный раз­мер явля­ет­ся недо­стат­ком, — назы­ва­ет­ся рит­мом, а по-гре­че­ски ῥυθμός. Веро­ят­но, поэто­му неко­то­рым и кажет­ся, что речь Пла­то­на и Демо­кри­та, хотя и дале­ка от сти­хо­твор­ной фор­мы, обла­да­ет такой стре­ми­тель­но­стью и бли­ста­ет таки­ми сло­вес­ны­ми кра­со­та­ми, что ее с бо́льшим осно­ва­ни­ем мож­но назвать поэ­зи­ей, неже­ли речь коми­че­ских поэтов, кото­рая ничем не отли­ча­ет­ся от обы­ден­но­го раз­го­во­ра, кро­ме того, что изло­же­на стиш­ка­ми. Одна­ко не это глав­ное в поэте, хотя его мож­но толь­ко похва­лить, если он к стро­гой фор­ме сти­ха доба­вит ора­тор­ские досто­ин­ства.

(68) Но хотя слог иных поэтов и вели­чав и пышен, я все же утвер­ждаю, что в нем боль­ше, чем у нас, воль­но­сти в сочи­не­нии и сопря­же­нии слов, и поэто­му, по воле неко­то­рых тео­ре­ти­ков, в поэ­зии даже гос­под­ству­ет ско­рее звук, чем смысл. Поэто­му, хотя поэ­зия и ора­тор­ское искус­ство сход­ны в одном — в оцен­ке и отбо­ре слов, от это­го не ста­но­вит­ся менее замет­ным раз­ли­чие во всем осталь­ном. Это несо­мнен­но, и хотя здесь и воз­мож­ны спо­ры, к нашей зада­че они не отно­сят­ся.

Теперь, отде­лив наше­го ора­то­ра от крас­но­ре­чия фило­со­фов, софи­стов, исто­ри­ков, поэтов, мы долж­ны объ­яс­нить, каков же он будет.

[Три зада­чи речи и три сти­ля: поня­тие об умест­но­сти.] 21. (69) Итак, тем крас­но­ре­чи­вым ора­то­ром, кото­ро­го мы ищем вслед за Анто­ни­ем, будет такой, речь кото­ро­го как на суде, так и в сове­те будет спо­соб­на убеж­дать, услаж­дать, увле­кать. Пер­вое выте­ка­ет из необ­хо­ди­мо­сти, вто­рое слу­жит удо­воль­ствию, тре­тье ведет к побе­де — ибо в нем боль­ше все­го средств к тому, чтобы выиг­рать дело. А сколь­ко задач у ора­то­ра, столь­ко есть и родов крас­но­ре­чия: точ­ный, чтобы убеж­дать, уме­рен­ный, чтобы услаж­дать, мощ­ный, чтобы увле­кать, — и в нем-то заклю­ча­ет­ся вся сила ора­то­ра. (70) Твер­дый ум и вели­кие спо­соб­но­сти долж­ны быть у того, кто будет вла­деть ими и как бы сораз­ме­рять это тро­я­кое раз­но­об­ра­зие речи: он суме­ет понять, что для чего необ­хо­ди­мо, и суме­ет это выска­зать так, как потре­бу­ет дело.

Но осно­ва­ни­ем крас­но­ре­чия, как и все­го дру­го­го, явля­ет­ся фило­со­фия. В самом деле, самое труд­ное в речи, как и в жиз­ни, — это понять, что в каком слу­чае умест­но. Гре­ки это назы­ва­ют πρέπον, мы же назо­вем, если угод­но, умест­но­стью. Об этом-то в фило­со­фии нема­ло есть пре­крас­ных настав­ле­ний, и пред­мет этот весь­ма досто­ин позна­ния: не зная его, сплошь и рядом допус­ка­ешь ошиб­ки не толь­ко в жиз­ни, но и в сти­хах и в про­зе. (71) Ора­тор к тому же дол­жен забо­тить­ся об умест­но­сти не толь­ко в мыс­лях, но и в сло­вах. Ведь не вся­кое поло­же­ние, не вся­кий сан, не вся­кий авто­ри­тет, не вся­кий воз­раст и подав­но не вся­кое место, вре­мя и пуб­ли­ка допус­ка­ют дер­жать­ся одно­го для всех слу­ча­ев рода мыс­лей и выра­же­ний. Нет, все­гда и во вся­кой части речи, как и в жиз­ни, сле­ду­ет соблю­дать умест­ность по отно­ше­нию и к пред­ме­ту, о кото­ром идет речь, и к лицам как гово­ря­ще­го, так и слу­ша­ю­щих.

(72) Это­го весь­ма обшир­но­го пред­ме­та фило­со­фы обыч­но каса­ют­ся, гово­ря об обя­зан­но­стях (а не о дол­ге, как тако­вом, ибо долг все­гда един), грам­ма­ти­ки — о поэтах, учи­те­ля крас­но­ре­чия — о каж­дом роде и виде судеб­но­го дела. Сколь неумест­но было бы, гово­ря о водо­сто­ках перед одним толь­ко судьей, упо­треб­лять пыш­ные сло­ва и общие места, а о вели­чии рим­ско­го наро­да рас­суж­дать низ­ко и про­сто! 22. Это погреш­ность в отно­ше­нии сло­га, а иные погре­ша­ют про­тив лич­но­сти — или сво­ей, или судей, или про­тив­ни­ков и не толь­ко сутью дела, но и сло­ва­ми: прав­да, без сути дела бес­силь­ны и сло­ва, но все же одна и та же мысль может быть при­ня­та или отверг­ну­та, будучи выра­же­на теми или ины­ми сло­ва­ми. (73) Во вся­ком деле надо сле­дить за мерою: ведь не толь­ко все­му есть своя мера, но избы­ток все­гда непри­ят­нее недо­стат­ка. Апел­лес гово­рил, что здесь и оши­ба­ют­ся те худож­ни­ки, кото­рые не чув­ству­ют, что доста­точ­но и что нет.

Вели­кое это дело, Брут, и ты это хоро­шо пони­ма­ешь; для него пона­до­би­лась бы дру­гая боль­шая кни­га, но для наше­го раз­го­во­ра доволь­но и это­го. Мы часто гово­рим, что одно умест­но, а дру­гое неумест­но — ведь мы часто выра­жа­ем­ся так о любых сло­вах и поступ­ках, малых и боль­ших, — и вся­кий раз быва­ет вид­но, насколь­ко важ­но это поня­тие. Ведь «умест­но» и «долж­но» — два раз­ных поня­тия, и осно­ва­ния их раз­лич­ны. (74) «Долж­но» озна­ча­ет обя­зан­ность без­от­но­си­тель­ную, кото­рой нуж­но сле­до­вать все­гда и во всем; «умест­но» озна­ча­ет как бы соот­вет­ствие и сооб­раз­ность с обсто­я­тель­ства­ми и лица­ми. Это отно­сит­ся как к поступ­кам, так и осо­бен­но к сло­вам, а так­же к выра­же­нию лица, дви­же­ни­ям и посту­пи; все про­ти­во­по­лож­ное будет неумест­ным. Поэт бежит неумест­но­го как вели­чай­ше­го недо­стат­ка — ведь наде­лить чест­ною речью бес­чест­но­го, муд­рой — глу­по­го уже есть ошиб­ка. Зна­ме­ни­тый живо­пи­сец дога­дал­ся, что если при жерт­во­при­но­ше­нии Ифи­ге­нии Кал­хант печа­лен, Улисс еще печаль­ней, а Мене­лай в глу­бо­кой скор­би, то голо­ву Ага­мем­но­на сле­ду­ет оку­тать покры­ва­лом, ибо кисть не в силах выра­зить это вели­чай­шее горе. Даже коме­ди­ант забо­тит­ся о том, что умест­но, — что же, по наше­му мне­нию, дол­жен делать ора­тор? Если умест­ность настоль­ко важ­на, то с какою тща­тель­но­стью будет он сле­дить за сво­и­ми дей­стви­я­ми в каж­дом деле и даже в каж­дой части каж­до­го дела!

Во вся­ком слу­чае, оче­вид­но, что не толь­ко раз­де­лы речи, но и целые судеб­ные дела в раз­ных слу­ча­ях тре­бу­ют речи раз­но­го рода. 23. (75) Сле­до­ва­тель­но, мы долж­ны теперь отыс­кать при­знак и сущ­ность каж­до­го рода. Вели­кое это дело и труд­ное, как не раз уже гово­ри­лось; но надо было об этом думать, когда мы начи­на­ли, а теперь оста­ет­ся толь­ко рас­пу­стить пару­са, куда бы нас ни уно­си­ло.

[Про­стой род.] 75. Преж­де все­го долж­ны мы изоб­ра­зить того ора­то­ра, за кем одним при­зна­ют иные имя атти­че­ско­го. (76) Он скро­мен, невы­со­ко­го поле­та, под­ра­жа­ет повсе­днев­ной речи и отли­ча­ет­ся от чело­ве­ка нере­чи­сто­го боль­ше по суще­ству, чем по виду. Поэто­му слу­ша­те­ли, как бы ни были сами без­дар­ны, все же пола­га­ют, что и они мог­ли бы так гово­рить. Дей­стви­тель­но, точ­ность этой речи со сто­ро­ны кажет­ся лег­кой для под­ра­жа­ния, но на про­бу ока­зы­ва­ет­ся на ред­кость труд­на. В ней нет избыт­ка кро­ви, но долж­но быть доста­точ­но соку, чтобы отсут­ствие вели­ких сил воз­ме­ща­лось, так ска­зать, доб­рым здо­ро­вьем.

(77) Преж­де все­го осво­бо­дим наше­го ора­то­ра как бы от оков рит­ма. Ты ведь зна­ешь, что ора­тор дол­жен извест­ным обра­зом соблю­дать неко­то­рый ритм, о чем у нас будет речь даль­ше; но это отно­сит­ся к дру­гим сти­лям, а в этом долж­но быть пол­но­стью отверг­ну­то. Но, будучи воль­ным, он не дол­жен быть рас­пу­щен­ным, чтобы полу­ча­лось впе­чат­ле­ние сво­бод­но­го дви­же­ния, а не раз­нуз­дан­но­го блуж­да­ния. Далее, он не будет, так ска­зать, под­го­нять сло­ва к сло­вам: ведь так назы­ва­е­мое зия­ние, то есть сте­че­ние глас­ных, так­же обла­да­ет свое­об­раз­ной мяг­ко­стью и ука­зы­ва­ет на при­ят­ную небреж­ность чело­ве­ка, кото­рый о деле забо­тит­ся боль­ше, чем о сло­вах.

(78) Одна­ко, рас­по­ла­гая эти­ми дву­мя воль­но­стя­ми, — в тече­нии и сопря­же­нии слов — тем более надо сле­дить за осталь­ны­ми. Даже сжа­тую и измель­чен­ную речь сле­ду­ет забот­ли­во обра­ба­ты­вать, ибо даже без­за­бот­ность тре­бу­ет забо­ты. Как гово­рят, что неко­то­рых жен­щин дела­ет при­вле­ка­тель­ны­ми самое отсут­ствие укра­ше­ний, так и точ­ная речь при­ят­на даже в сво­ей безыс­кус­ствен­но­сти: и в том и в дру­гом слу­чае что-то при­да­ет им кра­со­ту, но кра­со­ту неза­мет­ную. Мож­но убрать вся­кое при­мет­ное укра­ше­ние, вро­де жем­чу­гов, рас­пу­стить даже завив­ку (79) и подав­но отка­зать­ся от всех белил и румян — одна­ко изя­ще­ство и опрят­ность оста­нут­ся.

Речь тако­го ора­то­ра будет чистой и латин­ской, гово­рить он будет ясно и понят­но, за умест­но­стью выра­же­ний будет зор­ко сле­дить. 24. У него не будет одно­го лишь досто­ин­ства речи — того, кото­рое Фео­фраст пере­чис­ля­ет чет­вер­тым: пыш­но­сти сла­дост­ной и обиль­ной. Он будет бро­сать ост­рые, быст­ро сме­ня­ю­щи­е­ся мыс­ли, извле­кая их слов­но из тай­ни­ков, и это будет глав­ным его ору­жи­ем; (80) а сред­ства­ми ора­тор­ско­го арсе­на­ла будет он поль­зо­вать­ся весь­ма сдер­жан­но. Арсе­нал же наш — это укра­ше­ния как мыс­лей, так и слов. Укра­ше­ние быва­ет дво­я­ко­го рода: иное для отдель­ных слов, иное для соче­та­ний слов. Для отдель­ных слов укра­ше­ни­ем счи­та­ет­ся, если сло­ва, упо­треб­лен­ные в соб­ствен­ном зна­че­нии, наи­луч­ше зву­чат или пол­нее все­го выра­жа­ют смысл; а сло­ва несоб­ствен­но­го зна­че­ния явля­ют­ся или пере­нос­ны­ми выра­же­ни­я­ми, отку­да-нибудь заим­ство­ван­ны­ми, или новы­ми, сочи­нен­ны­ми самим ора­то­ром, или древни­ми, вышед­ши­ми из упо­треб­ле­ния. (Послед­ние, по суще­ству, сле­до­ва­ло бы счи­тать сло­ва­ми с соб­ствен­ным зна­че­ни­ем, если бы не малая их упо­тре­би­тель­ность.) (81) А для сло­вес­ных соче­та­ний укра­ше­ние состо­ит в том, чтобы наблю­да­лось извест­ное созву­чие, кото­рое бы исче­за­ло с изме­не­ни­ем слов, даже если мысль оста­нет­ся неиз­мен­ной; что же каса­ет­ся таких укра­ше­ний мыс­ли, кото­рые сохра­ня­ют­ся неза­ви­си­мо от изме­не­ний слов, то хотя их очень мно­го, но хоро­ших сре­ди них очень мало.

Сле­до­ва­тель­но, про­стой ора­тор, ста­ра­ясь лишь сохра­нить изя­ще­ство, будет не слиш­ком смел в сочи­не­нии слов, сдер­жан в пере­нос­ных выра­же­ни­ях, скуп на уста­ре­лые обо­ро­ты и еще более скро­мен в осталь­ных укра­ше­ни­ях слов и мыс­лей; если он и допу­стит поча­ще пере­нос­ные выра­же­ния, то лишь такие, кото­рые сплошь и рядом встре­ча­ют­ся во вся­ком раз­го­во­ре, не толь­ко у сто­лич­ных жите­лей, но даже у дере­вен­щи­ны — ведь и в деревне гово­рят «гла­зок у лозы», «зем­ля томит­ся жаж­дой», «весе­лые нивы», «рос­кош­ный уро­жай». (82) В этих выра­же­ни­ях нема­ло сме­ло­сти, но здесь либо пред­мет дей­стви­тель­но похож на то, с чего взя­то выра­же­ние, либо он не име­ет соб­ствен­но­го назва­ния, и пере­нос­ное упо­треб­ля­ет­ся для ясно­сти, а не для кра­со­ты. Этим укра­ше­ни­ем наш про­стой ора­тор будет поль­зо­вать­ся намно­го сво­бод­нее, чем дру­ги­ми, но все же не так воль­но, как поль­зо­вал­ся бы в высо­чай­шем роде крас­но­ре­чия. 25. Таким обра­зом, и здесь явит­ся неумест­ность, — что это такое, вид­но из поня­тия об умест­ном, — если какое-нибудь пере­нос­ное выра­же­ние ока­жет­ся слиш­ком сме­лым и в низ­кую речь попа­дет то, что умест­но лишь в высо­кой.

(83) Что же каса­ет­ся бла­го­зву­чия, кото­рое при­да­ет рас­по­ло­же­нию слов блеск того, что гре­ки назы­ва­ют «фигу­ра­ми», слов­но сво­е­го рода рече­вые жесты — сло­во, отсю­да пере­не­сен­ное и на укра­ше­ния мыс­лей, — то наш про­стой ора­тор, кото­ро­го неко­то­рые по спра­вед­ли­во­сти назы­ва­ют атти­ком, хотя и не он один име­ет пра­во на это имя, тоже будет их упо­треб­лять, но зна­чи­тель­но реже: он будет поль­зо­вать­ся ими с выбо­ром, как если бы, при­го­тав­ли­вая обед, он отка­зал­ся от вся­кой рос­ко­ши, но поста­рал­ся бы про­явить не толь­ко уме­рен­ность, а и хоро­ший вкус. (84) Дей­стви­тель­но, мно­гое подо­шло бы даже к уме­рен­но­сти того ора­то­ра, о кото­ром я гово­рю. Прав­да, чтобы нель­зя было ули­чить его в искус­ствен­ном бла­го­зву­чии и погоне за при­ят­но­стью, тон­кий ора­тор дол­жен избе­гать того, о чем я упо­ми­нал рань­ше — соот­не­се­ния рав­ных слов с рав­ны­ми, сход­ных и подо­бо­зву­ча­щих закруг­ле­ний фраз, сопо­став­ле­ния слов, раз­ли­ча­ю­щих­ся одной лишь бук­вой. (85) Далее, такие повто­ре­ния слов, кото­рые тре­бу­ют напря­же­ния и кри­ка, будут так­же чуж­ды сдер­жан­но­сти наше­го ора­то­ра. Все­ми осталь­ны­ми сред­ства­ми он может поль­зо­вать­ся без раз­ли­чия, лишь бы пери­о­ды его были не слиш­ком отчет­ли­вы­ми и не слиш­ком длин­ны­ми, сло­ва — как мож­но более упо­тре­би­тель­ны­ми, пере­нос­ные выра­же­ния — как мож­но более смяг­чен­ны­ми. Он даже допу­стит в речь укра­ше­ния мыс­лей, если блеск их не очень заме­тен. Конеч­но, он не заста­вит гово­рить рес­пуб­ли­ку, не вызо­вет мерт­вых из гроб­ниц, не обой­мет одним охва­том гру­ду слов, вто­ря­щих друг дру­гу, — для это­го нуж­на более мощ­ная грудь, и это­го нель­зя ни ждать, ни тре­бо­вать от ора­то­ра, кото­ро­го мы изоб­ра­жа­ем: и голос и речь у него будут спо­кой­нее. (86) Но мно­гое из этих укра­ше­ний подой­дет даже для его про­сто­ты, хотя отде­лы­вать их он будет и не столь тща­тель­но. Вот како­го ора­то­ра выво­дим мы к наро­ду.

К тому же и про­из­не­се­ние у него будет не тра­ге­дий­ное и не теат­раль­ное: в дви­же­ни­ях тела он будет скро­мен и всю выра­зи­тель­ность сосре­до­то­чит в лице, но не так, чтобы гово­ри­ли, что он стро­ит рожи, а так, чтобы оно есте­ствен­но выра­жа­ло смысл каж­до­го сло­ва.

26. (87) В этом роде крас­но­ре­чия будут рас­сы­па­ны даже шут­ки, зна­че­ние кото­рых для речи осо­бен­но вели­ко. Есть два рода шуток — насмеш­ли­вость и остро­ты. Ора­тор будет вла­деть обо­и­ми, при­ме­няя пер­вый в каком-нибудь изящ­ном повест­во­ва­нии, а вто­рой — для смеш­ных выпа­дов и кол­ко­стей: эти послед­ние быва­ют раз­но­об­раз­ны, но сей­час не об этом речь. (88) Одна­ко напо­ми­на­ем, что ора­тор дол­жен при­бе­гать к смеш­но­му не слиш­ком часто, как шут, не бес­стыд­но, как мим, не злост­но, как наг­лец, не про­тив несча­стия, как черст­вый чело­век, не про­тив пре­ступ­ле­ния, где смех дол­жен усту­пить место нена­ви­сти, и нако­нец не враз­рез со сво­им харак­те­ром, с харак­те­ром судей или обсто­я­тельств, — все это отно­сит­ся к обла­сти неумест­но­го. (89) Он будет избе­гать так­же и шуток наду­ман­ных, не создан­ных тут же, а при­не­сен­ных из дому, пото­му что они обыч­но быва­ют холод­ны; он будет щадить друж­бу и досто­ин­ства, избе­гать непо­пра­ви­мых обид и разить толь­ко про­тив­ни­ков, но и то не все­гда, не всех и не вся­ким обра­зом. За эти­ми исклю­че­ни­я­ми, он будет таким масте­ром шут­ки и насмеш­ки, како­го я нико­гда не видел сре­ди этих новых атти­ков, хотя это бес­спор­но и в выс­шей сте­пе­ни свой­ствен­но аттич­но­сти.

(90) Вот каким пред­став­ля­ет­ся мне образ ора­то­ра про­сто­го, но вели­ко­го, и при­том чисто­кров­но­го атти­ка: ведь все, что есть в речи здо­ро­во­го и ост­ро­ум­но­го, свой­ствен­но атти­кам. Прав­да, не все они отли­ча­лись насмеш­ли­во­стью: ее мно­го у Лисия и у Гипе­ри­да, боль­ше всех ею сла­вит­ся Демад, у Демо­сфе­на же ее мень­ше; тем не менее, ни в ком я не вижу боль­ше­го изя­ще­ства. Одна­ко Демо­сфен пред­по­чи­тал остро­там насмеш­ли­вость, ибо пер­вые тре­бу­ют сме­ло­го даро­ва­ния, вто­рое — боль­ше­го искус­ства.

[Уме­рен­ный род.] (91) Есть так­же иной род крас­но­ре­чия, обиль­нее и силь­нее, чем тот низ­кий, о кото­ром гово­ри­лось, но скром­нее, чем высо­чай­ший, о кото­ром еще будет гово­рить­ся. В этом роде мень­ше все­го напря­жен­но­сти, но, пожа­луй, боль­ше все­го сла­до­сти. Он пол­нее, чем пер­вый, обна­жен­ный, но скром­нее, чем тре­тий, пыш­ный и бога­тый. 27. (92) Ему при­ли­че­ству­ют все укра­ше­ния сло­га, и в этом обра­зе речи боль­ше все­го сла­до­сти. В нем име­ли успех мно­гие из гре­ков, но всех пре­взо­шел, на мой взгляд, Демет­рий Фалер­ский, речь кото­ро­го течет спо­кой­но и сдер­жан­но, но при этом бле­щет, слов­но звез­да­ми, пере­нос­ны­ми и заме­нен­ны­ми выра­же­ни­я­ми.

Под пере­нос­ны­ми выра­же­ни­я­ми (мета­фо­ра­ми) я имею в виду, как и все вре­мя до сих пор, такие выра­же­ния, кото­рые пере­но­сят­ся с дру­го­го пред­ме­та по сход­ству, или ради при­ят­но­сти, или по необ­хо­ди­мо­сти; под заме­нен­ны­ми (мето­ни­ми­я­ми) — такие, в кото­рых вме­сто насто­я­ще­го сло­ва под­став­ля­ет­ся дру­гое в том же зна­че­нии, заим­ство­ван­ное от како­го-нибудь смеж­но­го пред­ме­та. (93) Так, одним спо­со­бом пере­не­се­ния вос­поль­зо­вал­ся Энний, ска­зав «сиро­та опло­та и гра­да»; дру­гим — [если бы он под­ра­зу­ме­вал под опло­том роди­ну; а так­же] в сти­хе «Афри­ка содрог­ну­лась вдруг от страш­но­го гула», [поста­вив «Афри­ку» вме­сто «афров»]. Рито­ры назы­ва­ют это гипалла­гой, ибо сло­ва здесь как бы под­ме­ня­ют­ся сло­ва­ми, грам­ма­ти­ки — мето­ни­ми­ей, ибо наиме­но­ва­ния пере­но­сят­ся. (94) Ари­сто­тель, одна­ко, и это при­чис­ля­ет к пере­нос­ным зна­че­ни­ям, вме­сте с дру­гим отступ­ле­ни­ем от обыч­но­го упо­треб­ле­ния — так назы­ва­е­мой катахре­сой: напри­мер, когда о сла­бой душе мы гово­рим «мел­кая душа», упо­треб­ляя близ­кие по смыс­лу сло­ва, если тако­вы тре­бо­ва­ния при­ят­но­сти или умест­но­сти. Когда же сле­ду­ет под­ряд мно­го мета­фор, то речь явно ста­но­вит­ся ино­ска­за­тель­ной: поэто­му гре­ки и назы­ва­ют такой при­ем «алле­го­рия» — наиме­но­ва­ние это спра­вед­ли­вое, но по суще­ству вер­нее посту­па­ет [Ари­сто­тель], кото­рый все это назы­ва­ет мета­фо­ра­ми. У Фалер­ско­го этот при­ем очень част и очень кра­сив; но хотя мета­фо­ры у него мно­го­чис­лен­ны, мето­ни­мий у него не слиш­ком мно­го.

(95) В этом же роде речи — имен­но, в уме­рен­ном и сдер­жан­ном — умест­ны любые укра­ше­ния слов и даже мно­гие укра­ше­ния мыс­лей. При помо­щи таких речей раз­вер­ты­ва­ют­ся про­стран­ные и уче­ные рас­суж­де­ния и раз­ви­ва­ют­ся общие места, не тре­бу­ю­щие напря­же­ния. К чему дол­го гово­рить? такие ора­то­ры выхо­дят едва ли не из фило­соф­ских школ, и если рядом с ними не сто­ит для срав­не­ния иной, силь­ней­ший ора­тор, они сами слу­жат себе похва­лой. (96) Итак, это при­ят­ный, цве­ти­стый род речи, раз­но­об­раз­ный и отде­лан­ный: все сло­ва и все мыс­ли спле­та­ют в нем свои кра­со­ты. Весь он вытек на форум из кла­де­зей софи­стов, но, встре­тив пре­зре­ние про­сто­го и сопро­тив­ле­ние важ­но­го рода ора­то­ров, занял то про­ме­жу­точ­ное место, кото­рое я опи­сал.

[Высо­кий род.] 28. (97) Тре­тий род речи — высо­кий, бога­тый, важ­ный, пыш­ный и, бес­спор­но, обла­да­ю­щий наи­боль­шей мощью. Это его слог сво­ей пыш­но­стью и богат­ством заста­вил вос­хи­щен­ные наро­ды при­знать вели­кую силу крас­но­ре­чия в государ­ствен­ных делах — того крас­но­ре­чия, кото­рое несет­ся стре­ми­тель­но и шум­но, кото­рым все вос­тор­га­ют­ся, кото­ро­му дивят­ся, кото­ро­му не сме­ют под­ра­жать. Такое крас­но­ре­чие спо­соб­но вол­но­вать души и вну­шать жела­е­мое настро­е­ние: оно то вры­ва­ет­ся, то вкра­ды­ва­ет­ся в серд­ца, сеет новые убеж­де­ния, выкор­че­вы­ва­ет ста­рые.

(98) Но меж­ду этим крас­но­ре­чи­ем и преды­ду­щи­ми есть огром­ная раз­ни­ца. Кто ста­ра­ет­ся овла­деть про­стым и рез­ким родом, чтобы гово­рить уме­ло и искус­но, не помыш­ляя о выс­шем, тот, достиг­нув это­го, будет вели­ким ора­то­ром, хотя и не вели­чай­шим: ему почти не при­дет­ся сту­пать на скольз­кий путь, и, раз встав на ноги, он нико­гда не упа­дет. Ора­тор сред­не­го рода, кото­рый я назы­ваю уме­рен­ным и сдер­жан­ным, будучи доста­точ­но изощ­рен в сво­ем искус­стве, не испу­га­ет­ся сомни­тель­ных и невер­ных пово­ро­тов речи, и если даже он не добьет­ся успе­ха, как неред­ко слу­ча­ет­ся, опас­ность для него все же неве­ли­ка — ему не при­дет­ся падать с боль­шой высо­ты.

(99) А наш ора­тор, кото­ро­го мы счи­та­ем самым луч­шим, важ­ный, ост­рый, пыл­кий, даже если он толь­ко для это­го рода рож­ден, толь­ко в нем упраж­нял­ся, толь­ко его изу­чал, — все же он будет заслу­жи­вать глу­бо­ко­го пре­зре­ния, если не суме­ет уме­рить свое богат­ство сред­ства­ми двух дру­гих родов. Дей­стви­тель­но, про­стой ора­тор, если он гово­рит опыт­но и тон­ко, будет казать­ся муд­рым, уме­рен­ный — при­ят­ным, а этот, бога­тей­ший, если ниче­го боль­ше у него нет, вряд ли даже пока­жет­ся здо­ро­вым. Кто не может гово­рить спо­кой­но, мяг­ко, раз­дель­но, опре­де­лен­но, чет­ко, ост­ро­ум­но, когда имен­но такой раз­ра­бот­ки тре­бу­ет речь в целом или в какой-нибудь отдель­ной части, — тот, обра­тя свой пла­мень к непод­го­тов­лен­но­му слу­ху, пока­жет­ся бес­но­ва­тым сре­ди здо­ро­вых и чуть ли не вак­хан­том, хмель­ным сре­ди трез­вых.

[Ора­тор дол­жен вла­деть все­ми тре­мя сти­ля­ми речи.] (100) Итак, Брут, мы нашли того, кого иска­ли, хотя и мыс­лен­но: а если бы я еще и мог схва­тить его рука­ми, то даже всем сво­им крас­но­ре­чи­ем не убе­дил бы он меня выпу­стить его. 29. Все же несо­мнен­но мы нашли того крас­но­ре­чи­во­го ора­то­ра, кото­ро­го нико­гда не видел Анто­ний. Кто же он такой? Ска­жу вкрат­це и потом изъ­яс­ню подроб­нее. Это — такой ора­тор, кото­рый уме­ет гово­рить о низ­ком про­сто, о высо­ком важ­но и о сред­нем уме­рен­но.

(101) Ты ска­жешь: «Тако­го нико­гда не быва­ло». Пусть не быва­ло. Я рас­суж­даю не о том, что видел, а о том, что меч­таю уви­деть: напо­ми­наю, что я гово­рил о пла­то­нов­ском обра­зе и обли­ке, кото­ро­го мы хотя и не видим, но можем познать душой. Ибо не чело­ве­ка я ищу крас­но­ре­чи­во­го, не то, что непроч­но и смерт­но, а толь­ко то самое, что дела­ет сво­е­го обла­да­те­ля крас­но­ре­чи­вым, — а это и есть не что иное, как само крас­но­ре­чие, кото­рое, одна­ко, мож­но уви­деть лишь духов­ны­ми оча­ми.

Ска­жем еще раз: это будет такой ора­тор, кото­рый о малом смо­жет гово­рить скром­но, о сред­нем уме­рен­но, о вели­ком важ­но. (102) Вся моя речь за Цеци­ну была посвя­ще­на сло­вам интер­дик­та: мы разъ­яс­ня­ли скры­тый смысл опре­де­ле­ни­я­ми, ссы­ла­лись на граж­дан­ское пра­во, уточ­ня­ли дву­смыс­лен­ные выра­же­ния. По пово­ду Мани­ли­е­ва зако­на мне нуж­но было вос­хва­лять Пом­пея: сред­ства для вос­хва­ле­ния дала нам уме­рен­ная речь. Дело Раби­рия дава­ло мне пол­ное пра­во кос­нуть­ся вели­чия рим­ско­го наро­да: поэто­му здесь мы дали пол­ную волю раз­ли­вать­ся наше­му пла­ме­ни. (103) Но ино­гда это нуж­но сме­ши­вать и раз­но­об­ра­зить. Како­го рода крас­но­ре­чия нель­зя най­ти в семи кни­гах моих обви­не­ний? в речи за Габи­та? за Кор­не­лия? во мно­гих наших защи­ти­тель­ных речах? Я подо­брал бы и при­ме­ры, если бы не пола­гал, что они доста­точ­но извест­ны или что жела­ю­щие могут сами их подо­брать. Ни в одном роде нет тако­го ора­тор­ско­го досто­ин­ства, кото­ро­го бы не было в наших речах, пусть не в совер­шен­ном виде, но хотя бы в виде попыт­ки или наброс­ка. (104) Если мы и не дости­га­ем цели, то, по край­ней мере, мы видим, к какой цели сле­ду­ет стре­мить­ся.

Но сей­час раз­го­вор не о нас, а о нашем пред­ме­те: а здесь мы очень дале­ки от того, чтобы вос­хи­щать­ся сво­и­ми тво­ре­ни­я­ми. Ведь мы настоль­ко стро­ги и тре­бо­ва­тель­ны, что сам Демо­сфен для нас не совер­шен­ство: хотя он един­ствен­ный воз­вы­ша­ет­ся над все­ми во вся­ком роде речи, все же и он не все­гда удо­вле­тво­ря­ет наш слух — вот како­ва жад­ность и нена­сыт­ность это­го слу­ха, чьи тре­бо­ва­ния под­час пре­вы­ша­ют вся­кие меры и гра­ни­цы! 30. (105) А ты в быт­ность свою в Афи­нах вни­ма­тель­ней­шим обра­зом изу­чил все­го это­го ора­то­ра под руко­вод­ством Пам­ме­на, его рев­ност­но­го почи­та­те­ля, да и теперь не выпус­ка­ешь его из рук. Несмот­ря на это, ты чита­ешь и наши сочи­не­ния, так что тебе ясно вид­но: он мно­гое совер­шил, я на мно­гое посяг­нул, он умел вся­кий раз гово­рить так, как это­го тре­бо­ва­ло дело, я же толь­ко стре­мил­ся к это­му. Но он был вели­кий ора­тор, насле­до­вал вели­ким и был совре­мен­ни­ком вели­чай­ших ора­то­ров! И мы бы совер­ши­ли вели­кое, если бы мог­ли достиг­нуть сво­ей цели в горо­де, где, по сло­вам Анто­ния, ни разу не слы­ха­ли крас­но­ре­чи­во­го чело­ве­ка. (106) А если Анто­ний не нахо­дил крас­но­ре­чия ни в Крас­се, ни в самом себе, то и подав­но не при­знал бы крас­но­ре­чи­вы­ми ни Кот­ту, ни Суль­пи­ция, ни Гор­тен­зия, ибо у Кот­ты не было высо­ко­сти, у Суль­пи­ция мяг­ко­сти, у Гор­тен­зия слиш­ком мало важ­но­сти; их пред­ше­ствен­ни­ки (я имею в виду Крас­са и Анто­ния) в боль­шей сте­пе­ни вла­де­ли все­ми рода­ми речи.

Итак, мы обре­ли слух наших сограж­дан, изго­ло­дав­ший­ся по крас­но­ре­чию столь мно­го­об­раз­но­му, объ­ем­лю­ще­му все роды в рав­ной мере, и мы впер­вые, како­вы бы мы ни были, как бы сла­ба ни была наша речь, воз­бу­ди­ли в них неска­зан­ную страсть к подоб­но­му крас­но­ре­чию. (107) Под какие руко­плес­ка­ния гово­ри­ли мы в юно­сти о каре отце­убий­цам, пока, спу­стя немно­го, не почув­ство­ва­ли в этой пыл­ко­сти изли­ше­ства: «Какое досто­я­ние может быть более общим, чем воз­дух для живых, зем­ля для мерт­вых, море для плов­ца, берег для выбро­шен­но­го морем? А они, пока в силах, живут — и не могут впи­вать небес­ный воз­дух, уми­ра­ют — и кости их не кос­нут­ся зем­ли, носят­ся в вол­нах — и вла­га их не омо­ет, нако­нец, их выбра­сы­ва­ет на берег — но даже сре­ди скал нет покоя мерт­во­му» и т. д.: все это достой­но юно­ши, в кото­ром хва­лят не заслу­ги и зре­лость, а надеж­ды и обе­ща­ния. В том же духе и это, уже более зре­лое вос­кли­ца­ние: «жена зятю, маче­ха сыну, сопер­ни­ца доче­ри!». (108) Но не толь­ко таков был наш пыл, и не толь­ко так гово­ри­ли мы. Даже в нашем юно­ше­ском мно­го­сло­вии мно­гое было про­стым, а иное — и более лег­ким, как, напри­мер, в речах за Габи­та, за Кор­не­лия и за мно­гих дру­гих. Ведь ни один ора­тор, даже в досу­жей Гре­ции, не напи­сал так мно­го, как напи­са­ли мы: и в этих наших сочи­не­ни­ях есть то самое раз­но­об­ра­зие, кото­рое я обос­но­вы­ваю.

31. (109) Если мож­но про­стить Гоме­ру, Эннию и осталь­ным поэтам, осо­бен­но же тра­ги­кам, что у них не вез­де оди­на­ко­ва напря­жен­ность, что они часто меня­ют тон и даже снис­хо­дят до обы­ден­но­го раз­го­вор­но­го сло­га, то неуже­ли я не имею пра­ва отсту­пить от этой высо­чай­шей напря­жен­но­сти? Но зачем я гово­рю о поэтах с их боже­ствен­ным даром? Мы вида­ли акте­ров, кото­рых никто не мог пре­взой­ти в их искус­стве: и не толь­ко каж­дый из них был пре­вос­хо­ден в раз­лич­ней­ших ролях сво­е­го жан­ра, но даже — мы это виде­ли — коми­че­ский актер высту­пал в тра­ге­ди­ях, а тра­ги­че­ский — в коме­ди­ях, и оба име­ли успех. Отче­го же и мне не стре­мить­ся к тому же?

(110) Гово­ря о себе, я гово­рю о тебе, Брут: прав­да, я уже дав­но сде­лал то, что сле­до­ва­ло сде­лать; но раз­ве ты оди­на­ко­во пове­дешь все дела? раз­ве отверг­нешь какой-нибудь род про­цес­сов? раз­ве в одном и том же про­цес­се ты будешь посто­ян­но и без изме­не­ний выдер­жи­вать одно и то же настро­е­ние? Сам Демо­сфен, кото­ро­го, я уве­рен, ты любишь — ведь я видел недав­но у тебя на Туску­лан­ской вил­ле его брон­зо­вое изва­я­ние сре­ди изоб­ра­же­ний тво­их соб­ствен­ных и тво­их пред­ков, — сам Демо­сфен нисколь­ко не усту­пал в про­сто­те — Лисию, в изя­ще­стве и ост­ро­умии — Гипе­ри­ду, в глад­ко­сти и блес­ке слов — Эсхи­ну. (111) У него мно­го речей, про­стых с нача­ла до кон­ца, как про­тив Леп­ти­на; мно­го важ­ных с нача­ла до кон­ца, как неко­то­рые Филип­пи­ки; мно­го пере­мен­ных, как про­тив Эсхи­на о пре­ступ­ном посоль­стве и как про­тив него же по делу Кте­си­фон­та. При жела­нии он обра­ща­ет­ся и к сред­не­му роду, и когда отсту­па­ет от важ­но­сти, то обыч­но при­бе­га­ет к нему. Одна­ко боль­ше все­го шума он воз­буж­да­ет и боль­ше все­го впе­чат­ле­ния про­из­во­дит, когда поль­зу­ет­ся при­е­ма­ми важ­но­го рода.

(112) Но оста­вим его на вре­мя: ведь мы изу­ча­ем не чело­ве­ка, а общий вопрос. Мы хотим изъ­яс­нить при­ро­ду и сущ­ность само­го пред­ме­та, то есть крас­но­ре­чия, памя­туя, одна­ко, что наша цель, как уже было ска­за­но, совсем не в том, чтобы давать пред­пи­са­ния: ско­рее мы поста­ра­ем­ся явить­ся не учи­те­ля­ми, а цени­те­ля­ми. Если мы при этом часто вда­ем­ся в дале­кие отступ­ле­ния, то лишь пото­му, что эту кни­гу будешь читать не ты один, кото­ро­му все это гораз­до луч­ше извест­но, чем нам, мни­мым настав­ни­кам: она неми­ну­е­мо полу­чит широ­кое рас­про­стра­не­ние, если не бла­го­да­ря моим заслу­гам, то бла­го­да­ря тво­е­му име­ни.

[Ора­тор дол­жен обла­дать фило­соф­ским и науч­ным обра­зо­ва­ни­ем.] 32. (113) Итак, я пола­гаю, что совер­шен­ный ора­тор дол­жен не толь­ко вла­деть свой­ствен­ным ему искус­ством широ­ко и про­стран­но гово­рить, но так­же обла­дать позна­ни­я­ми в близ­кой и как бы смеж­ной с этим нау­ке диа­лек­ти­ков. Хоть и кажет­ся, что одно дело речь, а дру­гое спор, и что дер­жать речь и вести спор вещи раз­ные, — одна­ко суть и в том и в дру­гом слу­чае одна, а имен­но — рас­суж­де­ние. Нау­ка о раз­би­ра­тель­стве и спо­ре — область диа­лек­ти­ков, нау­ка же о речи и ее укра­ше­ни­ях — область ора­то­ров. Зна­ме­ни­тый Зенон, от кото­ро­го пошло уче­ние сто­и­ков, часто пока­зы­вал раз­ли­чие меж­ду эти­ми нау­ка­ми одним дви­же­ни­ем руки: сжи­мая паль­цы в кулак, он гово­рил, что тако­ва диа­лек­ти­ка, а рас­кры­вая руку и раз­дви­гая паль­цы — что такую ладонь напо­ми­на­ет крас­но­ре­чие. (114) А еще до него Ари­сто­тель ска­зал в нача­ле сво­ей Рито­ри­ки, что эта нау­ка пред­став­ля­ет как бы парал­лель диа­лек­ти­ке, и они отли­ча­ют­ся друг от дру­га толь­ко тем, что искус­ство речи тре­бу­ет боль­шей широ­ты, искус­ство спо­ра — боль­шей сжа­то­сти.

Итак, я хочу, чтобы наш совер­шен­ный ора­тор знал искус­ство спо­ра в той мере, в какой оно полез­но для искус­ства речи. В этой обла­сти суще­ству­ют два направ­ле­ния, о кото­рых ты, осно­ва­тель­но зани­ма­ясь эти­ми нау­ка­ми, конеч­но, зна­ешь. Имен­но, и сам Ари­сто­тель сооб­щил нема­ло настав­ле­ний об искус­стве рас­суж­дать, и после него так назы­ва­е­мые диа­лек­ти­ки откры­ли мно­го тон­ко­стей. (115) Поэто­му я пола­гаю, что тот, кого вле­чет сла­ва крас­но­ре­чия, не оста­нет­ся в этих вопро­сах невеж­дою, но про­све­тит себя или уче­ни­ем древ­них, или же уче­ни­ем Хри­сип­па. Преж­де все­го он позна­ет зна­че­ние, при­ро­ду и раз­ря­ды слов про­стых и свя­зан­ных; затем, что каки­ми спо­со­ба­ми гово­рит­ся; как раз­ли­чить истин­ное и лож­ное; что из чего про­ис­хо­дит; что чему соот­вет­ству­ет или про­ти­во­по­ла­га­ет­ся; и так как обыч­но в сло­вах быва­ет мно­го неяс­но­го, то каким обра­зом сле­ду­ет это рас­крыть при раз­де­ле­нии. Такие слу­чаи встре­ча­ют­ся часто, так что ора­тор дол­жен вла­деть все­ми эти­ми зна­ни­я­ми; но так как сами по себе они слиш­ком гру­бы, то он дол­жен раз­ви­вать их с неко­то­рым ора­тор­ским блес­ком.

33. (116) Напри­мер, во всем, что мы изу­ча­ем разум­но и после­до­ва­тель­но, необ­хо­ди­мо преж­де все­го уста­но­вить, что чем явля­ет­ся: ибо если меж­ду сто­ро­на­ми нет согла­сия насчет пред­ме­та спо­ра, то невоз­мож­но ни пра­виль­но рас­суж­дать, ни прий­ти к како­му-либо выво­ду. Сле­до­ва­тель­но, часто при­дет­ся изла­гать сло­ва­ми наши пред­став­ле­ния о вся­ком пред­ме­те и рас­кры­вать опре­де­ле­ни­я­ми скры­тое в пред­ме­те поня­тие: ведь имен­но опре­де­ле­ние спо­соб­но коро­че все­го пока­зать, чем явля­ет­ся пред­мет речи. Далее, как тебе извест­но, объ­яс­нив общий род каж­до­го дела, надо взгля­нуть, како­вы виды или части это­го рода, и в соот­вет­ствии с этим рас­пре­де­лить всю речь.

(117) Ста­ло быть, и тот, в ком мы хотим уви­деть крас­но­ре­чие, будет спо­со­бен давать опре­де­ле­ния пред­ме­там, и при этом не так крат­ко и сжа­то, как обыч­но дела­ет­ся в уче­ных спо­рах, но более раз­вер­ну­то, обиль­но и при­ме­ни­тель­но к общим мне­ни­ям и к пони­ма­нию наро­да; а если пред­мет того потре­бу­ет, он будет рас­чле­нять и раз­де­лять родо­вое поня­тие на извест­ные видо­вые, ниче­го не упус­кая и не допус­кая ниче­го лиш­не­го. Но в каких слу­ча­ях это делать и каким обра­зом, — об этом сей­час гово­рить не вре­мя, пото­му что, как я уже ска­зал, я хочу быть не уче­ным, а кри­ти­ком.

(118) Он дол­жен быть воору­жен не толь­ко диа­лек­ти­кой: пусть он име­ет зна­ния и опыт во всех обла­стях фило­со­фии. В самом деле, ни о рели­гии, ни о смер­ти, ни о бла­го­че­стии, ни о люб­ви к оте­че­ству, ни о доб­рых и злых делах, ни о доб­ро­де­те­лях и поро­ках, ни об обя­зан­но­стях, ни о горе­сти, ни о радо­сти, ни о душев­ных вол­не­ни­ях и заблуж­де­ни­ях, — а все это попа­да­ет­ся в речах часто, но рас­смат­ри­ва­ет­ся слиш­ком сухо, — ни о чем, гово­рю я, без помо­щи назван­ной нау­ки он не смо­жет гово­рить и рас­суж­дать важ­но, высо­ко и бога­то.

34. (119) Сей­час я все еще гово­рю о мате­ри­а­ле речи, а не о самом харак­те­ре выра­же­ния. Дей­стви­тель­но, преж­де все­го нуж­но, чтобы пред­мет, о кото­ром гово­рит ора­тор, был досто­ин иску­шен­но­го слу­ха, и лишь затем ора­тор дол­жен обду­мать, как и каки­ми сло­ва­ми о нем ска­зать. Я хочу, чтобы он был зна­ком даже с уче­ни­я­ми физи­ков, как Пери­кл, о кото­ром я гово­рил, ибо это при­даст ему вели­чия и воз­вы­шен­но­сти: в самом деле, если он будет пере­хо­дить от небес­ных пред­ме­тов к чело­ве­че­ским, все его сло­ва и чув­ства ста­нут воз­вы­шен­нее и вели­ко­леп­нее.

(120) Одна­ко, познав дела боже­ствен­ные, он не дол­жен пре­не­бречь и дела­ми чело­ве­че­ски­ми. Пусть он вла­де­ет зна­ни­я­ми о граж­дан­ском пра­ве, кото­рых так мало в наши дни в судеб­ных речах: ибо что может быть постыд­нее, чем брать­ся за защи­ти­тель­ную речь в пре­ни­ях о зако­нах и пра­ве, когда ты не зна­ешь ни того, ни дру­го­го?

Пусть он изу­чит так­же после­до­ва­тель­ность памят­ных собы­тий ста­ри­ны, преж­де все­го, разу­ме­ет­ся, в нашем госу­дар­стве, но так­же и у дру­гих дер­жав­ных наро­дов и зна­ме­ни­тых царей. Эту рабо­ту облег­чил нам труд наше­го Атти­ка, кото­рый собрал в одной кни­ге память о семи сто­ле­ти­ях, соблю­дая и отме­чая хро­но­ло­гию и не про­пу­стив ниче­го заме­ча­тель­но­го. Не знать, что слу­чи­лось до тво­е­го рож­де­ния — зна­чит все­гда оста­вать­ся ребен­ком. В самом деле, что такое жизнь чело­ве­ка, если память о древ­них собы­ти­ях не свя­зы­ва­ет ее с жиз­нью наших пред­ков? А упо­ми­на­ния о древ­но­сти и почерп­ну­тые отту­да при­ме­ры при­да­дут речи не толь­ко необык­но­вен­ную сла­дость, но и досто­ин­ство и убе­ди­тель­ность.

[Ора­тор дол­жен вла­деть рито­ри­че­ской тех­ни­кой.] (121) После такой под­го­тов­ки при­сту­пит он к судеб­ным делам и преж­де все­го уста­но­вит, како­го рода эти дела. Ведь для него не будет тай­ной, что во вся­ком сомни­тель­ном деле могут оспа­ри­вать­ся либо фак­ты, либо сло­ва Если фак­ты, то рас­смат­ри­ва­ет­ся, так ли это было, спра­вед­ли­во ли это было и как это сле­ду­ет опре­де­лить; если сло­ва, то рас­смат­ри­ва­ет­ся или дву­смыс­лен­ность, или про­ти­во­ре­чи­вость. Так, когда мысль выра­жа­ет одно, а сло­ва — дру­гое, это будет одним из слу­ча­ев дву­смыс­лен­но­сти: так быва­ет, если ока­зы­ва­ет­ся про­пу­ще­но сло­во, и весь смысл ста­но­вит­ся дво­я­ким, что и явля­ет­ся при­зна­ком дву­смыс­лен­но­сти. 35. (122) А посколь­ку судеб­ные дела столь нераз­но­об­раз­ны, постоль­ку нераз­но­об­раз­ны и пред­пи­са­ния насчет дово­дов. Соглас­но тра­ди­ции, они раз­ви­ва­ют­ся на осно­ва­нии «мест» дво­я­ко­го рода: одни из самих фак­тов, дру­гие со сто­ро­ны.

Таким обра­зом, толь­ко раз­ра­бот­ка пред­ме­та дела­ет речь вос­хи­ти­тель­ной: ведь познать самые пред­ме­ты совсем нетруд­но. Что же, сле­до­ва­тель­но, явля­ет­ся досто­я­ни­ем искус­ства? Создать вступ­ле­ние к речи, чтобы при­влечь слу­ша­те­ля, воз­бу­дить его вни­ма­ние и под­го­то­вить его к сво­им поуче­ни­ям; изло­жить дело крат­ко и ясно, чтобы все в нем было понят­но; обос­но­вать свою точ­ку зре­ния и опро­верг­нуть про­тив­ную и сде­лать это не бес­по­ря­доч­но, а при помо­щи тако­го постро­е­ния отдель­ных дово­дов, чтобы общие след­ствия выте­ка­ли и из част­ных дока­за­тельств; нако­нец, замкнуть это все вос­пла­ме­ня­ю­щим или успо­ка­и­ва­ю­щим заклю­че­ни­ем.

Каким обра­зом раз­ра­ба­ты­вать эти отдель­ные части — об этом здесь труд­но ска­зать, так как не все­гда они раз­ра­ба­ты­ва­ют­ся оди­на­ко­во. (123) Но я ищу не того, кого мож­но учить, а того, кого долж­но хва­лить; а хва­лить я буду преж­де все­го того, кто раз­ли­чит, что где умест­но. Имен­но эта муд­рость и нуж­на чело­ве­ку крас­но­ре­чи­во­му, чтобы он мог быть пове­ли­те­лем обсто­я­тельств и лиц. Ибо я пола­гаю, что не все­гда, не при всех, не про­тив вся­ко­го, не за вся­ко­го и не со вся­ким сле­ду­ет гово­рить оди­на­ко­во. 36. Поэто­му крас­но­ре­чи­вым будет тот, кто суме­ет при­ме­нить­ся в сво­ей речи ко все­му, что ока­жет­ся умест­ным. Уста­но­вив это, он ска­жет, что при­дет­ся гово­рить, таким обра­зом, чтобы соч­ное не ока­за­лось сухим, вели­кое — мел­ким и наобо­рот, и речь его будет соот­вет­ство­вать и при­ли­че­ство­вать пред­ме­там. (124) Нача­ло — сдер­жан­ное, пока еще не вос­пла­ме­нен­ное высо­ки­ми сло­ва­ми, но бога­тое ост­ры­ми мыс­ля­ми, направ­лен­ны­ми во вред про­тив­ной сто­роне или в защи­ту сво­ей. Повест­во­ва­ние — прав­до­по­доб­ное, изло­жен­ное ясно, речью не исто­ри­че­ской, а близ­кой к обы­ден­ной. Далее, если дело про­стое, то и связь дово­дов будет про­стая как в утвер­жде­ни­ях, так и в опро­вер­же­ни­ях; и она будет выдер­жа­на так, чтобы речь была на той же высо­те, что и пред­мет речи.

(125) Если же дело слу­чит­ся такое, что в нем мож­но раз­вер­нуть всю мощь крас­но­ре­чия, тогда ора­тор разо­льет­ся шире, тогда и будет он власт­во­вать и пра­вить душа­ми, настра­и­вая их, как ему угод­но, то есть, как того потре­бу­ют сущ­ность дела и обсто­я­тель­ства.

[Общий вопрос и ампли­фи­ка­ция.] Все вос­хи­ти­тель­ные укра­ше­ния, бла­го­да­ря кото­рым крас­но­ре­чие дости­га­ет тако­го вели­чия, быва­ют дво­я­ко­го рода. Конеч­но, любое сред­ство речи долж­но заслу­жи­вать похвал, и нель­зя упус­кать ни еди­но­го важ­но­го или изящ­но­го сло­ва, но есть два самых бли­ста­тель­ных и как бы самых дей­ствен­ных сред­ства: одно из них я усмат­ри­ваю в раз­бо­ре вопро­са обще­го рода — как я уже ска­зал, гре­ки его назы­ва­ют θέσις, — а дру­гое — в рас­про­стра­не­нии и раз­вер­ты­ва­нии темы — это гре­ки назы­ва­ют αὔξησις. (126) Это рас­про­стра­не­ние долж­но рав­но­мер­но рас­те­кать­ся в речи по всем жилам, но боль­ше все­го оно будет выде­лять­ся в общих местах. Общи­ми эти места назы­ва­ют­ся отто­го, что по види­мо­сти они могут при­над­ле­жать мно­гим делам, на самом же деле долж­ны свя­зы­вать­ся с каж­дым из них в отдель­но­сти. Та часть речи, в кото­рой гово­рит­ся о вопро­сах обще­го рода, часто содер­жит в себе и все содер­жа­ние дела. О чем бы ни шел спор в пре­ни­ях — гре­ки назы­ва­ют этот пред­мет спо­ра κρινόμενον, — о нем луч­ше все­го гово­рить так, чтобы перей­ти к неогра­ни­чен­но­му пред­ме­ту и гово­рить об общем роде. Исклю­че­ни­я­ми явля­ют­ся те слу­чаи, когда оспа­ри­ва­ет­ся истин­ность фак­та, и для это­го обыч­но исполь­зу­ет­ся пред­по­ло­же­ние. (127) Гово­рить об этих вопро­сах сле­ду­ет с боль­шей силой, чем это дела­ют пери­па­те­ти­ки, — несмот­ря на то, что их при­е­мы изящ­ны и уста­нов­ле­ны еще самим Ари­сто­те­лем; а при­ме­няя общие сооб­ра­же­ния к част­но­му слу­чаю, сле­ду­ет уже здесь о под­за­щит­ном гово­рить мяг­ко, а о про­тив­ни­ке суро­во. Если речь поль­зу­ет­ся рас­про­стра­не­ни­ем и сокра­ще­ни­ем темы — про­тив нее ничто не в силах усто­ять. Обра­щать­ся к этим сред­ствам сле­ду­ет и в ходе самих дово­дов, когда пред­став­ля­ет­ся слу­чай к раз­вер­ты­ва­нию или сокра­ще­нию «мест», и почти без огра­ни­че­ний — в заклю­че­нии.

[Этос и пафос] 37. (128) При этом есть два сред­ства, кото­рые, будучи хоро­шо раз­ра­бо­та­ны ора­то­ром, дела­ют его крас­но­ре­чие вос­хи­ти­тель­ным. Одно из них, назы­ва­е­мое у гре­ков ἠθικόν, слу­жит для изоб­ра­же­ния харак­те­ров, нра­вов и вся­ко­го жиз­нен­но­го состо­я­ния; дру­гое, назы­ва­е­мое у них παθητικόν, — для того, чтобы вол­но­вать и воз­му­щать души — ведь имен­но в этом состо­ит цар­ствен­ное могу­ще­ство речи. Пер­вое — мяг­кое, при­ят­ное — пред­на­зна­че­но воз­бу­дить сочув­ствие слу­ша­те­лей; вто­рое — мощ­ное, пла­мен­ное, стре­ми­тель­ное — при­зва­но вырвать побе­ду: когда оно несет­ся со всей силой, невоз­мож­но усто­ять перед ним.

(129) Имен­но бла­го­да­ря это­му я, ора­тор посред­ствен­ный (если не хуже), но все­гда дей­ство­вав­ший мощ­ным натис­ком, не раз сби­вал про­тив­ни­ка со всех пози­ций. Гор­тен­зий, вели­чай­ший ора­тор, защи­щая близ­ко­го чело­ве­ка, не смог отве­чать перед нами. Кати­ли­на, чело­век небы­ва­лой наг­ло­сти, оне­мел перед нашим обви­не­ни­ем в сена­те. Кури­он-стар­ший при­нял­ся было отве­чать нам по част­но­му делу боль­шой важ­но­сти, но вдруг сел на место, заяв­ляя, что его опо­и­ли, лишив памя­ти. (130) А что ска­зать о воз­буж­де­нии состра­да­ния? в этом у меня еще боль­ше опы­та, пото­му что если даже нас, защит­ни­ков, высту­па­ло несколь­ко, то все остав­ля­ли за мною заклю­че­ние, и мне при­хо­ди­лось пола­гать­ся не на даро­ва­ние, а на душев­ное сочув­ствие, чтоб создать впе­чат­ле­ние пре­вос­ход­ства. Все выра­же­ния чувств, каки­ми я рас­по­ла­гаю, — мне совест­но, что их так мало, — нахо­дят место в моих речах, даже если в писа­ном тек­сте отсут­ству­ет тот дух, бла­го­да­ря кото­ро­му при испол­не­нии они кажут­ся луч­ше, чем при чте­нии.

38. (131) Но не толь­ко состра­да­ни­ем слу­ча­ет­ся нам вол­но­вать серд­ца судей, хотя в стрем­ле­нии раз­жа­ло­бить мы дохо­ди­ли до того, что про­из­но­си­ли заклю­че­ние речи, дер­жа мла­ден­ца на руках, а в дру­гом слу­чае застав­ля­ли бла­го­род­но­го под­за­щит­но­го встать и, под­няв в воз­дух его малют­ку-сына, огла­ша­ли форум жало­ба­ми и сте­на­ни­я­ми. Ино­гда нуж­но добить­ся, чтобы судья почув­ство­вал и гнев, и успо­ко­е­ние, и нена­висть, и бла­го­склон­ность, и пре­зре­ние, и вос­торг, и отвра­ще­ние, и любовь, и жела­ние, и недо­воль­ство, и надеж­ду, и страх, и радость, и скорбь. Раз­но­об­раз­ные при­ме­ры суро­вых чувств мож­но най­ти в моем обви­не­нии, при­ме­ры мяг­ких — в моих защи­ти­тель­ных речах: (132) нет тако­го сред­ства воз­бу­дить или успо­ко­ить душу слу­ша­те­ля, како­го бы я ни испро­бо­вал. Я ска­зал бы, что достиг в этом совер­шен­ства, если бы мог дей­стви­тель­но так думать и если бы при этом не боял­ся пока­зать­ся занос­чи­вым. Но, как я уже ска­зал, не сила даро­ва­ния, а сила чув­ства вооду­шев­ля­ет меня и лиша­ет вла­сти над собой: нико­гда не удаст­ся вос­пла­ме­нить слу­ша­те­ля, если не подой­ти к нему с пла­мен­ной речью. Я бы при­вел при­ме­ры из сво­е­го опы­та, если бы ты и без того их не знал; при­вел бы дру­гие, латин­ские, если бы мог их най­ти, или гре­че­ские, если бы они были здесь умест­ны. Но таких при­ме­ров у Крас­са слиш­ком мало, да и те не в судеб­ных речах; их не най­ти ни у Анто­ния, ни у Кот­ты, ни у Суль­пи­ция; а Гор­тен­зий луч­ше гово­рил, чем писал. (133) Одна­ко если нет при­ме­ров, то мы можем хотя бы вооб­ра­зить такую мощь, какую мы ищем; если же мы вос­поль­зу­ем­ся при­ме­ром, и при­ме­ром испо­лин­ским, то возь­мем его из Демо­сфе­на, из того места в его речи за Кте­си­фон­та, где он начи­на­ет гово­рить о сво­их делах, сове­тах и заслу­гах перед госу­дар­ством: поис­ти­не, эта речь настоль­ко сов­па­да­ет с тем образ­цом, кото­рый запе­чат­лен в нашей душе, что не при­хо­дит­ся желать более совер­шен­но­го крас­но­ре­чия.

[Фигу­ры мыс­ли и сло­ва.] 39. (134) И вот мы подо­шли к само­му обли­ку речи — к тому, что назы­ва­ет­ся χαρακτήρ. Каким он дол­жен быть, мож­но понять из того, что было уже ска­за­но. Так, мы упо­ми­на­ли о кра­со­тах и отдель­ных слов и их соче­та­ний. В речи они долж­ны так изоби­ло­вать, чтобы ни одно сло­во, лишен­ное изя­ще­ства или важ­но­сти, не исхо­ди­ло из уст ора­то­ра. Осо­бен­но мно­го в ней долж­но быть пере­нос­ных выра­же­ний вся­ко­го рода, пото­му что они, сбли­жая два пред­ме­та, пере­но­сят вни­ма­ние с одно­го на дру­гой и обрат­но, при­во­дя мыс­ли слу­ша­те­ля в дви­же­ние; а такое быст­рое дви­же­ние разу­ма при­ят­но само по себе. И дру­гие кра­со­ты — те, кото­рые порож­да­ют­ся соче­та­ни­ем слов, — так­же нема­ло спо­соб­ству­ют пыш­но­сти речи. Подоб­но тому как о при­мет­ных укра­ше­ни­ях в бога­том убран­стве сце­ны или фору­ма гово­рит­ся, что они бро­са­ют­ся в гла­за, — не пото­му, что они одни созда­ют кра­со­ту, но пото­му что они при этом осо­бен­но выде­ля­ют­ся, — (135) так и эти обо­ро­ты слу­жат при­мет­ны­ми укра­ше­ни­я­ми речи. Они состо­ят в том, чтобы повто­рять и удва­и­вать сло­ва; или воз­вра­щать их в слег­ка изме­нен­ном виде; или начи­нать несколь­ко раз с одно­го и того же сло­ва, или кон­чать таким же обра­зом, или вме­сте и начи­нать и кон­чать; или добав­лять повто­ре­ние в нача­ле, или поме­щать его в кон­це; или два раза под­ряд упо­треб­лять одно и то же сло­во в раз­лич­ных зна­че­ни­ях; или закан­чи­вать ряды слов оди­на­ко­вы­ми паде­жа­ми или окон­ча­ни­я­ми; или соот­но­сить про­ти­во­по­лож­ное с про­ти­во­по­лож­ным; или, слов­но по сту­пе­ням, вос­хо­дить все выше; или, опу­стив сою­зы, мно­гое пере­чис­лять отры­ви­сто; или обой­ти что-нибудь мол­ча­ни­ем и ука­зать, поче­му; или испра­вить себя само­го в фор­ме упре­ка; или выра­зить вос­кли­ца­ни­ем удив­ле­ние или вопрос; или несколь­ко раз повто­рить одно и то же сло­во в раз­ных паде­жах.

(136) Одна­ко укра­ше­ния мыс­ли гораз­до важ­нее. Ими осо­бен­но часто поль­зо­вал­ся Демо­сфен: неко­то­рые даже счи­та­ют, что это и при­нес­ло его крас­но­ре­чию вели­чай­шую сла­ву. И впрямь, в его речах нет почти ни одно­го места, где бы мысль не скла­ды­ва­лась в ту или иную фигу­ру. Дей­стви­тель­но, что зна­чит вла­деть речью, как не при­да­вать бле­стя­щую внеш­ность всем или почти всем мыс­лям? Так как ты, слав­ный Брут, пре­крас­но это зна­ешь, то мне неза­чем при­во­дить наиме­но­ва­ния или при­ме­ры: доста­точ­но будет отме­тить источ­ник для них. 40. (137) Тот, кого мы ищем, гово­рить будет так, чтобы одно и то же содер­жа­ние повто­ря­лось в раз­лич­ной фор­ме; он будет оста­нав­ли­вать­ся на каком-нибудь одном пред­ме­те, задер­жи­вать­ся на какой-нибудь одной мыс­ли; он будет иной раз ума­лять что-нибудь, иной раз выстав­лять на смех; будет отсту­пать и откло­нять­ся мыс­лью от пред­ме­та; будет зара­нее сооб­щать, о чем он ска­жет; закон­чив мысль, под­ве­дет ей итог; будет сам себя при­зы­вать к делу; будет повто­рять ска­зан­ное; будет логи­че­ски заклю­чать дово­ды; будет тес­нить про­тив­ни­ка вопро­са­ми; будет слов­но сам себе отве­чать на постав­лен­ный вопрос; гово­ря одно, заста­вит пони­мать и чув­ство­вать про­ти­во­по­лож­ное; изоб­ра­зит сомне­ние, что и как ему ска­зать; раз­де­лит речь по частям; кое-что оста­вит в сто­роне, слов­но пре­не­бре­гая; зара­нее огра­дит­ся от воз­мож­ных напа­док; предъ­яв­лен­ное ему обви­не­ние обра­тит про­тив самих про­тив­ни­ков; (138) будет то и дело отно­сить­ся с рас­суж­де­ни­я­ми к пуб­ли­ке, а то и к про­тив­ни­ку; вве­дет опи­са­ния люд­ских речей и нра­вов; немые вещи заста­вит гово­рить; отвле­чет вни­ма­ние от пред­ме­та спо­ра; иной раз обра­тит­ся к шут­ке и насмеш­ке; зара­нее завла­де­ет дово­да­ми, кото­рые могут быть выстав­ле­ны про­тив него; вос­поль­зу­ет­ся упо­доб­ле­ни­я­ми, обра­тит­ся к при­ме­рам; раз­де­лит по частям дей­ствие меж­ду лица­ми; пере­би­ва­ю­щих обуз­да­ет; заявит, что кое о чем умал­чи­ва­ет; пре­ду­пре­дит, чего сле­ду­ет осте­ре­гать­ся; пове­дет речь с необыч­ной рез­ко­стью; пона­ча­лу даже раз­гне­ва­ет­ся; начнет попре­кать про­тив­ни­ка; будет про­сить про­ще­ния, умо­лять, загла­жи­вать вину; слег­ка отсту­пит от пла­на; будет желать, будет про­кли­нать, будет доби­вать­ся, чтобы при­сут­ству­ю­щие ста­ли его союз­ни­ка­ми.

(139) Он будет стре­мить­ся так­же и к дру­гим досто­ин­ствам речи: будет кра­ток, если пред­мет того тре­бу­ет; опи­сы­вая пред­мет, иной раз как бы пред­ста­вит его взо­ру; иной раз увле­чет­ся за пре­де­лы воз­мож­но­го; иной раз вло­жит в речь боль­ше зна­че­ния, чем выра­же­но в сло­вах; иной раз обна­ру­жит весе­лость, иной раз — под­ра­жа­ние жиз­ни и при­ро­де. Все вели­чие крас­но­ре­чия долж­но сиять в при­е­мах это­го рода: ты видишь, что их так мно­го, как дере­вьев в лесу.

[Отступ­ле­ние: к лицу ли государ­ствен­но­му дея­те­лю рас­суж­дать о крас­но­ре­чии?] 41. (140) Но все это не может достичь наме­чен­ной цели, если не полу­чит в сло­вах нуж­ное рас­по­ло­же­ние и как бы строй и связь. Видел я, что мне и об этом надо ска­зать по поряд­ку; но здесь, кро­ме все­го, о чем я уже гово­рил, еще более сму­ща­ли меня вот какие сооб­ра­же­ния. Мне слу­ча­лось встре­чать не толь­ко завист­ни­ков, каких вез­де пол­но, но даже поклон­ни­ков моих досто­инств, кото­рые счи­та­ли, что чело­ве­ку, чьи заслу­ги сенат с одоб­ре­ния рим­ско­го наро­да оце­нил так высо­ко, как ничьи дру­гие, не подо­ба­ет столь­ко зани­мать­ся в сво­их сочи­не­ни­ях тех­ни­кою речи.

Если бы я им толь­ко и воз­ра­зил, что не хочу отве­тить отка­зом на прось­бу Бру­та, уже было бы доста­точ­ным изви­не­ни­ем само мое жела­ние удо­вле­тво­рить чест­ную и спра­вед­ли­вую прось­бу чело­ве­ка выда­ю­ще­го­ся и мое­го бли­жай­ше­го дру­га. (141) Но если бы я даже и пообе­щал — о если бы это было мне по силам! — пре­по­дать уча­щим­ся пра­ви­ла речи и ука­зать пути, веду­щие к крас­но­ре­чию, какой спра­вед­ли­вый судья упрек­нул бы меня за это? Кто мог бы оспа­ри­вать, что пер­вое место в нашем госу­дар­стве в мир­ные и спо­кой­ные вре­ме­на зани­ма­ло крас­но­ре­чие, а зна­ние пра­ва — вто­рое? Ведь пер­вое дава­ло вли­я­ние, сла­ву, опо­ру, вто­рое же — толь­ко сред­ства к пре­сле­до­ва­нию и защи­те. И пра­во даже не раз при­бе­га­ло само к помо­щи крас­но­ре­чия, а если и всту­па­ло с ним в борь­бу, то с тру­дом защи­ща­ло и соб­ствен­ные гра­ни­цы и пре­де­лы.

(142) Отче­го же нау­ка пра­ва все­гда почи­та­лась пре­крас­ной, и дома зна­ме­ни­тых пра­во­ве­дов были пол­ны уче­ни­ков, тогда как чело­век, побуж­да­ю­щий моло­дежь к ора­тор­ско­му искус­ству или помо­га­ю­щий в этом, под­вер­гал­ся пори­ца­нию? Уж если искус­но гово­рить — это порок, то изго­ни­те вовсе крас­но­ре­чие из госу­дар­ства; если же оно не толь­ко укра­ша­ет сво­е­го обла­да­те­ля, а и слу­жит на бла­го все­му госу­дар­ству, то раз­ве позор­но учить­ся чест­но­му зна­нию? и если обла­дать крас­но­ре­чи­ем пре­крас­но, то раз­ве учить ему не слав­но?

42. (143) «Но одно — обще­при­ня­то, дру­гое — ново». — Согла­сен; но и тому и дру­го­му есть своя при­чи­на. Зна­то­ки пра­ва не уде­ля­ли для обу­че­ния осо­бо­го вре­ме­ни, а одновре­мен­но удо­вле­тво­ря­ли и тех, кто при­хо­дил к ним за уро­ком и за сове­том — ведь доста­точ­но слу­шать со сто­ро­ны их кон­суль­та­ции, чтобы выучить­ся пра­ву. Ора­то­ры же, у кото­рых дома все вре­мя было заня­то изу­че­ни­ем дел и под­го­тов­кой речей, на фору­ме — их про­из­не­се­ни­ем, а оста­ток дня посвя­щен отды­ху, раз­ве мог­ли отво­дить вре­мя обу­че­нию и настав­ле­нию? К тому же, дума­ет­ся мне, боль­шин­ство наших ора­то­ров едва ли не силь­нее даро­ва­ни­ем, неже­ли уче­но­стью, и поэто­му они луч­ше уме­ют гово­рить сами, чем учить дру­гих, тогда как я, пожа­луй, наобо­рот. — (144) «Но пре­по­да­вать — заня­тие недо­стой­ное». — Конеч­но, еже­ли пре­по­да­вать, как в шко­ле; но если давать сове­ты, поощ­рять, рас­спра­ши­вать, помо­гать, а то и читать и слу­шать вме­сте с уче­ни­ка­ми, и если этим мож­но их сде­лать луч­ше, то зачем отка­зы­вать­ся от пре­по­да­ва­ния? Или выучить сло­ва, каки­ми отре­ка­ют­ся от свя­тынь, — это достой­но (а это дей­стви­тель­но достой­но), а сло­ва, каки­ми мож­но сбе­речь и защи­тить самые свя­ты­ни, — недо­стой­но? — (145) «Но пра­во объ­яв­ля­ют сво­ей спе­ци­аль­но­стью даже те, кто его не зна­ют; а крас­но­ре­чие даже те, кто в нем иску­сен, ста­ра­ют­ся скры­вать, отто­го что на опыт­ных людей все смот­рят с ува­же­ни­ем, а на речи­стых — с подо­зре­ни­ем». — Но раз­ве мож­но скрыть крас­но­ре­чие? Раз­ве оно исчезнет, если даже его скрыть? и при­хо­дит­ся ли боять­ся, чтобы кто-нибудь не счел, что само­му учить­ся это­му вели­ко­му и слав­но­му мастер­ству весь­ма достой­но, а учить дру­гих — позор­но? (146) Но, может быть, дру­гие и скры­ва­ют это, а я все­гда откры­то при­зна­вал, что учил­ся крас­но­ре­чию. В самом деле, мог ли я это отри­цать, если я еще юно­шей поки­нул роди­ну и ради этой самой нау­ки отпра­вил­ся за море, если дом мой был полон уче­ней­ших мужей, если наша речь, как кажет­ся, сохра­ни­ла сле­ды науч­ных заня­тий, если, нако­нец, вся­ко­му доступ­ны наши сочи­не­ния? Чего же мне было сты­дить­ся? раз­ве толь­ко сла­бо­сти сво­их успе­хов.

43. Во вся­ком слу­чае, то, о чем я гово­рил ранее, счи­та­ет­ся достой­нее обсуж­де­ния, чем то, о чем мне пред­сто­ит гово­рить. (147) Имен­но, раз­го­вор пой­дет о соеди­не­нии слов и даже о сче­те и мере сло­гов; и если даже эти сред­ства так необ­хо­ди­мы, как мне кажет­ся, то все же они более ярки в речи, чем в поуче­нии. Так быва­ет все­гда, а здесь в осо­бен­но­сти. Нам при­ят­нее смот­реть на вер­ши­ну дере­ва, чем на его ствол и кор­ни, одна­ко без них оно не может суще­ство­вать; то же самое и в вели­ких нау­ках. И хотя широ­ко извест­ный стих, что нель­зя «сты­дить­ся мастер­ства, каким вла­де­ешь ты», не поз­во­ля­ет мне скры­вать, как при­ят­ны мне такие упраж­не­ния, и хотя эту кни­гу заста­ви­ло меня напи­сать твое жела­ние, все же я дол­жен был отве­тить тем, чьи воз­ра­же­ния я мог преду­га­дать. (148) Но даже если все, что я гово­рил, не убе­ди­тель­но, то будет ли кто-нибудь настоль­ко суров и жесток, чтобы не сде­лать мне снис­хож­де­ния за то, что теперь, когда мои зна­ния и речи ста­ли в обще­ствен­ных делах бес­по­лез­ны, я не пре­дал­ся празд­но­сти, кото­рая мне чуж­да, не пре­дал­ся скор­би, кото­рой я про­тив­люсь, но пред­по­чел занять­ся нау­ка­ми? Они вве­ли меня неко­гда в суди­ли­ще и в курию, они теперь услаж­да­ют меня дома, и не толь­ко таки­ми сред­ства­ми, о кото­рых напи­са­на эта кни­га, но и мно­го более зна­чи­тель­ны­ми и важ­ны­ми; и если бы я в этом пре­успел, то мои домаш­ние заня­тия срав­ня­лись бы с мои­ми дела­ми на фору­ме. Но вер­нем­ся к нача­тым рас­суж­де­ни­ям.

[Соеди­не­ние слов.] 44. (149) Раз­ме­щать­ся сло­ва будут или так, чтобы наи­бо­лее склад­но и при­том бла­го­звуч­но соче­та­лись окон­ча­ния одних с нача­лом сле­ду­ю­щих; или так, чтобы самая фор­ма и созву­чие слов созда­ва­ли свое­об­раз­ную цель­ность; или, нако­нец, так, чтобы весь пери­од закан­чи­вал­ся рит­мич­но и склад­но.

Рас­смот­рим, что пред­став­ля­ет собой этот пер­вый при­ем, кото­рый, пожа­луй, тре­бу­ет наи­боль­шей тща­тель­но­сти. Он дол­жен созда­вать как бы некое слож­ное постро­е­ние, одна­ко без уси­лия: ста­ра­ния мог­ли бы здесь быть бес­ко­неч­ны­ми и в то же вре­мя ребя­че­ски­ми. Так, у Луци­лия Сце­во­ла тон­ко попре­ка­ет Аль­бу­ция:


…Как лег­ко твои сло­ва рас­по­ло­же­ны! Слов­но
Плит­ки в полу моза­ич­ном спле­лись в зме­и­стый рису­нок.

(150) Высту­пать нару­жу эта мелоч­ная обра­бот­ка соору­же­ния нико­им обра­зом не долж­на.

Впро­чем, иску­шен­ная опы­том рука сама лег­ко выра­бо­та­ет пра­ви­ла соче­та­ния. Ибо как глаз при чте­нии, так и мысль при про­из­не­се­нии будет загля­ды­вать впе­ред, чтобы столк­но­ве­ние окон­ча­ний слов с нача­лом сле­ду­ю­щих не созда­ва­ло зия­ю­щих или жест­ких зву­ча­ний. Как бы ни были при­ят­ны и важ­ны мыс­ли, они оскор­бят взыс­ка­тель­ный слух, если будут под­не­се­ны в бес­по­ря­доч­ных сло­вах. В дан­ном слу­чае сам латин­ский язык настоль­ко строг, что не най­дет­ся тако­го невеж­ды, кото­рый не ста­рал­ся бы сли­вать глас­ные зву­ки. (151) Даже Фео­пом­па упре­ка­ли за то, что он слиш­ком рев­ност­но избе­гал зия­ю­щих зву­ков, хотя и учи­тель его Исо­крат посту­пал так же. Но ина­че делал Фуки­дид и сам Пла­тон, писа­тель мно­го слав­ней­ший, и при­том не толь­ко в бесе­дах — так назы­ва­е­мых диа­ло­гах, где это делать при­хо­ди­лось нароч­но, а и в речи к наро­ду, в кото­рой, по афин­ско­му обы­чаю, вос­хва­лял перед собра­ни­ем тех, кто пал в сра­же­ни­ях, и кото­рая име­ла такой успех, что, как тебе извест­но, с тех пор про­из­но­сит­ся в этот день еже­год­но. В ней не ред­кость сте­че­ние глас­ных, кото­ро­го Демо­сфен почти повсю­ду избе­га­ет как погреш­но­сти.

45. (152) Но пусть об этом судят гре­ки, а нам при всем жела­нии невоз­мож­но разъ­еди­нять глас­ные в таких сте­че­ни­ях. Дока­за­тель­ство это­му — извест­ные речи Като­на, при всей их неот­де­лан­но­сти; дока­за­тель­ство это­му — все поэты, кро­ме тех, кото­рые то и дело допус­ка­ют зия­ние, чтобы полу­чил­ся стих, как, напри­мер, у Невия: «Vos, qui accolitis Histrum fluvium atque algidum…»1 и там же: «Quam nunquam vobis Grai atque barbari…»2. Зато у Энния — лишь один раз: «Scipio invicte…», как и у нас самих: «Hoc motu radiantis etesiae in vada ponti…»3. (153) Зна­чит, наши сооте­че­ствен­ни­ки часто не тер­пят и того, что гре­ки хва­лят. — Но к чему гово­рить о глас­ных? Ради лег­ко­сти про­из­но­ше­ния часто сло­ва сокра­ща­ют­ся даже там, где нет сте­че­ния глас­ных; так, напри­мер, гово­рят: «multi-modis», «in vas-argenteis», «palm-et crinibus», «tecti-fragis». А что может быть боль­шей воль­но­стью, чем сокра­щать чело­ве­че­ские име­на, чтобы они зву­ча­ли склад­нее? Как мы гово­рим вме­сто «duellum» — «bellum» и вме­сто «duis» — «bis», так Дуэл­лий, раз­гро­мив­ший пуний­цев в мор­ском бою, полу­чил имя Бел­лий, хотя все его пред­ки зва­лись Дуэл­ли­я­ми. Часто сло­ва сокра­ща­ют­ся в уго­ду не обы­чаю, а слу­ху. Как твой пре­док Аксил­ла стал назы­вать­ся Ала, если не бла­го­да­ря выпа­де­нию гро­мозд­кой бук­вы? А изящ­ная мане­ра латин­ской речи исторг­ла эту бук­ву даже из слов «maxilla», «taxillus», «vexillum», «pauxillus». (154) Кро­ме того, охот­но соеди­ня­ли сло­ва при помо­щи сли­я­ния, напри­мер «sodes» вме­сто «si audes», «sis» вме­сто «si vis». А в одном сло­ве «capsis» заклю­че­ны целых три. Мы гово­рим «ain» вме­сто «aisne», «nequire» вме­сто «non quire», «malle» вме­сто «magis velle», «nolle» вме­сто «non velle», а иной раз и «dein» и «exin» вме­сто «deinde» и «exinde». И раз­ве не чув­ству­ет­ся, поче­му мы гово­рим «cum filiis», «cum» же «nobis» не гово­рим и вме­сто это­го упо­треб­ля­ем «nobiscum»? Ведь если бы гово­ри­лось ина­че, сте­че­ние букв зву­ча­ло бы слиш­ком непри­лич­но, — как, напри­мер, и в насто­я­щем слу­чае, не поставь я меж­ду эти­ми дву­мя сло­ва­ми части­цу «же». Отсю­да же про­изо­шло «mecum» и «tecum», а не «cum me» и «cum te»: чтобы похо­ди­ло на «nobiscum» и «vobiscum».

46. (155) И все-таки неко­то­рые пори­ца­ют это, запоз­да­ло пыта­ясь исправ­лять нашу ста­ри­ну. Так, вме­сто «deum atque hominum fides» они гово­рят «deorum». Дума­ет­ся, что они не поза­бо­ти­лись узнать, доз­во­ля­ет ли это обы­чай? Так, даже назван­ный нами поэт, кото­ро­му слу­ча­лось делать и такие необыч­ные стя­же­ния, как «patris mei meum factum pudet»4 вме­сто «meorum factorum» или «texitur, exitium examen rapit» вме­сто «exitiorum», не ска­зал в одном месте «liberum» (как мы обыч­но гово­рим «cupidos liberum» или «in liberum loco»), но выра­зил­ся во вку­се этих гос­под: «Neque tuum umquam in gremium extollas liberorum ex te genus…»5 и точ­но так же: «namque Aesculapi liberorum». А дру­гой поэт в «Хри­се», напро­тив, упо­тре­бил не толь­ко обыч­ную фор­му стя­же­ния «Cives, antiqui amici maiorum meum», но и слиш­ком жест­кую: «Consilium socii, augurium atque extum interpretes!»; он же, далее: «postquam prodigium horriferum, portentum pavos»6, хотя такое стя­же­ние не при­ня­то обы­ча­ем во всех име­нах сред­не­го рода. Дей­стви­тель­но, хотя у того же писа­те­ля и есть выра­же­ние «nihilne ad te iudicium armum accidit»7, (156) я не ска­зал бы «armum iudicium» так же уве­рен­но, как гово­рю, вслед за цен­зор­ски­ми спис­ка­ми, «centuria fabrum» или «procum» вме­сто «fabrorum» и «procorum»; и уж подав­но не ска­жу «duorum virorum iudicium» или «trium virorum capitalium», или «decem virorum stlitibus iudicandis». Прав­да, Акций ска­зал: «Video sepulcra dua duorum corporum»8; но он же ска­зал: «mulier una duum virum»9. Мне извест­но, кото­рая фор­ма пра­виль­на; тем не менее, в одних слу­ча­ях я гово­рю, как поз­во­ля­ет обы­чай, без­раз­лич­но «pro deum» или «pro deorum», а в дру­гих слу­ча­ях непре­мен­но «trium virum», а не «virorum», и «sestertium, nummum» вме­сто «sestertiorum, nummorum», ибо здесь обы­чай не допус­ка­ет коле­ба­ний.

47. (157) И мож­но ли запре­щать нам гово­рить «nosse, iudicasse» и тре­бо­вать толь­ко «novisse, iudicavisse»? слов­но мы и не зна­ем, что в этом слу­чае пол­ная фор­ма будет пра­виль­нее, а сокра­щен­ная упо­тре­би­тель­нее. Так, у Терен­ция встре­ча­ют­ся обе: «Eho tu, cognatum tuum non noras?» и далее: «Stilponem, inquam, noveras?»10. «Sient» — пол­ная фор­ма, «sint» — сокра­щен­ная, упо­тре­би­тель­ны же обе: напри­мер, там же: «Quam cara sint quae post carendo intellegunt, Quamque attinendi magni dominatus sient»11. Я не могу осу­дить и слов «scripsere alii rem»12: я чув­ствую, что «scripserunt» — пра­виль­нее, но охот­но сле­дую обы­чаю, более при­ят­но­му для слу­ха. «Idem campus habet», ска­зал Энний, а в хра­мах пишут: «Idem probavit»; «isdem» — более пра­виль­ная фор­ма (одна­ко не «eisdem» — это слиш­ком про­тя­жен­но), но она пло­хо зву­чит — и вот обы­чай поз­во­ля­ет совер­шать погреш­но­сти в уго­ду бла­го­зву­чию. Я охот­нее ска­зал бы «posmeridiana, quadriga», чем «postmeridiana, quadriiuga», и «mehercule», чем «mehercules». «Non scire» уже кажет­ся вар­вар­ским, «nescire» зву­чит при­ят­нее. Да и самое сло­во «meridies» поче­му бы не про­из­но­сить «medidies»? Пра­во, лишь пото­му, что это было бы небла­го­звуч­но? (158) Крайне небла­го­звуч­на и при­став­ка «af», кото­рая уже теперь сохра­ня­ет­ся толь­ко в при­хо­до-рас­ход­ных кни­гах, да и то не во всех, в раз­го­вор­ной же речи изме­ня­ет­ся: так, мы гово­рим «amovit, abegit, abstulit», и даже не зна­ешь, что из это­го пра­виль­нее: «a» или «ab» или «abs». Мало того, даже «abfugit» уже кажет­ся некра­си­вым, и вме­сто «abfer» пред­по­чи­та­ют гово­рить «aufer» — при­став­ка, нигде, кро­ме этих двух слов, не встре­ча­ю­ща­я­ся. Были сло­ва «noti, navi, nari», но когда при­шлось к ним при­ба­вить при­став­ку «in», ока­за­лось при­ят­нее гово­рить «ignoti, ignavi, ignari», а не так, как тре­бо­ва­ла пра­виль­ность. Гово­рят «ex usu» и «e re publica», отто­го что пер­вое сло­во начи­на­лось с глас­ной, а вто­рое про­зву­ча­ло бы шеро­хо­ва­то, если бы мы перед ним не выбро­си­ли бук­ву; то же самое и в сло­вах «exegit, edixit». В сло­вах «refecit, rettulit, reddidit» пер­вая бук­ва соеди­ня­е­мо­го сло­ва изме­ня­ет при­став­ку: то же самое в сло­вах «subegit», «summovit», «sustulit». 48. (159) А как хоро­шо гово­рить в слож­ных сло­вах «insipientem» вме­сто «insapientem», «iniquum» вме­сто «inaequum», «concisum» вме­сто «concaesum»! Отто­го-то неко­то­рые хотят даже гово­рить «pertisum», что, одна­ко, несо­глас­но с обы­ча­ем. А что может быть изящ­нее сле­ду­ю­ще­го при­е­ма, уста­нов­лен­но­го не при­ро­дой, а неким обык­но­ве­ни­ем: в сло­ве «indoctus» пер­вая бук­ва крат­кая, а в сло­ве «insanus» про­тя­жен­ная, в сло­ве «inhumanus» — крат­кая, а в «infelix» — дол­гая; коро­че гово­ря, пер­вая бук­ва рас­тя­ги­ва­ет­ся в тех сло­вах, какие начи­на­ют­ся с тех же букв, что и «sapiens» и «felix», а во всех осталь­ных про­из­но­сит­ся крат­ко. То же самое в сло­вах «composuit, consuevit, concrepuit, confecit». Сверь­ся с пра­ви­ла­ми — они осу­дят, обра­тись к слу­ху — он одоб­рит; спро­си, поче­му так, — он ска­жет, что так при­ят­нее. А речь долж­на имен­но услаж­дать слух.

(160) Я и сам, зная, что наши пред­ки упо­треб­ля­ли в сво­ей речи при­ды­ха­ния толь­ко при глас­ных, гово­рил, напри­мер, «pulcer, Cetegus, triumpus, Cartago»; но потом, хоть и запоз­да­ло, тре­бо­ва­ния слу­ха заста­ви­ли меня отбро­сить пра­виль­ность, и я усту­пил обще­му обык­но­ве­нию в раз­го­во­ре, оста­вив свое зна­ние при себе. А такие сло­ва, как «orcivos, Matones, Otones, Caepiones, sepulcra, coronas, lacrimas» у нас оста­лись, ибо суж­де­ние слу­ха это поз­во­ля­ет. Энний все­гда писал «Burrus», нико­гда «Pyrrhus»; «Vi patefecerunt Bruges», а не «Phryges», как сви­де­тель­ству­ют его ста­рые кни­ги. У них тогда не было гре­че­ских букв, а у нас есть целых две; и хотя необ­хо­ди­мость гово­рить «phrygum» и «Phrygibus» ведет к неле­по­сти — при­хо­ди­лось упо­треб­лять в вар­вар­ском паде­же гре­че­скую бук­ву и толь­ко в пря­мом паде­же сохра­нять гре­че­скую фор­му, — мы все же гово­рим «Phryges» и «Pyrrhus» в уго­ду слу­ху.

(161) Более того, сей­час кажет­ся гру­бым, а неко­гда было очень изящ­ным от слов, окан­чи­ва­ю­щих­ся теми же дву­мя бук­ва­ми, что и «optimus», отбра­сы­вать послед­нюю бук­ву, если за ней не сле­до­ва­ла глас­ная. Это не пуга­ло и в сти­хах, хотя теперь моло­дые поэты это­го и избе­га­ют. Мы гово­ри­ли «qui est omnibu — princeps», а не «omnibus princeps» и «vita illa dignu — locoque», а не «dignus». А если безыс­кус­ствен­ный обы­чай так мастер­ски дости­га­ет при­ят­но­сти, чего же нам тре­бо­вать от нау­ки и искус­ства крас­но­ре­чия?

(162) Обо всем этом я мог бы ска­зать и подроб­нее, если бы толь­ко это было моим пред­ме­том, — ведь такая тема поз­во­ля­ет широ­ко рас­смот­реть при­ро­ду и упо­треб­ле­ние слов, — но я и так гово­рил доль­ше, чем это­го тре­бу­ет постав­лен­ная нами зада­ча.

49. Но так как о пред­ме­тах и сло­вах суж­де­ние при­над­ле­жит разу­му, а зву­кам и рит­му судья слух, и так как пер­вое обра­ща­ет­ся к созна­нию, а вто­рое слу­жит насла­жде­нию, — там искус­ство дости­га­ет­ся рас­суд­ком, здесь чув­ством. Поэто­му мы долж­ны или пре­не­бречь жела­ни­я­ми тех, чье­го одоб­ре­ния мы ищем, или най­ти спо­соб их удо­вле­тво­рить.

(163) Две есть вещи, лас­ка­ю­щие слух: звук и ритм. Сей­час я ска­жу о зву­ке, тот­час затем — о рит­ме.

Сло­ва, как было ска­за­но, долж­ны отби­рать­ся как мож­но более бла­го­звуч­ные, но почерп­ну­тые все же из обыч­ной речи, а не толь­ко изыс­кан­но зву­ча­щие, как у поэтов. «Qua pontus Helles, supera Tmolum ac Tauricos» — этот стих бле­щет вели­ко­леп­ны­ми назва­ни­я­ми мест­но­стей, зато сле­ду­ю­щий запят­нан небла­го­звуч­ней­шей бук­вой: «fines, frugifera et efferta arva Asiae tenet»13. (164) Поэто­му будем пред­по­чи­тать доб­рот­ность наших слов блес­ку гре­че­ских, чтобы не при­шлось сты­дить­ся такой речи: «Qua tempestate Helenam, Paris…»14 и т. д. Так мы и будем посту­пать, избе­гая, одна­ко же, таких шеро­хо­ва­то­стей, как «habeo istam ego perterricrepam»15 или «versutiloquas malitias»16.

[Созву­чие отрез­ков.] Зако­но­мер­ность сле­ду­ет соблю­дать не толь­ко в соче­та­ни­ях слов, но и в завер­ше­ни­ях, ибо в этом состо­ит ука­зан­ное нами вто­рое тре­бо­ва­ние слу­ха. Завер­ше­ния полу­ча­ют­ся или как бы непро­из­воль­но — самим рас­по­ло­же­ни­ем слов, или же с помо­щью таких слов, кото­рые сами по себе обра­зу­ют созву­чия. Име­ют ли они сход­ные падеж­ные окон­ча­ния, или соот­но­сят рав­ные отрез­ки, или про­ти­во­по­ла­га­ют про­ти­во­по­лож­но­сти, — такие соче­та­ния уже по соб­ствен­ной при­ро­де рит­мич­ны, даже если к ним ниче­го не при­бав­ле­но наме­рен­но. (165) В стрем­ле­нии к тако­му созву­чию, гово­рят, пер­вым был Гор­гий; к это­му роду отно­сят­ся наши сло­ва в речи за Мило­на:

«Est enim, iudices, haec non scripta, sed nata lex, quam non didicimus, accepimus, legimus, verum ex natura ipsa arripuimus, hausimus, expressimus, ad quam non docti, sed facti, non instituti, sed imbuti sumus»17. В этой фра­зе все, что надо, соот­но­сит­ся с тем, с чем надо, и уже по это­му само­му кажет­ся, что ритм здесь не выис­кан­ный, а явив­ший­ся сам собой. (166) То же самое про­ис­хо­дит и при сопо­став­ле­нии про­ти­во­по­лож­но­стей: тако­вы сле­ду­ю­щие при­ме­ры, в кото­рых речь не толь­ко рит­мич­на, но даже обра­зу­ет стих: «Eam, quam nihil accusas, damnas (чтобы избе­жать сти­ха, сле­до­ва­ло бы ска­зать “condemnas”) bene quam meritam esse autumas. Male merere: id quod scis prodest nihil, id quod nescis obest?»18 Стих здесь обра­зо­ван самим соот­не­се­ни­ем про­ти­во­по­лож­но­стей. В про­зе здесь был бы такой ритм: «quod scis, nihil prodest, quod nescis, multum obest». 50. Так и все­гда то, что гре­ки назы­ва­ют анти­те­зой, то есть про­ти­во­по­став­ле­ние про­ти­во­по­лож­но­стей, с неиз­беж­но­стью само собой обра­зу­ет ора­тор­ский ритм, и при­том без вся­кой искус­ствен­но­сти. (167) Этим при­е­мом насла­жда­лись древ­ние еще до Исо­кра­та, в осо­бен­но­сти же тот Гор­гий, в чьей речи обыч­но сами созву­чия порож­да­ют ритм. Мы и сами часто этим поль­зо­ва­лись, напри­мер, в чет­вер­той речи наше­го обви­не­ния: «Срав­ни­те этот мир и ту вой­ну, при­бы­тие это­го пре­то­ра и побе­ду того пол­ко­вод­ца, нече­сти­вую сму­ту одно­го и непо­бе­ди­мое вой­ско дру­го­го, раз­нуз­дан­ность одно­го и уме­рен­ность дру­го­го: вы ска­же­те, что захва­тив­ший Сира­ку­зы был их осно­ва­те­лем, а при­няв­ший бла­го­устро­ен­ный город был захват­чи­ком».

[Ритм: вве­де­ние.] (168) Итак, допу­стим, что мы позна­ко­ми­лись и с эти­ми рит­ма­ми: теперь выяс­ним, что собой пред­став­ля­ет тре­тий вид рит­мич­ной и склад­ной речи. Кто его не чув­ству­ет, у того не знаю, что за уши и чем он вооб­ще похож на чело­ве­ка. Во вся­ком слу­чае, мой слух раду­ет­ся закон­чен­ным и пол­ным пери­о­дам, ощу­ща­ет кур­гу­зые и не тер­пит рас­тя­ну­тых. Но зачем гово­рить обо мне? Я видел, как целые собра­ния встре­ча­ли одоб­ри­тель­ны­ми кри­ка­ми склад­но окон­чен­ные фра­зы. Ведь слух ожи­да­ет, чтобы мысль была пред­став­ле­на строй­ны­ми сло­ва­ми.

«Но это­го не было у древ­них!» Да, толь­ко это­го, пожа­луй, и не было: ибо и сло­ва они уме­ли отби­рать, и мыс­ли нахо­дить важ­ные и при­ят­ные, но мало забо­ти­лись об их связ­но­сти и пол­но­те. (169) «Это-то мне и нра­вит­ся», — гово­рят неко­то­рые. — Что ж, если ста­рин­ная живо­пись с малым коли­че­ством кра­сок сла­вит­ся боль­ше, чем нынеш­няя, усо­вер­шен­ство­ван­ная, то, может быть, мы долж­ны вер­нуть­ся к древ­ней и, уж во вся­ком слу­чае, отверг­нуть новую? Они хва­лят­ся име­на­ми древ­них: ведь как сре­ди воз­рас­тов наи­бо­лее почтен­на ста­рость, так сре­ди образ­цов — древ­ность. Я сам ценю ее очень высо­ко; и я не тре­бую от древ­но­сти того, чего в ней нет, а хва­лю то, что в ней есть, тем более, что, на мой взгляд, то, что в ней есть, важ­нее, чем то, чего в ней нет: ибо боль­ше досто­ин­ства в сло­вах и мыс­лях, кото­ры­ми они заме­ча­тель­ны, чем в закруг­лен­но­сти фраз, кото­рой они не име­ют. 51. Эта закруг­лен­ность была изоб­ре­те­на поз­же, но я пола­гаю, что и древ­ние при­ме­ня­ли бы ее, если бы этот при­ем был уже изве­стен и в ходу; а после его изоб­ре­те­ния им поль­зо­ва­лись, как мы видим, все вели­кие ора­то­ры.

(170) Тем не менее, когда мы гово­рим, что в той или иной судеб­ной или поли­ти­че­ской речи име­ет­ся ритм, само это сло­во вызы­ва­ет недо­воль­ство. Кажет­ся, что если сам ора­тор стре­мит­ся в речи к рит­му, этим он при­ла­га­ет слиш­ком уж мно­го ста­ра­ний к тому, чтобы пле­нить слух. Осно­вы­ва­ясь на этом, эти люди и сами гово­рят отры­ви­сты­ми и обруб­лен­ны­ми фра­за­ми, и пори­ца­ют тех, кто ведет речь склад­но и закон­чен­но. Такие пори­ца­ния спра­вед­ли­вы, если в этой речи сло­ва пустые и мыс­ли лег­ко­вес­ные; но если в ней достой­ное содер­жа­ние и отбор­ные сло­ва, то поче­му они пред­по­чи­та­ют, чтобы речь хро­ма­ла и спо­ты­ка­лась, а не шла вро­вень с мыс­лью? Ведь этот пре­сло­ву­тый ритм ниче­го ино­го не озна­ча­ет, кро­ме того, что сло­ва склад­но охва­ты­ва­ют мысль; а это было так­же и у древ­них, но по боль­шей части — слу­чай­но, а часто — бла­го­да­ря при­род­но­му чутью; и то, что у них осо­бен­но хва­лят, почти все­гда хва­лят как раз за закруг­лен­ную фор­му. (171) У гре­ков этот при­ем поль­зу­ет­ся при­зна­ни­ем по край­ней мере око­ло четы­рех­сот лет, а мы его толь­ко недав­но усво­и­ли. И если Энний мог гово­рить в осуж­де­ние сво­им пред­ше­ствен­ни­кам:


Тем сти­хом, каким вещу­ны пева­ли да фав­ны, —

то поче­му мне нель­зя таким же обра­зом ото­звать­ся о древ­них? ведь я даже не соби­ра­юсь ска­зать, как он:


…Преж­де, чем я не открыл иной, —

ибо я и читал и слы­шал таких ора­то­ров, речь кото­рых закруг­ля­лась почти с совер­шен­ством. Но тем, кто на это не спо­со­бен, мало того, что их не пре­зи­ра­ют: они тре­бу­ют, чтобы их хва­ли­ли. Тех писа­те­лей, кото­рых они объ­яв­ля­ют сво­и­ми образ­ца­ми, я готов хва­лить, хотя и сознаю их недо­стат­ки; одна­ко самих под­ра­жа­те­лей хва­лить не за что, пото­му что они пере­ни­ма­ют толь­ко сла­бо­сти образ­цов и совер­шен­но чуж­ды их досто­инств.

(172) Но что делать, если слух их так нече­ло­ве­че­ски груб, что на них не дей­ству­ет даже авто­ри­тет самых уче­ных мужей? Не гово­рю об Исо­кра­те с его уче­ни­ка­ми Эфо­ром и Нав­кра­том, хотя эти изоб­ре­та­тель­ней­шие твор­цы раз­ра­бот­ки и укра­ше­ния речи долж­ны были и сами быть вели­чай­ши­ми ора­то­ра­ми. Но кто же всех уче­нее, всех про­ни­ца­тель­нее, всех стро­же в изоб­ре­те­нии и оцен­ке, если не Ари­сто­тель, кото­рый к тому же был непри­ми­ри­мым вра­гом Исо­кра­та? Меж­ду тем и он сти­ха в речи не допус­ка­ет, рит­ма же тре­бу­ет. Его слу­ша­тель Фео­дект, писа­тель изящ­ный, по мне­нию само­го Ари­сто­те­ля, а так­же и тео­ре­тик, дума­ет так же и дает такие же сове­ты; а Фео­фраст гово­рит о том же самом с еще боль­шей обсто­я­тель­но­стью. Так мож­но ли мирить­ся с теми, кто не при­зна­ют этих авто­ри­те­тов? раз­ве толь­ко они вооб­ще не зна­ют об этих настав­ле­ни­ях. (173) А если это так — ина­че я не могу и думать, — то неуже­ли им не под­ска­зы­ва­ет того же соб­ствен­ное чутье? Неуже­ли они не ощу­ща­ют ни пустот, ни недо­де­лок, ни кур­гу­зо­сти, ни спо­тык­ли­во­сти, ни рас­тя­ну­то­сти? Целый театр под­ни­ма­ет крик, если в сти­хе ока­жет­ся хоть один слог доль­ше или коро­че, чем сле­ду­ет, хотя тол­па зри­те­лей и не зна­ет стоп, не вла­де­ет рит­ма­ми и не пони­ма­ет, что, поче­му и в чем оскор­би­ло ее слух; одна­ко сама при­ро­да вло­жи­ла в наши уши чут­кость к дол­го­там и крат­ко­стям зву­ков, так же как и к высо­ким и низ­ким тонам.

52. (174) Так хочешь ли ты, Брут, чтобы мы изъ­яс­ни­ли этот вопрос даже более подроб­но, чем те, от кого мы почерп­ну­ли свои зна­ния? или же мож­но удо­воль­ство­вать­ся ска­зан­ным эти­ми послед­ни­ми? Но зачем я спра­ши­ваю о тво­ем жела­нии, если сам я вижу по тво­е­му уче­но­му пись­му, что имен­но это­го ты хочешь боль­ше все­го? В таком слу­чае мы преж­де все­го изъ­яс­ним про­ис­хож­де­ние, затем при­чи­ну, затем сущ­ность и, нако­нец, самое упо­треб­ле­ние речи склад­ной и рит­мич­ной.

[Ритм: про­ис­хож­де­ние.] Те, кто вос­хи­ща­ют­ся Исо­кра­том, вме­ня­ют ему в выс­шее досто­ин­ство то, что он пер­вый ввел рит­мы в бес­по­ря­доч­ную речь. Гово­рят, что он, уви­дав, с какою суро­во­стью слу­ша­ют ора­то­ров и с каким удо­воль­стви­ем — поэтов, обра­тил­ся к рит­мам и стал ими поль­зо­вать­ся в речах как для при­ят­но­сти, так и для того, чтобы раз­ве­ять ску­ку раз­но­об­ра­зи­ем. (175) Отча­сти этот рас­сказ верен, но не цели­ком. Дей­стви­тель­но, нель­зя не при­знать, что Исо­крат пре­взо­шел всех сво­ей уче­но­стью в этом роде, одна­ко пер­вым изоб­ре­та­те­лем был Фра­си­мах, чьи сохра­нив­ши­е­ся сочи­не­ния все пока­зы­ва­ют даже чрез­мер­ную забо­ту о рит­ме. К тому же, я уже ска­зал, что соеди­нять рав­ное с рав­ным, вво­дить сход­ные окон­ча­ния и соот­но­сить про­ти­во­по­лож­ное с про­ти­во­по­лож­ным, что само собой и без вся­ко­го ста­ра­ния обыч­но созда­ет рит­ми­че­скую завер­шен­ность, пер­вым стал Гор­гий, но поль­зо­вал­ся этим неуме­рен­но. Это, как было ска­за­но, вто­рой вид соче­та­ния слов из трех пере­чис­лен­ных. (176) Оба они были стар­ше Исо­кра­та, так что он опе­ре­дил их не в изоб­ре­те­нии, а в искус­ном вла­де­нии. В самом деле, насколь­ко он осто­рож­нее в пере­нос­ных выра­же­ни­ях и в сочи­не­нии новых слов, настоль­ко же он сдер­жан­нее и в отно­ше­нии рит­ма. Гор­гий был слиш­ком нерав­но­ду­шен к это­му роду и, по его соб­ствен­ным сло­вам, без меры зло­упо­треб­лял его кра­со­та­ми; Исо­крат же, хотя и слу­шал еще маль­чи­ком в Фес­са­лии пре­ста­ре­ло­го Гор­гия, рас­по­ря­жал­ся ими с уме­рен­но­стью. Более того, чем стар­ше он ста­но­вил­ся, — а про­жил он почти сто лет, — тем боль­ше он осво­бож­дал­ся от излиш­ней навяз­чи­во­сти рит­мов, и сам об этом заяв­лял уже глу­бо­ким ста­ри­ком в сочи­не­нии, посвя­щен­ном Филип­пу Маке­дон­ско­му, где он гово­рит, что уже не так слу­жит рит­мам, как обыч­но слу­жил. Так совер­шен­ство­вал он не толь­ко сво­их пред­ше­ствен­ни­ков, но даже само­го себя.

[Ритм: при­чи­на.] 53. (177) Теперь, зная, что твор­ца­ми и начи­на­те­ля­ми склад­ной речи были назван­ные нами писа­те­ли, и выяс­нив таким обра­зом про­ис­хож­де­ние рит­ма, обра­тим­ся к его при­чине. Она настоль­ко ясна, что уди­ви­тель­но, как на нее не обра­ти­ли вни­ма­ния древ­ние, тем более что и они, как это быва­ет, неред­ко слу­чай­но гово­ри­ли закруг­лен­но и склад­но. А раз это заде­ва­ло душу и слух людей, так что лег­ко было заме­тить, как при­ят­но про­зву­чал непро­из­воль­но вылив­ший­ся обо­рот речи, то сле­до­ва­ло бы запом­нить этот при­ем и под­ра­жать самим себе. (178) Ибо слух, а через слух — и душа обла­да­ет некой при­рож­ден­ной спо­соб­но­стью изме­рять все зву­ки. Поэто­му она раз­ли­ча­ет дол­го­ты и крат­ко­сти и все­гда тре­бу­ет совер­шен­ства и меры; чув­ству­ет все обо­рван­ное и как бы кур­гу­зое, оскорб­ля­ясь этим, слов­но не спол­на полу­чен­ным дол­гом; чув­ству­ет рас­тя­ну­тость и как бы чрез­мер­ную раз­го­ни­стость, кото­рая еще боль­ше раз­дра­жа­ет ухо — ибо и здесь, как почти вез­де, изли­ше­ство оскорб­ля­ет силь­нее, чем недо­ста­ток. Итак, как поэ­зия и стих яви­лись бла­го­да­ря спо­соб­но­сти слу­ха к мере, заме­чен­ной про­ни­ца­тель­ны­ми людь­ми, так и в про­зе, хотя и мно­го поз­же, но по ука­за­нию той же при­ро­ды была заме­че­на налич­ность опре­де­лен­но­го дви­же­ния и закруг­ле­ний слов.

[Ритм: сущ­ность.] (179) Итак, мы пока­за­ли при­чи­ну рит­ма, теперь, пожа­луй, изъ­яс­ним его сущ­ность — это шло у нас тре­тьим. Впро­чем, это рас­суж­де­ние отно­сит­ся не к наше­му раз­го­во­ру, а к более узко­му искус­ству. Дей­стви­тель­но, мож­но спро­сить, что такое ритм речи, в чем он заклю­ча­ет­ся, отку­да про­ис­хо­дит, суще­ству­ет ли один его вид, или два, или мно­го, и к чему, когда и где его сле­ду­ет при­ме­нять, чтобы вызвать удо­воль­ствие. (180) Но, как во мно­гих вещах, здесь воз­мож­ны два пути рас­смот­ре­ния, из коих один длин­нее, дру­гой коро­че и к тому же лег­че. 54. На более длин­ном пути пер­вый вопрос: суще­ству­ет ли вооб­ще рит­ми­че­ская про­за? Неко­то­рые не при­зна­ют ее тако­вой, пото­му что в ней нет ниче­го столь же опре­де­лен­но­го, как в сти­хах, и пото­му что те, кто утвер­жда­ет суще­ство­ва­ние таких рит­мов, не могут отдать себе отче­та, чем оно обу­слов­ле­но. Далее: если есть в про­зе ритм, то какой или какие, и из чис­ла сти­хо­твор­ных рит­мов или иных, а если из чис­ла сти­хо­твор­ных рит­мов, то какой или какие: ибо одним кажет­ся, что при­ме­ня­ет­ся толь­ко один ритм, дру­гим — что мно­гие, тре­тьим — что все, какие есть в поэ­зии. Далее: явля­ют­ся ли эти рит­мы (один или мно­го, како­вы бы они ни были) общи­ми для всех родов речи или каж­до­му роду соот­вет­ству­ют раз­лич­ные рит­мы, ибо одно дело — род повест­ву­ю­щий, иное — род убеж­да­ю­щий, иное — род поуча­ю­щий; если они общие, то како­вы они, если же раз­лич­ные, то в чем меж­ду ними раз­ни­ца и поче­му не оди­на­ко­во про­яв­ля­ет­ся ритм в про­зе и в сти­хах. (181) Далее: зави­сит ли так назы­ва­е­мая рит­мич­ность речи толь­ко от рит­ма или так­же от рас­по­ло­же­ния слов и под­бо­ра их, или каж­дое сред­ство дей­ству­ет само по себе, так что ритм про­яв­ля­ет­ся в пау­зах, рас­по­ло­же­ние слов — в соче­та­ни­ях зву­ков, а самый под­бор слов явля­ет собой как бы некий образ и кра­со­ту речи, общим же источ­ни­ком все­го явля­ет­ся рас­по­ло­же­ние слов, от кото­ро­го про­ис­хо­дит и ритм и те обра­зы и кра­со­ты речи, кото­рые, как ска­за­но, име­ну­ют­ся у гре­ков σχήματα. (182) Одна­ко не одно и то же при­да­ет зву­кам при­ят­ность, раз­ме­рен­но­сти — пра­виль­ность и под­бо­ру слов — кра­со­ту: прав­да, укра­ше­ния речи тес­но свя­за­ны с рит­мом, так как обыч­но сами в себе несут рит­ми­че­скую закон­чен­ность; что же каса­ет­ся рас­по­ло­же­ния, то оно отлич­но и от того и от дру­го­го, ибо цели­ком слу­жит важ­но­сти или при­ят­но­сти зву­ча­ния. Вот при­бли­зи­тель­но како­вы вопро­сы, в кото­рых сле­ду­ет искать сущ­ность рит­ма.

[Ритм в целом.] 55. (183) Неко­то­рый ритм в про­за­и­че­ской речи суще­ству­ет, и это уста­но­вить нетруд­но: его рас­по­зна­ет ощу­ще­ние. Как неспра­вед­ли­во отри­цать ощу­ща­е­мое толь­ко пото­му, что мы не можем объ­яс­нить его при­чи­ны! Ведь и самый стих был открыт не рас­суд­ком, а при­ро­дой и чув­ством, а раз­ме­ря­ю­щий рас­су­док объ­яс­нил, как это про­изо­шло. Так наблю­да­тель­ность и вни­ма­ние к при­ро­де поро­ди­ли искус­ство. Но в сти­хах это более явно, хотя и сти­хи, если от их поэ­ти­че­ской мер­но­сти отнять напев, пока­жут­ся бес­по­ря­доч­ной про­зой: осо­бен­но у луч­ших из тех поэтов, кото­рых гре­ки назы­ва­ют лири­ка­ми и сти­хи кото­рых, лишась напе­ва, пред­став­ля­ют собой почти что голую про­зу. (184) Нечто подоб­ное есть и у наших поэтов, как, напри­мер, в «Фие­сте»: «Quem te esse dicam? quid tarda in senectute»19 — и т. д.: не подыг­ры­вай при этом флей­тист, это было бы совер­шен­ное подо­бие про­зы. А сена­рии коми­ков по сво­ей бли­зо­сти к раз­го­вор­ной речи быва­ют порой до того небреж­ны, что в них едва мож­но уга­дать ритм и стих. Поэто­му обна­ру­жить ритм в про­зе еще труд­нее, чем в сти­хах.

(185) Есть два сред­ства при­дать речи кра­со­ту: при­ят­ность слов и при­ят­ность рит­мов. Сло­ва как буд­то пред­став­ля­ют собой какой-то мате­ри­ал, а ритм — его отдел­ку. Но как и во всем осталь­ном, здесь более древ­ние изоб­ре­те­ния были вызва­ны необ­хо­ди­мо­стью, более позд­ние — стрем­ле­ни­ем к удо­воль­ствию. (186) Так и Герод­от со сво­и­ми совре­мен­ни­ка­ми и пред­ше­ствен­ни­ка­ми не поль­зо­вал­ся рит­мом — раз­ве что слу­чай­но и науда­чу; так и древ­ней­шие писа­те­ли, оста­вив нам мно­го рито­ри­че­ских пред­пи­са­ний, совер­шен­но умал­чи­ва­ют о рит­ме — ибо все­гда позна­ет­ся преж­де то, что лег­че и нуж­нее; (56) так и сло­ва пере­нос­ные, сочи­нен­ные, сопря­жен­ные усва­и­ва­лись лег­ко, ибо заим­ство­ва­лись из при­выч­ной повсе­днев­ной речи, а ритм не лежал под рукой и не имел с про­за­и­че­ской речью ни свя­зи, ни род­ства. Поэто­му, заме­чен­ный и при­знан­ный несколь­ко поз­же, он как бы послу­жил для речи пале­строй, при­дав ей окон­ча­тель­ный облик.

(187) Таким обра­зом, если одна речь пред­став­ля­ет­ся сжа­той и отры­ви­стой, а дру­гая про­стран­ной и рас­плыв­ча­той, то это оче­вид­но долж­но зави­сеть не от свой­ства букв, а от раз­но­об­ра­зия дол­гих и корот­ких пауз. Если речь, в кото­рую они впле­те­ны и вме­ша­ны, быва­ет то устой­чи­вой, то теку­чей, то при­чи­на это­го долж­на неиз­беж­но заклю­чать­ся в рит­мах. Ведь и самый пери­од, о кото­ром мы не раз гово­ри­ли, в зави­си­мо­сти от рит­ма несет­ся и спа­да­ет все стре­ми­тель­нее, пока не дой­дет до кон­ца и не оста­но­вит­ся.

[Сто­пы.] Итак, оче­вид­но, что речь долж­на быть свя­за­на рит­мом, но чуж­дать­ся сти­хов. (188) Теперь сле­ду­ет уста­но­вить, сти­хо­твор­ные это рит­мы или какие-нибудь иные. Одна­ко нет рит­мов, кро­ме сти­хо­твор­ных, так как чис­ло их огра­ни­че­но тре­мя рода­ми: все сто­пы, из кото­рых обра­зу­ют­ся рит­мы, быва­ют трех видов — ибо неиз­беж­но одна часть сто­пы или рав­на дру­гой части, или в два, или в пол­то­ра раза боль­ше ее. При рав­ной дли­тель­но­сти полу­ча­ет­ся дак­тиль, при двой­ной — ямб, при полу­тор­ной — пеан. Как же могут эти сто­пы не встре­чать­ся в про­за­и­че­ской речи? А рас­по­ла­га­ясь в опре­де­лен­ном поряд­ке, они неми­ну­е­мо созда­ют рит­мич­ность.

(189) Но, спра­ши­ва­ет­ся, каким рит­мом или каки­ми рит­ма­ми пред­по­чти­тель­но сле­ду­ет поль­зо­вать­ся? Что все они попа­да­ют­ся в речи, это вид­но уже из того, что даже в про­за­и­че­ской речи мы часто неча­ян­но про­из­но­сим стих. Это — боль­шая погреш­ность, но ведь мы не при­слу­ши­ва­ем­ся сами к себе и не обра­ща­ем вни­ма­ния на свою речь. Сена­ри­ев и гип­по­нак­то­вых сти­хов мы вряд ли даже смо­жем избе­жать, ибо извест­но, что наша речь в зна­чи­тель­ной части состо­ит из ямбов; но слу­ша­тель охот­но при­ни­ма­ет такие сти­хи, ибо они очень при­выч­ны. По неосмот­ри­тель­но­сти, одна­ко, мы часто встав­ля­ем и менее при­выч­ные, но все же сти­хи, — а это уже тяже­лый недо­ста­ток, кото­ро­го сле­ду­ет избе­гать с край­ней осто­рож­но­стью. (190) Иеро­ним, один из самых извест­ных фило­со­фов-пери­па­те­ти­ков, отыс­кал в мно­го­чис­лен­ных сочи­не­ни­ях Исо­кра­та око­ло трид­ца­ти сти­хов, глав­ным обра­зом сена­ри­ев, но так­же и ана­пе­стов: что может быть позор­нее? Впро­чем, в сво­ей выбор­ке он посту­пал нечест­но: отбра­сы­вал пер­вый слог пер­во­го сло­ва фра­зы и зато при­со­еди­нял к послед­не­му сло­ву пер­вый слог сле­ду­ю­щей фра­зы: полу­чал­ся ана­пе­сти­че­ский стих, име­ну­е­мый ари­сто­фа­но­вым; осте­речь­ся от таких слу­чай­но­стей невоз­мож­но, да и не нуж­но. Но этот кри­тик в том самом месте, где выра­жа­ет свое пори­ца­ние, как я обна­ру­жил при вни­ма­тель­ном раз­бо­ре, сам не заме­ча­ет, как допус­ка­ет в соб­ствен­ной речи сена­рий. Итак, сле­ду­ет счи­тать уста­нов­лен­ным, что и про­за­и­че­ская речь содер­жит в себе рит­мы и что рит­мы ора­тор­ские тож­де­ствен­ны рит­мам сти­хо­твор­ным.

57. (191) Вслед за этим надо рас­смот­реть, какие рит­мы более все­го под­хо­дят для склад­ной речи. Неко­то­рые пола­га­ют, что таков ямб, пото­му что он боль­ше всех похож на про­зу и из-за это­го-то сход­ства с дей­стви­тель­но­стью и при­ме­ня­ет­ся в дра­ме, тогда как дак­ти­ли­че­ский ритм более удо­бен для тор­же­ствен­ных гекза­мет­ров. Эфор, лег­ко­вес­ный ора­тор, одна­ко выхо­дец из пре­вос­ход­ной шко­лы, при­дер­жи­ва­ет­ся пеа­на или дак­ти­ля, но избе­га­ет спон­дея и три­бра­хия. Так как в состав пеа­на вхо­дят три крат­ких сло­га, а в дак­тиль два, то бла­го­да­ря крат­ко­сти сло­гов и быст­ро­те про­из­но­ше­ния такие сло­ва, по его мне­нию, льют­ся более плав­но, тогда как в спон­дее и три­бра­хии полу­ча­ет­ся обрат­ное: отто­го, что пер­вый состо­ит из одних дол­гих, а вто­рой из одних крат­ких, в послед­нем слу­чае речь ока­зы­ва­ет­ся слиш­ком тороп­ли­вой, в пер­вом — слиш­ком замед­лен­ной, и ни та, ни дру­гая не соблю­да­ют меры.

(192) Но и пред­ста­ви­те­ли тако­го мне­ния оши­ба­ют­ся, и Эфор неправ. Ибо те, кото­рые обхо­дят пеан, не заме­ча­ют, что остав­ля­ют в сто­роне раз­мер чрез­вы­чай­но гиб­кий и в то же вре­мя чрез­вы­чай­но вели­че­ствен­ный. Дале­ко не таков взгляд Ари­сто­те­ля, кото­рый счи­та­ет, что геро­и­че­ский раз­мер слиш­ком вели­чав для про­зы, а ямб слиш­ком бли­зок к раз­го­вор­но­му язы­ку. Таким обра­зом, он не одоб­ря­ет ни низ­мен­ной и небреж­ной речи, ни слиш­ком высо­кой и напы­щен­ной, одна­ко наста­и­ва­ет, чтобы она была испол­не­на такой важ­но­сти, кото­рая при­во­ди­ла бы слу­ша­те­лей в тем боль­шее вос­хи­ще­ние.

(193) Три­брах же, по дли­тель­но­сти рав­ный хорею, он назы­ва­ет кор­да­ком, так как быст­ро­та и крат­кость чуж­ды досто­ин­ства. Таким обра­зом, он отда­ет пред­по­чте­ние пеа­ну и гово­рит, что им поль­зу­ют­ся все, сами того не заме­чая: пеан, по его мне­нию, есть тре­тий раз­мер, про­ме­жу­точ­ный меж­ду дву­мя дру­ги­ми, а вооб­ще сто­пы быва­ют постро­е­ны так, что в каж­дой из них име­ет­ся или полу­тор­ное, или двой­ное, или рав­ное соот­но­ше­ние частей. Итак, те, о ком я рань­ше гово­рил, при­ни­ма­ли в рас­чет лишь удоб­ство про­из­но­ше­ния, но не досто­ин­ство речи. (194) Дей­стви­тель­но, и ямб и дак­тиль боль­ше все­го под­хо­дят к сти­ху: поэто­му, избе­гая сти­хов в про­за­и­че­ской речи, мы долж­ны избе­гать и повто­ре­ния этих стоп, ибо про­за есть нечто отлич­ное от поэ­зии и мень­ше все­го тер­пит сти­хи. Пеан, напро­тив, очень мало при­спо­соб­лен к сти­ху, и тем охот­нее им поль­зу­ет­ся про­за. А Эфор не сооб­ра­зил, что спон­дей, кото­ро­го он избе­га­ет, равен по дли­тель­но­сти дак­ти­лю, кото­рый он одоб­ря­ет: дело в том, что он счи­та­ет мерою сто­пы не дли­тель­ность, а коли­че­ство сло­гов; то же самое и по отно­ше­нию к три­бра­хию, кото­рый дли­тель­но­стью вре­ме­ни равен ямбу и неуме­стен в про­зе, если сто­ит на кон­це, пото­му что фра­зу луч­ше закан­чи­вать дол­гим сло­гом. Так же, как и Ари­сто­тель, отзы­ва­ют­ся о пеане Фео­фраст и Фео­дект.

(195) Я же пола­гаю, что в речи как бы пере­ме­ши­ва­ют­ся и сли­ва­ют­ся все сто­пы: ведь если мы будем поль­зо­вать­ся все вре­мя одной и той же, это не может не заслу­жить пори­ца­ния, ибо речь не долж­на быть ни сплошь рит­мич­ной, как сти­хо­тво­ре­ние, ни чуж­дой рит­му, как раз­го­вор­ная речь: пер­вая так свя­за­на, что ее искус­ствен­ность бро­са­ет­ся в гла­за, вто­рая же так бес­по­ря­доч­на, что кажет­ся обще­до­ступ­ной и пош­лой: если пер­вая не доста­вит насла­жде­ния, то вто­рая вызо­вет отвра­ще­ние. (196) Поэто­му, как я ска­зал, речь долж­на сме­ши­вать и смяг­чать все рит­мы и не быть ни бес­по­ря­доч­ной, ни насквозь рит­мич­ной: раз­но­об­ра­зить же ее сле­ду­ет пре­иму­ще­ствен­но пеа­ном, ибо тако­во мне­ние луч­ше­го авто­ри­те­та, а так­же и дру­ги­ми рит­ма­ми, о кото­рых он умал­чи­ва­ет.

[Соче­та­ние стоп.] 58. Теперь надоб­но ска­зать, какие раз­ме­ры с каки­ми сле­ду­ет сме­ши­вать, слов­но оттен­ки пур­пур­ной крас­ки, а так­же какой из них к како­му роду речи наи­бо­лее при­спо­соб­лен. Ямб, напри­мер, чаще все­го встре­ча­ет­ся в таких речах, кото­рые изла­га­ют­ся скром­ным и про­стым язы­ком, пеан в более воз­вы­шен­ных, дак­тиль и в тех и в дру­гих. (197) Поэто­му в раз­но­об­раз­ной и про­дол­жи­тель­ной речи эти раз­ме­ры долж­ны сме­ши­вать­ся и уме­рять друг дру­га: тогда наи­ме­нее замет­на будет пого­ня за при­ят­но­стью и наме­рен­ная отто­чен­ность речи. Еще лег­че будет ее скрыть, если мы вос­поль­зу­ем­ся зна­чи­тель­ны­ми выра­же­ни­я­ми и мыс­ля­ми. Имен­но на них, то есть на выра­же­ния и мыс­ли, обра­ща­ют вни­ма­ние слу­ша­те­ли и в них нахо­дят насла­жде­ние; и меж­ду тем как они вос­при­ни­ма­ют их с напря­жен­ным вни­ма­ни­ем и вос­хи­ще­ни­ем, ритм усколь­за­ет от них и оста­ет­ся неза­ме­чен­ным, хотя без него то же самое содер­жа­ние мень­ше бы им понра­ви­лось. (198) Одна­ко это тече­ние рит­мов — я гово­рю о про­зе, в сти­хах дело обсто­ит совсем ина­че — не долж­но быть ничем не нару­ша­е­мо, ина­че полу­чи­лись бы сти­хи; доста­точ­но и для рит­ми­че­ской речи, чтобы она про­дви­га­лась впе­ред ров­но и устой­чи­во, не колеб­лясь и не хро­мая. В ора­тор­ской речи рит­мич­но­стью счи­та­ет­ся не то, что цели­ком состо­ит из рит­мов, а то, что более все­го при­бли­жа­ет­ся к рит­мам. Поэто­му про­за даже труд­нее сти­хов, ибо там есть извест­ный твер­до опре­де­лен­ный закон, кото­ро­му необ­хо­ди­мо сле­до­вать, в речи же ничто не уста­нов­ле­но напе­ред, кро­ме того, что она не долж­на быть ни чуж­дой мер­но­сти, ни слиш­ком стес­нен­ной, ни бес­по­ря­доч­ной, ни рас­плыв­ча­той. Поэто­му здесь не при­хо­дит­ся отби­вать такт, как при игре на флей­те, но весь пери­од в целом и самая фор­ма речи закон­че­ны и замкну­ты, и рас­по­зна­ет­ся это по насла­жде­нию, ощу­ща­е­мо­му слу­хом.

59. (199) Обыч­но ста­вит­ся вопрос: во всем ли пери­о­де сле­ду­ет выдер­жи­вать ритм или толь­ко в началь­ных и конеч­ных его частях? Боль­шин­ство пола­га­ет, что рит­ми­че­ской долж­на быть толь­ко заклю­чи­тель­ная, послед­няя часть фра­зы. Дей­стви­тель­но, ритм уме­стен пре­иму­ще­ствен­но здесь, но не толь­ко здесь, ибо весь пери­од дол­жен быть плав­но поло­жен, а не бес­по­ря­доч­но бро­шен. Так как слух все­гда с напря­же­ни­ем ожи­да­ет кон­цов­ки и на ней успо­ка­и­ва­ет­ся, в ней нель­зя обой­тись без рит­ма; но к это­му исхо­ду дол­жен стре­мить­ся с само­го нача­ла весь пери­од, и на всем сво­ем про­тя­же­нии от исто­ка про­те­кать так, чтобы, подой­дя к кон­цу, он сам собой оста­нав­ли­вал­ся. (200) Впро­чем, это не будет слиш­ком труд­но для тех, кто про­шел хоро­шую шко­лу, кто мно­го писал, и даже то, что гово­рил без пись­мен­ной под­го­тов­ки, обра­ба­ты­вал напо­до­бие напи­сан­но­го. Ведь сна­ча­ла в уме наме­ча­ет­ся мысль, тот­час затем сбе­га­ют­ся сло­ва, и ум с несрав­нен­ной быст­ро­той рас­сы­ла­ет их на свои места, чтобы каж­дое откли­ка­лось со сво­е­го поста. Этот наме­чен­ный строй в раз­ных слу­ча­ях замы­ка­ет­ся по-раз­но­му, но все сло­ва — и началь­ные, и сре­дин­ные — все­гда долж­ны рав­нять­ся на кон­цов­ку. (201) Ино­гда речь несет­ся стре­ми­тель­ным бегом, ино­гда — сдер­жан­ной посту­пью, так что с само­го нача­ла сле­ду­ет преду­смот­реть, каким тем­пом ты наме­рен подой­ти к кон­цу.

Одна­ко поль­зу­ясь в речи теми же сред­ства­ми, что и поэты, мы избе­га­ем при этом сход­ства со сти­хо­тво­ре­ни­я­ми. Это отно­сит­ся не толь­ко к рит­му, но и к дру­гим укра­ше­ни­ям речи. Дей­стви­тель­но, и в про­зе и в сти­хах име­ет­ся мате­ри­ал и его обра­бот­ка: мате­ри­ал в сло­вах, обра­бот­ка в рас­по­ло­же­нии слов. 60. То и дру­гое рас­па­да­ет­ся на три вида: сло­ва быва­ют пере­нос­ные, ново­об­ра­зо­ван­ные, ста­рин­ные (о сло­вах в соб­ствен­ном зна­че­нии мы здесь не гово­рим); в рас­по­ло­же­нии, как было ска­за­но, раз­ли­ча­ют­ся соче­та­ние слов, созву­чие отрез­ков и ритм. (202) Но поэты при­ме­ня­ют то и дру­гое шире, сво­бод­нее: пере­нос­ные выра­же­ния у них чаще и сме­лее, арха­из­ма­ми они поль­зу­ют­ся охот­нее, в ново­об­ра­зо­ва­ни­ях воль­нее. То же про­ис­хо­дит и с рит­ма­ми, к кото­рым их слов­но понуж­да­ет непре­лож­ный закон. Одна­ко лег­ко убе­дить­ся, что раз­ни­ца здесь неве­ли­ка и неко­то­рая связь име­ет­ся. Поэто­му ритм в сти­хах и про­зе неоди­на­ков, и то, что в про­зе назы­ва­ет­ся рит­мич­ным, не все­гда созда­ет­ся рит­мом, но ино­гда так­же созву­чи­ем и постро­е­ни­ем слов.

(203) Итак, если спра­ши­ва­ет­ся, какие рит­мы свой­ствен­ны про­зе, мы отве­тим: все, но одни более хоро­ши и удоб­ны, дру­гие менее. В каком месте? — в любой части фра­зы. Отку­да они про­изо­шли? — из стрем­ле­ния к насла­жде­нию слу­ха. Как они соеди­ня­ют­ся? — об этом будет ска­за­но в дру­гом месте, ибо это отно­сит­ся к упо­треб­ле­нию, кото­рое состав­ля­ет чет­вер­тую и послед­нюю часть наше­го раз­де­ле­ния. Чему они слу­жат? — насла­жде­нию. Когда при­ме­ня­ют­ся? — все­гда. Где? — на всем про­тя­же­нии пери­о­да. Чем они порож­да­ют насла­жде­ние? — тем же, что и сти­хи; как и в сти­хах, меру здесь нахо­дит искус­ство, но и без искус­ства ее опре­де­ля­ет бес­со­зна­тель­ное чутье само­го слу­ха.

[Ритм: упо­треб­ле­ние.] 61. (204) Доста­точ­но о при­ро­де рит­ма: оче­редь за упо­треб­ле­ни­ем, о кото­ром сле­ду­ет пого­во­рить подроб­нее. Здесь спра­ши­ва­ет­ся, на всем ли про­тя­же­нии рече­во­го отрез­ка (име­ну­е­мо­го у гре­ков пери­о­дом, а у нас то охва­том, то отрез­ком, то кру­го­обо­ро­том, то после­до­ва­тель­но­стью, то очер­ком) сле­ду­ет выдер­жи­вать ритм, или толь­ко в нача­ле, или толь­ко в кон­це, или в нача­ле и в кон­це? Далее, так как ритм и рит­мич­ность — не одно и то же, в чем меж­ду ними раз­ни­ца? (205) Затем так­же, при всех ли рит­мах сле­ду­ет раз­би­вать фра­зу на рав­ные отрез­ки, или надо делать одни коро­че, а дру­гие длин­нее, и когда, и поче­му? сле­ду­ет ли эти отрез­ки свя­зы­вать сра­зу по несколь­ку или при­ме­нять пооди­ноч­ке, раз­лич­ные или рав­ные, и когда какие? какие из них луч­ше все­го соче­та­ют­ся друг с дру­гом и как, или здесь вооб­ще нет раз­ли­чия? что важ­нее все­го из тех средств, каки­ми речи при­да­ет­ся ритм? (206) Сле­ду­ет так­же объ­яс­нить, что при­да­ет сло­вам строй­ность, ска­зать, какой дли­ны над­ле­жит стро­ить пери­о­ды, пого­во­рить об их частях и как бы отрез­ках, поста­вить вопрос, один ли воз­мо­жен вид и одна ли вели­чи­на этих отрез­ков, или несколь­ко, а если несколь­ко, то когда и где над­ле­жит поль­зо­вать­ся каж­дым видом. Нако­нец, над­ле­жит объ­яс­нить поль­зу рит­ма в целом — а она очень широ­ка, ибо ритм слу­жит не одной какой-нибудь цели, а сра­зу мно­гим.

(207) Но ведь мож­но, не отве­чая на эти вопро­сы порознь, обо всем пред­ме­те в целом гово­рить так, чтобы полу­чи­лись доста­точ­ные отве­ты и на отдель­ные вопро­сы. Таким обра­зом, оста­вив в сто­роне про­чие виды про­зы, мы выбра­ли пред­ме­том нашей бесе­ды толь­ко один — тот, кото­рый при­ме­ня­ет­ся в судах и на фору­ме. В осталь­ных же видах — имен­но в исто­рии и так назы­ва­е­мом эпи­дик­ти­че­ском крас­но­ре­чии — мож­но все гово­рить и по образ­цу Исо­кра­та и Фео­пом­па, чтобы речь в пери­о­де кати­лась, как по кру­гу, при­оста­нав­ли­ва­ясь после отдель­ных завер­шен­ных и закон­чен­ных мыс­лей.

(208) Поэто­му с тех самых пор, как яви­лись на свет эти очер­ки, охва­ты, после­до­ва­тель­но­сти или, если угод­но, кру­го­обо­ро­ты слов, ни один сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­ный ора­тор, состав­ляя речь, пред­на­зна­чен­ную для насла­жде­ния и чуж­дую судеб­ным и поли­ти­че­ским пре­ни­ям, не боял­ся почти пол­но­стью под­чи­нять свои мыс­ли поряд­ку и рит­му. И его слу­ша­тель, не опа­са­ясь, что искус­но состав­лен­ная речь будет тай­но поку­шать­ся на его совесть, бывал толь­ко бла­го­да­рен ора­то­ру, гото­во­му слу­жить усла­де его слу­ха.

62. (209) Для судеб­ных дел этот род крас­но­ре­чия нель­зя ни цели­ком при­нять, ни совер­шен­но отверг­нуть: если им поль­зо­вать­ся посто­ян­но, то, с одной сто­ро­ны, он вызы­ва­ет пре­сы­ще­ние, с дру­гой — его сущ­ность лег­ко рас­по­зна­ет­ся даже неис­ку­шен­ны­ми; кро­ме того, он лиша­ет речь страст­но­сти, уби­ва­ет сочув­ствие в слу­ша­те­лях и совер­шен­но уни­что­жа­ет прав­до­по­до­бие и убе­ди­тель­ность. Но так как ино­гда этот род крас­но­ре­чия все же при­ме­ним, то сле­ду­ет рас­смот­реть преж­де все­го, где, затем — сколь дол­го и, нако­нец, сколь­ко есть спо­со­бов перей­ти от это­го рода к дру­го­му.

(210) Итак, рит­ми­че­ская речь при­ме­ни­ма там, где при­хо­дит­ся или что-нибудь вос­хва­лять с осо­бен­ной пыш­но­стью — так мы с похва­лой гово­ри­ли во вто­рой части наше­го обви­не­ния о Сици­лии, или в сена­те — о нашем кон­суль­стве; или вести повест­во­ва­ние, тре­бу­ю­щее боль­ше досто­ин­ства, чем стра­сти, — так мы гово­ри­ли в чет­вер­той части обви­не­ния об энн­ской Цере­ре, о сеге­стин­ской Диане, о место­по­ло­же­нии Сира­куз. Часто так­же и при раз­вер­ты­ва­нии темы речь раз­ли­ва­ет­ся плав­но и рит­мич­но к обще­му удо­воль­ствию. Мы, быть может, и не достиг­ли в этом совер­шен­ства, но, по край­ней мере, не раз пред­при­ни­ма­ли такие попыт­ки: сви­де­тель­ством наших жела­ний и уси­лий слу­жат мно­гие места в заклю­чи­тель­ных частях наших речей. Это сред­ство годит­ся тогда, когда слу­ша­тель уже побеж­ден ора­то­ром и нахо­дит­ся в его вла­сти: он более не осте­ре­га­ет­ся ковар­ства, но уже рас­по­ло­жен к ора­то­ру, жаж­дет про­дол­же­ния речи, вос­хи­ща­ет­ся ее силой и не ищет, к чему бы при­драть­ся.

(211) Одна­ко речь тако­го рода не сле­ду­ет затя­ги­вать надол­го: раз­ве что в заклю­че­ни­ях, кото­рые цели­ком ей под­власт­ны, но никак не в осталь­ных частях речи. Поэто­му если в ука­зан­ных мною местах и допу­сти­мо ею поль­зо­вать­ся, то далее необ­хо­ди­мо пере­стро­ить изло­же­ние, пере­де­лав его в то, что гре­ки назы­ва­ют ком­ма­ми и коло­на­ми, а мы по спра­вед­ли­во­сти мог­ли бы назвать отрез­ка­ми и чле­на­ми. Ведь если пред­ме­ты неиз­вест­ны, у них не может быть назва­ний; но так как мы при­вык­ли поль­зо­вать­ся пере­нос­ны­ми выра­же­ни­я­ми для насла­жде­ния или по недо­стат­ку слов, то во всех нау­ках по необ­хо­ди­мо­сти при­хо­дит­ся, назы­вая пред­мет, ранее вслед­ствие неиз­вест­но­сти не имев­ший име­ни, или созда­вать новое сло­во, или заим­ство­вать его у сход­но­го поня­тия.

[Исполь­зо­ва­ние кла­у­зул.] 63. (212) Каким обра­зом сле­ду­ет гово­рить, деля речь на отрез­ки и чле­ны, мы ско­ро уви­дим; а теперь надо ска­зать, сколь­ко есть спо­со­бов раз­но­об­ра­зить ритм в пери­о­дах и в их закруг­ле­ни­ях. Ритм, вооб­ще, течет то быст­рее, бла­го­да­ря крат­ко­сти стоп, то мед­ли­тель­нее, бла­го­да­ря дол­го­те. Быст­ро­та тре­бу­ет­ся глав­ным обра­зом в спо­ре, мед­ли­тель­ность — в рас­ска­зе. Закан­чи­вать­ся пери­од может раз­лич­ны­ми спо­со­ба­ми, из кото­рых один имел осо­бен­ный успех в Азии. Это так назы­ва­е­мый дихо­рей, когда две послед­ние сто­пы суть хореи (т. е. сто­пы, состо­я­щие из дол­го­го и крат­ко­го, — это пояс­не­ние необ­хо­ди­мо, ибо у раз­ных авто­ров одни и те же сто­пы назы­ва­ют­ся по-раз­но­му). (213) Дихо­рей сам по себе вовсе не плох в окон­ча­ни­ях, но нет ниче­го хуже для ора­тор­ско­го рит­ма, чем посто­ян­ное повто­ре­ние одно­го и того же раз­ме­ра. Сам по себе он зву­чит в кон­цов­ках пре­вос­ход­но, и тем более сле­ду­ет стра­шить­ся пре­сы­ще­ния им. В моем при­сут­ствии народ­ный три­бун Гай Кар­бон, сын Гая, про­из­нес в народ­ном собра­нии такие сло­ва: «O Marce Druse, patrem appello!»: это два отрез­ка по две сто­пы; затем по чле­нам: «Tu dicere solebas sacram rem publicam»: здесь два чле­на по три; (214) затем пери­од: «Quicumque eam violavissent, ab omnibus esse ei poenas persolutas»: это дихо­рей, ибо дол­го­та или крат­кость послед­не­го сло­га без­раз­лич­на; затем: «Patris dictum sapiens temeritas fili comprobavit»20 — этот дихо­рей вызвал такой шум собра­ния, что радост­но было смот­реть: и при­чи­ной тому раз­ве не ритм? Изме­ни поря­док слов, сде­лай так: «comprobavit fili temeritas» — и ниче­го не оста­нет­ся, хотя «temeritas» и состо­ит из трех крат­ких и дол­го­го, что Ари­сто­тель счи­тал наи­луч­шим, и в чем я с ним не согла­сен. (215) «Но сло­ва те же, мысль та же». — Уму это­го доста­точ­но, а слу­ху недо­ста­точ­но. Одна­ко не сле­ду­ет при­ме­нять дихо­рей слиш­ком часто: ибо вся­кий ритм пона­ча­лу нра­вит­ся, затем при­еда­ет­ся, и когда обна­ру­жи­ва­ет­ся его лег­кость, к нему начи­на­ют отно­сить­ся с пре­не­бре­же­ни­ем.

64. Но есть мно­го­чис­лен­ные окон­ча­ния, закруг­ля­ю­щи­е­ся рит­мич­но и при­ят­но. Таков и кре­тик, состо­я­щий из дол­го­го, крат­ко­го и дол­го­го, таков и одно­род­ный с ним пеан, рав­ный ему по дли­тель­но­сти, но име­ю­щий сло­гом более; счи­та­ет­ся, что он очень удоб­но впле­та­ет­ся в про­за­и­че­скую речь, тем более что он име­ет две раз­но­вид­но­сти: он состо­ит или из дол­го­го и трех крат­ких, и такой ритм полон силы вна­ча­ле и пада­ет к кон­цу, или из столь­ких же крат­ких и дол­го­го, — и такой ритм древ­ние счи­та­ли наи­луч­шим в окон­ча­ни­ях, я же его не вовсе отвер­гаю, одна­ко пред­по­чи­таю дру­гие.

(216) Не сле­ду­ет совер­шен­но отбра­сы­вать и спон­дей, хотя он кажет­ся тупым и мед­ли­тель­ным от того, что состо­ит из двух дол­гих: в нем все же есть неко­то­рая твер­дость посту­пи, не чуж­дая досто­ин­ства, осо­бен­но в отрез­ках и чле­нах, где тяже­ло­вес­но­стью и мед­ли­тель­но­стью он воз­ме­ща­ет мало­чис­лен­ность стоп. Заме­чу, что, гово­ря о сто­пах окон­ча­ний, я имею в виду не толь­ко послед­нюю сто­пу, но при­со­еди­няю к ней по мень­шей мере непо­сред­ствен­но ей пред­ше­ству­ю­щую, а часто так­же и тре­тью. (217) Так, и ямб, состо­я­щий из крат­ко­го и дол­го­го, и три­бра­хий, име­ю­щий три крат­ких и рав­ный хорею (но рав­ный по дли­тель­но­сти, а не по сло­гам), и даже дак­тиль, состо­я­щий из дол­го­го и двух крат­ких, нахо­дясь на пред­по­след­нем месте, с доста­точ­ной плав­но­стью течет к кон­цу, если конец выра­жен хоре­ем или спон­де­ем — какая из этих стоп зани­ма­ет послед­нее место, все­гда без­раз­лич­но. И, напро­тив, все эти три сто­пы дают пло­хое окон­ча­ние, если какая-нибудь из них сто­ит на послед­нем месте: исклю­че­ние состав­ля­ет дак­тиль, заме­ня­ю­щий кре­тик — ведь на послед­нем месте нет раз­ни­цы меж­ду дак­ти­лем и кре­ти­ком, ибо дол­го­та или крат­кость послед­не­го сло­га несу­ще­ствен­ны даже в сти­хе. (218) Поэто­му недо­гля­дел и тот, кто объ­явил удоб­ней­шим для окон­ча­ний пеан с дол­гим послед­ним сло­гом, ибо дол­го­та послед­не­го сло­га без­раз­лич­на. К тому же, пеан, имея свы­ше трех сло­гов, счи­та­ет­ся неко­то­ры­ми даже не сто­пой, а слож­ным рит­мом. Все же, соглас­но еди­но­душ­но­му при­зна­нию древ­них — Ари­сто­те­ля, Фео­ф­ра­с­та, Фео­дек­та, Эфо­ра, он наи­бо­лее удо­бен в нача­ле или сере­дине фра­зы; в кон­це, по их мне­нию, тоже, но мне здесь пред­став­ля­ет­ся более под­хо­дя­щим кре­тик. Что каса­ет­ся дох­мия, состо­я­ще­го из пяти сло­гов — крат­ко­го, двух дол­гих, крат­ко­го и дол­го­го, напри­мер «amicos tenes», то он удо­бен на любом месте, но один толь­ко раз, при повто­ре­нии же дву­крат­ном или мно­го­крат­ном он слиш­ком откры­то обна­ру­жи­ва­ет рит­мич­ность и при­вле­ка­ет к ней вни­ма­ние. 65. (219) Итак, если мы вос­поль­зу­ем­ся все­ми пере­чис­лен­ны­ми столь раз­лич­ны­ми спо­со­ба­ми менять ритм, то с одной сто­ро­ны, нашу речь нель­зя будет ули­чить в искус­ствен­но­сти, а с дру­гой сто­ро­ны, этим удаст­ся избе­жать пре­сы­ще­ния.

[Исполь­зо­ва­ние рас­по­ло­же­ния слов.] Одна­ко речь ста­но­вит­ся рит­ми­че­ской не толь­ко бла­го­да­ря раз­ме­ру, но так­же и бла­го­да­ря рас­по­ло­же­нию и, как выше было ска­за­но, бла­го­да­ря созву­чию слов. Рит­мич­ность, создан­ную постро­е­ни­ем, мож­но видеть тогда, когда сло­ва стро­ят­ся так, что ритм кажет­ся не наро­чи­тым, а есте­ствен­но лью­щим­ся — напри­мер, у Крас­са: «Nam ubi libido dominatur, innocentiae leve praesidium est». Здесь поря­док слов созда­ет ритм без вся­ко­го явно­го уси­лия ора­то­ра. Так, если зна­ме­ни­тые древ­ние писа­те­ли — я имею в виду Герод­о­та, Фуки­ди­да и всех их совре­мен­ни­ков — что-нибудь и ска­за­ли склад­но и рит­мич­но, то этот ритм не был ими выис­кан, но явил­ся из рас­по­ло­же­ния слов. (220) В самом деле, есть такие обо­ро­ты речи, в кото­рых созву­чие с необ­хо­ди­мо­стью вле­чет за собою ритм. Имен­но, когда соот­но­сит­ся сход­ное со сход­ным или про­ти­во­по­став­ля­ет­ся про­ти­во­по­лож­ное с про­ти­во­по­лож­ным, или сопо­став­ля­ют­ся сло­ва с похо­жи­ми окон­ча­ни­я­ми, любое из таких завер­ше­ний в боль­шин­стве слу­ча­ев полу­ча­ет­ся рит­ми­че­ским: о явле­ни­ях тако­го рода мы гово­ри­ли выше и при­во­ди­ли при­ме­ры; богат­ство их дает воз­мож­ность избе­жать посто­ян­но­го одно­об­ра­зия окон­ча­ний.

К тому же эти пред­пи­са­ния не настоль­ко стро­ги и стес­ни­тель­ны, чтобы мы не мог­ли при жела­нии их смяг­чить. Боль­шая раз­ни­ца, явля­ет­ся ли речь рит­мич­ной, то есть толь­ко напо­ми­на­ю­щей рит­мы, или цели­ком состо­ит из рит­мов: послед­нее — неснос­ный недо­ста­ток, пер­вое же спа­са­ет речь от несвяз­но­сти, неот­де­лан­но­сти и рас­плыв­ча­то­сти.

[Исполь­зо­ва­ние отрез­ков и чле­нов.] 66. (221) Но так как в под­лин­ных речах, в суде и на фору­ме, не часто, ско­рее даже ред­ко при­хо­дит­ся гово­рить пери­о­дич­но и рит­мич­но, то теперь сле­ду­ет, как я думаю, рас­смот­реть, что пред­став­ля­ют из себя упо­мя­ну­тые мною отрез­ки или чле­ны, — ибо в под­лин­ных речах им при­над­ле­жит глав­ная роль.

Закон­чен­ный в сво­ем кру­го­обо­ро­те пери­од состо­ит при­бли­зи­тель­но из четы­рех частей, назы­ва­е­мых у нас чле­на­ми: в таком виде он дает доста­точ­ное удо­вле­тво­ре­ние слу­ху, будучи не коро­че и не длин­нее, чем тре­бу­ет­ся. Хотя ино­гда, ско­рее даже часто, быва­ют укло­не­ния и в ту и в дру­гую сто­ро­ну, так что при­хо­дит­ся или делать оста­нов­ку рань­ше, или про­дол­жать пери­од доль­ше, одна­ко не долж­но казать­ся, что слух обма­нут чрез­мер­ной крат­ко­стью или оглу­шен чрез­мер­ной дли­тель­но­стью: речь идет лишь о сред­ней мере, перед нами ведь не сти­хи, а про­за, постро­е­ние кото­рой зна­чи­тель­но сво­бод­нее. (222) Итак, пол­ный пери­од, как извест­но, состо­ит при­бли­зи­тель­но из четы­рех частей, по объ­е­му рав­ных гекза­мет­ру. Каж­дый из этих «сти­хов» снаб­жен, так ска­зать, соеди­ни­тель­ны­ми зацеп­ка­ми; в пери­о­де мы при­со­еди­ня­ем ими даль­ней­шую речь, а если хотим гово­рить чле­на­ми, то дела­ем в этих местах оста­нов­ки и в слу­чае нуж­ды лег­ко и про­сто отка­зы­ва­ем­ся от подо­зри­тель­но­го тече­ния речи. Но имен­но в чле­нах тре­бу­ет­ся более все­го забо­ты о рит­ме, кото­рый здесь все­го неза­мет­нее и все­го силь­нее.

Тако­вы сло­ва Крас­са: «Missos faciant patronos; ipsi prodeant»: если бы он не сде­лал пау­зу перед «ipsi prodeant», то и сам конеч­но бы заме­тил, что допу­стил сена­рий; во вся­ком слу­чае, луч­ше было бы окон­ча­ние «prodeant ipsi», но я сей­час не гово­рю о част­но­стях. (223) «Cur clandestinis consiliis nos oppugnant? Cur de perfugis nostris copias comparant contra nos?»21 Здесь пер­вые две части при­над­ле­жат к тому роду, кото­рый гре­ки назы­ва­ют «ком­ма­ми», мы — отрез­ка­ми; далее, тре­тья — по-гре­че­ски «колон», по-наше­му член; и затем сле­ду­ет неболь­шой (состав­лен­ный из двух сти­хов, т. е. чле­нов) пери­од, закан­чи­ва­ю­щий­ся спон­де­я­ми. Красс почти все­гда так и гово­рил, и я такой образ речи очень одоб­ряю. 67. Но когда речь ведет­ся отрез­ка­ми или чле­на­ми, они долж­ны окан­чи­вать­ся осо­бен­но склад­но, как, напри­мер, у меня: «Domus tibi deerat? at habebas. Pecunia superabat? at egebas». (224) Здесь четы­ре отрез­ка, а вслед за этим — два чле­на: «Incurristi amens in columnas, in alienos insanus insanisti». Далее все опи­ра­ет­ся как на осно­ва­ние на более длин­ный пери­од: «Depressam, caecam, iacentem domum pluris quam te et quam fortunas tuas aestimasti»22. В окон­ча­нии — дихо­рей, в преды­ду­щем же члене были спон­деи: дело в том, что когда при­хо­дит­ся, так ска­зать, разить часты­ми уда­ра­ми, то сама крат­кость тре­бу­ет боль­шей сво­бо­ды стоп: часто слу­ча­ет­ся брать одну сто­пу, обыч­но две, в обо­их слу­ча­ях мож­но при­ба­вить по поло­вине сто­пы, но все­го не более трех. (225) Речь, раз­ра­бо­тан­ная по отрез­кам и чле­нам, име­ет вели­кую силу в под­лин­ных делах, осо­бен­но же при напа­де­нии или опро­вер­же­нии. Тако­ва у нас вто­рая речь за Кор­не­лия: «O callidos homines, o rem excogitatam, o ingenia metuenda!» Это чле­ны; затем отре­зок: «Diximus»; и опять член: «testes dare volumus». В заклю­че­ние сле­ду­ет пери­од, но толь­ко из двух чле­нов, т. е. наи­воз­мож­но корот­кий: (226) «Quem, quaeso, nostrum fefellit ita vos esse facturos?»23 Так­же нет луч­ше, чем разить уда­ра­ми по два-три сло­ва, иной раз по одно­му, иной раз — по несколь­ку, меж­ду тем как вре­мя от вре­ме­ни их пере­ме­жа­ют рит­ми­че­ские пери­о­ды с раз­но­об­раз­ны­ми окон­ча­ни­я­ми. Геге­сий вовсе неправ, когда избе­га­ет таких пери­о­дов и толь­ко рубит свою ска­чу­щую речь на мел­кие части­цы (а ведь он тоже дума­ет под­ра­жать Лисию, это­му, мож­но ска­зать, вто­ро­му Демо­сфе­ну!); при­том и мыс­ля­ми Геге­сий так же ску­ден, как и сло­ва­ми, так что, пра­во, кто узнал его, тому уже не надо искать ора­то­ра негод­нее. Отрыв­ки же из речей Крас­са и моих я при­вел затем, чтобы кто хочет, почув­ство­вал сво­и­ми уша­ми, какой ритм есть и в мель­чай­ших чле­не­ни­ях речи.

[Ритм: его поль­за.] Так как мы ска­за­ли о рит­ми­че­ской речи подроб­нее, чем кто-либо до нас, теперь ска­жем о поль­зе тако­го рода речи. 68. (227) Ты луч­ше, чем кто бы то ни было, зна­ешь, Брут, что гово­рить кра­си­во, как гово­рит истин­ный ора­тор, это не что иное, как выра­жать пре­крас­ные мыс­ли отбор­ней­ши­ми сло­ва­ми. Ника­кая мысль не будет полез­на ора­то­ру, не будучи изло­же­на склад­но и закон­чен­но, и ника­кие сло­ва не явят свой блеск, не будучи тща­тель­но рас­по­ло­же­ны; и как тому, так и дру­го­му яркость при­да­ет­ся рит­мом. Одна­ко ритм — об этом сле­ду­ет непре­стан­но напо­ми­нать — не толь­ко не дол­жен быть сти­хо­твор­ным, но, напро­тив, вся­че­ски укло­нять­ся от него, избе­гая сход­ства с ним: дело в том, что одни и те же рит­мы име­ют­ся не толь­ко у ора­то­ров с поэта­ми, но и вооб­ще во вся­ком раз­го­во­ре и при вся­ком зву­ча­нии, какое толь­ко мож­но изме­рить нашим ухом, и лишь поря­док стоп опре­де­ля­ет, будет ли похо­же про­из­но­си­мое на про­зу или на сти­хи.

(228) Итак, этот при­ем — пред­по­чтем ли мы назы­вать его постро­е­ни­ем, или отдел­кой, или рит­мом, — необ­хо­ди­мо при­ме­нять вся­ко­му, кто хочет гово­рить пыш­но, и не толь­ко для того, чтобы речь не лилась без­оста­но­воч­ным пото­ком, как гово­рят Ари­сто­тель и Фео­фраст (ведь оста­нов­ку в ней долж­но опре­де­лять не дыха­ние ора­то­ра или пре­пи­на­ние пис­ца, а тре­бо­ва­ние рит­ма), но еще и пото­му, что строй­ная речь быва­ет гораз­до силь­нее бес­по­ря­доч­ной. И как мы видим, что кулач­ные бой­цы, а так­же гла­ди­а­то­ры и при осто­рож­ной обо­роне и при стре­ми­тель­ном напа­де­нии в каж­дом сво­ем дви­же­нии обна­ру­жи­ва­ют извест­ную выуч­ку, так что все, что в их при­е­мах полез­но для боя, то и при­ят­но для зре­ния, — так и ора­тор не нане­сет тяж­ко­го уда­ра, если не будет удоб­но­го слу­чая для напа­де­ния, и не смо­жет удач­но укло­нять­ся от натис­ка, если не най­дет достой­но­го отступ­ле­ния. (229) И как дви­же­ния тех атле­тов, кото­рых гре­ки назы­ва­ют невы­шко­лен­ны­ми, такой пред­став­ля­ет­ся мне речь тех, кто не замы­ка­ет мыс­ли рит­ми­че­ски. Не сумев достиг­нуть это­го из-за неве­же­ства учи­те­лей, из-за сла­бых спо­соб­но­стей или из-за нера­де­нья в рабо­те, они обыч­но гово­рят, буд­то от рас­по­ло­же­ния слов речь теря­ет силу, меж­ду тем как на самом деле ина­че в ней и быть не может ни сил, ни напо­ра.

69. Но это искус­ство тре­бу­ет усерд­но­го упраж­не­ния, ина­че мы рис­ку­ем упо­до­бить­ся тем, кто посяг­нул на этот образ речи, но не совла­дал с ним. Так, опас­но слиш­ком откро­вен­но пере­став­лять сло­ва для боль­шей плав­но­сти или округ­лен­но­сти речи. (230) Л. Целий Анти­патр в пре­ди­сло­вии к «Пуни­че­ской войне» заяв­ля­ет, что он это допус­кал лишь по необ­хо­ди­мо­сти — как наи­вен он в сво­ей откро­вен­но­сти и как разу­мен, покор­ствуя необ­хо­ди­мо­сти! Но он и вооб­ще был неопы­тен: а нам неопыт­ность не послу­жит изви­не­ни­ем ни в речи, ни в пись­мен­ном сочи­не­нии, ибо нет ниче­го неза­ме­ни­мо­го, а если бы что и было, так надо ли в этом при­зна­вать­ся? Он же, изви­ня­ясь перед Л. Эли­ем, кото­ро­му он посвя­ща­ет свое сочи­не­ние, про­сит для себя снис­хож­де­ния и поль­зу­ет­ся пере­ста­нов­ка­ми слов, хотя от это­го его фра­зы напол­ня­ют­ся и закруг­ля­ют­ся ничуть не более склад­но. А у дру­гих, и глав­ным обра­зом у ази­ан­цев, более все­го пора­бо­щен­ных рит­мом, мож­но най­ти пустые сло­ва, встав­лен­ные как бы для запол­не­ния рит­ма; неко­то­рые же дро­бят и рубят ритм, впа­дая в низ­мен­ный род речи, похо­жий на стиш­ки, — порок, беру­щий нача­ло глав­ным обра­зом от Геге­сия. (231) Тре­тий недо­ста­ток — тот, в кото­ром повин­ны пер­вей­шие из ази­ан­ских рито­ров, Гиеро­кл и Мене­кл; впро­чем, я их вовсе не соби­ра­юсь недо­оце­ни­вать: хотя они и дале­ки от обра­зов дей­стви­тель­но­сти и от атти­че­ских уста­вов, одна­ко воз­ме­ща­ют этот недо­чет оби­ли­ем и лег­ко­стью; но не было у них раз­но­об­ра­зия, и почти все заклю­че­ния дела­ли они оди­на­ко­вы­ми. Кто избе­жит всех этих недо­стат­ков — и пере­ста­нов­ки слов, изоб­ли­ча­ю­щей искус­ствен­ность, и лиш­них слов, как бы заты­ка­ю­щих щели, и дроб­ных рит­мов с раз­дер­ган­ны­ми мыс­ля­ми, и веч­но­го топ­та­ния в кру­гу одних и тех же рит­мов, — тот избе­жит едва ли не всех недо­стат­ков вооб­ще. А о тех досто­ин­ствах, кото­рые явно про­ти­во­по­лож­ны всем этим недо­стат­кам, нами было ска­за­но уже нема­ло.

70. (232) Како­во зна­че­ние склад­ной речи, мож­но убе­дить­ся на опы­те: если ты возь­мешь хоро­шо сла­жен­ное постро­е­ние тща­тель­но­го ора­то­ра и нару­шишь его пере­ста­нов­кой слов — раз­ва­лит­ся вся фра­за. Так напри­мер, в нашей речи за Кор­не­лия и всю­ду далее: «Neque me divitiae movent, quibus omnes Africanos et Laelios multi venalici mercatoresque superarunt» — изме­ни немно­го, чтобы полу­чи­лось «multi superarunt mercatores venalicique», и все погибнет. Далее: «neque vestis aut caelatum aurum et argentum, quo nostros veteres Marcellos Maximosque multi eunuchi e Syria Aegyptoque vicerunt» — изме­ни сло­ва, и полу­чит­ся: «vicerunt eunuchi e Syria Aegyptoque». Тре­тий при­мер: «neque vero ornamenta sunt villarum, quibus L. Paullum et L. Mummium, qui rebus his urbem ltaliamque omnem referserunt, ab aliquo video perfacile Deliaco aut Syro potuisse superari»24 — сде­лай так: «potuisse superari ab aliquo Syro aut Deliaco»; (233) раз­ве не видишь, как малей­шее пере­ме­ще­ние слов, хотя бы сло­ва оста­ва­лись те же, пре­вра­ща­ет все в ничто, когда заме­ня­ет склад­ность бес­по­ряд­ком? Так же, если ты выхва­тишь какую-нибудь несвяз­ную фра­зу бес­по­ря­доч­но­го ора­то­ра и обто­чишь ее, слег­ка меняя поря­док слов, то фор­ма ее, преж­де рас­плыв­ча­тая и бес­связ­ная, станет склад­ной. Так, возь­ми из речи Грак­ха перед цен­зо­ра­ми: «Abesse non potest quin eiusdem hominis sit probos improbare, qui improbos probet»25 — насколь­ко луч­ше было бы ска­зать: «Quin eiusdem hominis sit, qui improbos probet, probos improbare!»

[Ритм: похва­ла ему.] (234) Гово­рить таким обра­зом вся­кий хотел бы и вся­кий гово­рил бы, если бы мог; а кто гово­рил ина­че, тот про­сто не умел это­го достичь. Отто­го и яви­лись эти атти­ки с их неожи­дан­ным име­нем — слов­но Демо­сфен, чьи мол­нии бли­ста­ли бы сла­бее, не будь они напря­же­ны рит­мом, был родом из Тралл! 71. Впро­чем, если кому боль­ше нра­вит­ся бес­по­ря­доч­ная речь, пусть тот ею и поль­зу­ет­ся: так, если разъ­ять щит Фидия, исчезнет общий образ рас­по­ло­же­ния, но сохра­нит­ся кра­со­та отдель­ных частей; так, у Фуки­ди­да недо­ста­ет ора­тор­ской закруг­лен­но­сти, укра­ше­ния же речи выдер­жат любое срав­не­ние. (235) Но когда эти люди рас­стра­и­ва­ют речь, убо­гую и по мыс­лям и по сло­вам, то они не щит разы­ма­ют, но, по выра­же­нию посло­ви­цы, гру­бо­му, зато вер­но­му, веник раз­ди­ра­ют по пру­ти­ку.

Чтобы пока­зать, что они дей­стви­тель­но пре­зи­ра­ют тот род крас­но­ре­чия, кото­рый мне любе­зен, пусть или они сами что-нибудь напи­шут в духе Исо­кра­та, или Эсхи­на, или Демо­сфе­на, — тогда я пове­рю, что они не бежа­ли от него испу­ган­но, а отсту­пи­ли созна­тель­но; или же я сам пой­ду на такое же усло­вие, взяв­шись ска­зать или напи­сать в их сти­ле что им угод­но и на каком угод­но язы­ке. Ведь лег­че раз­ру­шить склад­ное, чем свя­зать рас­сы­пан­ное. (236) Коро­че ска­зать, я думаю, что дело обсто­ит вот как: гово­рить строй­но и склад­но, но без мыс­лей — есть недо­ста­ток разу­ма, а гово­рить с мыс­ля­ми, но без поряд­ка и меры слов — есть недо­ста­ток крас­но­ре­чия; но осо­бен­ность это­го недо­стат­ка в том, что те, кто в нем повин­ны, не толь­ко не слы­вут глуп­ца­ми, но напро­тив того, людь­ми разум­ны­ми. Кому это­го доволь­но, тот пусть так и дела­ет. Истин­но же крас­но­ре­чи­вый чело­век дол­жен вызвать не толь­ко одоб­ре­ние, но, если угод­но, вос­тор­ги, кли­ки, руко­плес­ка­ния: и он будет настоль­ко воз­вы­шать­ся во всем, что ему долж­но быть стыд­но, если что-нибудь смо­жет боль­ше при­влечь зре­ние или слух, неже­ли его выступ­ле­ние.

[Заклю­че­ние.] (237) Вот тебе, Брут, мое мне­ние об ора­то­ре: если оно тебе по душе, ты с ним согла­сишь­ся, если же ты дума­ешь ина­че, то оста­нешь­ся при сво­ем. Здесь я не буду спо­рить с тобой, и нико­гда не ста­ну утвер­ждать, что мое мне­ние, кото­рое я с таким усер­ди­ем раз­ви­вал в этой кни­ге, бли­же к истине, чем твое. Ибо не толь­ко мне и тебе, но и мне само­му в раз­лич­ных слу­ча­ях может казать­ся истин­ным то одно, то дру­гое. И не толь­ко в нашем пред­ме­те, где все направ­ле­но к удо­воль­ствию тол­пы и к услаж­де­нию слу­ха, — а это слиш­ком лег­ко­вес­ные осно­ва­ния для суж­де­ний, — но и в иных, важ­ней­ших делах до сих пор не нашел я ниче­го доста­точ­но надеж­но­го, за что мож­но было бы дер­жать­ся и чем мож­но было бы руко­вод­ство­вать­ся, и хва­та­юсь за то, что мне кажет­ся бли­же все­го к истине, сама же исти­на скры­та от меня. (238) И я хотел бы, чтобы ты, если тебе не понра­вят­ся эти рас­суж­де­ния, поду­мал о том, что я взял­ся за слиш­ком обшир­ное начи­на­ние, чтобы дове­сти его до кон­ца, или о том, что я, желая выпол­нить твою прось­бу, усты­дил­ся отка­за, и поэто­му столь нера­зум­но взял­ся за это сочи­не­ние.

ПРИМЕЧАНИЯ


2. Луч­ший образ и как бы луч­ший облик речи — optima species et quasi figura dicendi. Сло­вом species Цице­рон здесь и далее обыч­но пере­да­ет пла­то­нов­ское поня­тие «идея» (10). В § 19 и 133 в том же зна­че­нии упо­треб­ле­но сло­во forma; в § 10, 43, 101 сино­ни­мы species и forma сто­ят рядом и полу­ча­ют, как и здесь, зна­че­ние «образ и облик» (ср. соче­та­ние forma figuraque dicendi в III, 34, 98; Б, 21, 51, 82).

4. Сло­ва при­род­ных дан­ных или Зауп­пе счи­тал интер­по­ля­ци­ей, затем­ня­ю­щей основ­ное про­ти­во­по­став­ле­ние «даро­ва­ния» и «нау­ки»; Мадвиг, устра­няя сло­во или, пони­мал текст так: «а у кого или от при­ро­ды не хва­тит силы выда­ю­ще­го­ся даро­ва­ния…». Кролль счи­та­ет воз­мож­ным сохра­нить руко­пис­ный текст, пони­мая под «при­ро­дой» (natura) физи­че­ские дан­ные, а под «даро­ва­ни­ем» (ingenium) — духов­ные дан­ные.

Гомер, Архи­лох, Софо­кл, Пин­дар пере­чис­ле­ны как при­знан­ные образ­цы непре­взой­ден­но­го мастер­ства в сво­их жан­рах: эпо­се, ямбе, тра­ге­дии и лири­ке.

5. Широ­та Пла­то­на — может быть, с оттен­ком игры слов: имя «Пла­тон» зна­чит «Широ­кий» (от греч. πλατύς) и было дано фило­со­фу за его муд­рость.

Ялис — герой-эпо­ним горо­да Яли­са на Родо­се; его изоб­ра­же­ние было напи­са­но худож­ни­ком Про­то­ге­ном (вто­рая поло­ви­на IV в. до н. э.), кото­рый рабо­тал над ним семь лет; эта кар­ти­на при­во­ди­ла в вос­торг не толь­ко зна­ме­ни­то­го Апел­ле­са, но и пол­ко­вод­ца Демет­рия Поли­ор­ке­та, кото­рый ради нее отка­зал­ся от мыс­ли раз­ру­шить город Родос.

Вене­ра Кос­ская — зна­ме­ни­тая кар­ти­на Апел­ле­са «Афро­ди­та, выхо­дя­щая из волн» (Ана­дио­ме­на) в хра­ме Аскле­пия на ост­ро­ве Кос; как Ялис пред­став­лял собой иде­ал муж­ской кра­со­ты, так эта кар­ти­на — жен­ской. Точ­но так же ста­туя Зев­са в Олим­пии (рабо­ты Фидия) счи­та­лась совер­шен­ней­шим изва­я­ни­ем боже­ства, а ста­туя Дори­фо­ра, «копье­нос­ца» (рабо­ты Поли­кле­та) — совер­шен­ней­шим изва­я­ни­ем чело­ве­ка (как извест­но, «Дори­фор» счи­тал­ся кано­ном про­пор­ций муж­ско­го тела, ср. Б, 296).

8. Сле­пок с лица умер­ше­го — образ, осо­бен­но близ­кий рим­ско­му чита­те­лю: в рим­ских знат­ных домах такие вос­ко­вые мас­ки пред­ков хра­ни­лись как пред­ме­ты куль­та.

9. Худож­ник — име­ет­ся в виду тот же Фидий с его ста­ту­я­ми Зев­са в Олим­пии и Афи­ны-девы в афин­ском Пар­фе­ноне.

10. Пла­тон гово­рит («Пир», 211a): [мыс­ли­тель уви­дит], «что пре­крас­ное суще­ству­ет веч­но, что оно ни воз­ни­ка­ет, ни уни­что­жа­ет­ся, ни уве­ли­чи­ва­ет­ся, ни убы­ва­ет… Пре­крас­ное пред­станет перед ним само в себе, будучи еди­но­об­раз­ным с собою, тогда как все осталь­ные пре­крас­ные пред­ме­ты име­ют в нем уча­стие таким, при­мер­но, обра­зом, что они воз­ни­ка­ют и уни­что­жа­ют­ся, оно же, пре­крас­ное, напро­тив, не ста­но­вит­ся ни боль­шим, ни мень­шим, и ни в чем не испы­ты­вая стра­да­ний» (пер. С. А. Жебеле­ва).

11. Цице­рон при­сту­па­ет к новой теме, отве­чая на воз­мож­ные упре­ки — спер­ва в новизне (что лег­че), потом в неумест­но­сти. Древним назва­но уче­ние Пла­то­на об иде­ях, кото­рое почти не раз­ра­ба­ты­ва­лось наслед­ни­ка­ми Пла­то­на — сред­ней Ака­де­ми­ей Арке­си­лая и новой Ака­де­ми­ей Фило­на.

12. Про­сто­ры Ака­де­мии — аллеи в свя­щен­ном саду героя Ака­де­ма близ Афин, где Пла­тон, про­гу­ли­ва­ясь, бесе­до­вал со сво­и­ми уче­ни­ка­ми; про­ти­во­по­лож­ность тес­ным поме­ще­ни­ям ритор­ских школ (ср. III, 54, сл.).

Более гру­бым музам — т. е. прак­ти­че­ской муд­ро­сти, в про­ти­во­по­лож­ность умо­зри­тель­ной; выра­же­ние пла­то­нов­ское, «Федр», 229e (ср. II, 10).

15. Пла­тон, «Федр», 269e: «Все так назы­ва­е­мые вели­кие искус­ства тре­бу­ют сверх все­го “высо­ко­пар­ной бол­тов­ни” о при­ро­де, ибо это, по-види­мо­му, и дает высо­кий полет мыс­лям и, во вся­ком слу­чае, спо­соб­но дости­гать цели. Вот и Пери­кл при­об­рел все это в при­да­чу к тому, что он был даро­вит от при­ро­ды. Сбли­зив­шись, думаю я, с таким чело­ве­ком, как Анак­са­гор, насы­тив­шись уче­ни­ем о воз­вы­шен­ных пред­ме­тах и постиг­нув при­ро­ду разу­ма и раз­мыш­ле­ния, о чем Анак­са­гор мно­го гово­рил, Пери­кл и извлек из все­го это­го при­год­ное для искус­ства речи» (пер. С. А. Жебеле­ва).

Леген­да о том, что Демо­сфен был уче­ни­ком Пла­то­на, — см. при­меч. к Б, 121.

16. Речь идет спер­ва о диа­лек­ти­ке (логи­ке), потом о физи­ке, потом об эти­ке — т. е. все три раз­де­ла фило­со­фии идут на поль­зу ора­то­ру (ср. далее 115—118). — К харак­те­ри­сти­ке диа­лек­ти­ки ср. Б, 152.

И мож­но ли что-нибудь — в руко­пи­си лаку­на, пере­вод по допол­не­нию Л. Аве.

18. О кни­ге и сен­тен­ции Анто­ния ср. I, 21, 94; II, 208; Б, 168.

20. Веле­ре­чи­вые — grandiloquus, для Цице­ро­на — арха­изм.

Увле­кать (permovere) и пре­по­дать (docere) — отме­ча­ют­ся две из трех задач речи как при­зна­ки высо­ко­го и про­сто­го сти­ля.

Поня­тия рез­кий (asper), суро­вый (tristis), гру­бый (horridus), глад­кий (levis) отно­сят­ся к сло­вам и их соче­та­ни­ям; завер­шен­ный (perfectus) и строй­ный (structus) — к постро­е­нию пери­о­дов; закруг­лен­ный (conclusus) и закон­чен­ный (terminatus) — к рит­му окон­ча­ний. Эпи­те­ты наряд­ный (ornate) и про­стой (subtiliter) отно­сят­ся к фор­ме, важ­ный (graviter) и гиб­кий (versute) — к содер­жа­нию речи.

23. О Демо­сфене — Бр., 35, ср. III, 71.

24. Каж­дый хва­лит толь­ко то — та же мысль в «Туску­лан­ских бесе­дах», II, 3.

25. Ожи­ре­лый (adipatus) в про­ти­во­по­лож­ность здо­ро­вой силе атти­че­ской речи.

26. Име­ет­ся в виду зна­ме­ни­тая речь Демо­сфе­на «О вен­ке», про­из­не­сен­ная в 330 г. Афи­ня­нин Кте­си­фонт в 338 г. пред­ло­жил в собра­нии увен­чать Демо­сфе­на золо­тым вен­ком за его заслу­ги перед госу­дар­ством; восемь лет спу­стя он был при­вле­чен за это пред­ло­же­ние к суду Эсхи­ном; Демо­сфен в сво­ей речи крас­но­ре­чи­во защи­щал и Кте­си­фон­та и себя. И обви­ни­тель­ная речь Эсхи­на и защи­ти­тель­ная Демо­сфе­на счи­та­лись непре­взой­ден­ны­ми образ­ца­ми крас­но­ре­чия. Упре­ки Эсхи­на — в § 166 его речи («раз­ве вы не помни­те его сло­ва, гнус­ные и неве­ро­ят­ные? как толь­ко мог­ли их выдер­жать желез­ные ваши уши?.. Мол­ви, живот­ное, что это такое — сло­ва или чудо­ви­ща?»).

27. Ответ Демо­сфе­на — в § 232 его речи. Текст руко­пи­сей «Ора­то­ра» здесь испор­чен и вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся по позд­ней­шим реми­нис­цен­ци­ям у Амвро­сия, in Luc, II, 42 и у Авгу­сти­на, in Crescon., II, 1, 2.

Уби­рать­ся — в афин­ском народ­ном собра­нии ора­то­ров, заве­до­мо про­ва­лив­ших­ся, выво­ди­ли поли­цей­ские-луч­ни­ки по при­ка­зу при­та­нов (пре­зи­ди­у­ма собра­ния).

29. Ари­сто­фан — «Ахар­няне», 350—351:


Пери­кл, наш олим­пи­ец, в гне­ве ярост­ном
Взгре­мел, взбли­стал, вверх дном взмет­нул всю Гре­цию…

Спер­ва Цице­рон оши­боч­но при­пи­сал эти сти­хи Евпо­ли­ду, дру­го­му коме­дио­гра­фу того же вре­ме­ни; Аттик, кото­ро­му он пору­чил изда­ние «Ора­то­ра», обра­тил на это его вни­ма­ние, и Цице­рон отве­чал ему: «Зна­чит, твои дела еще поз­во­ля­ют тебе уде­лять вре­мя и на чте­ние “Ора­то­ра”? Хва­ла доб­ле­сти! Но я это­му рад и еще боль­ше буду рад, если ты не толь­ко в тво­их кни­гах, но и во всех осталь­ных при­ка­жешь пере­пис­чи­кам заме­нить имя Евпо­ли­да име­нем Ари­сто­фа­на» («К Атти­ку», XII, 6, 2).

31. Вла­дея хле­бом, поедать желу­ди — посло­ви­ца: по пре­да­нию, древ­ней­шие люди на зем­ле пита­лись желу­дя­ми, пока боги­ня Демет­ра не научи­ла афи­нян (в Элев­сине) воз­де­лы­вать хлеб и афин­ский царь Трип­то­лем не раз­нес это искус­ство по всей зем­ле; отсю­да иро­ния сле­ду­ю­щей фра­зы.

32. Фуки­дид при­над­ле­жал к знат­но­му роду, был поли­ти­че­ским дея­те­лем и пол­ко­вод­цем и лишь потом, ока­зав­шись в изгна­нии, стал писать исто­рию.

Сла­дост­нее меда — намек на то, что Ксе­но­фонт был про­зван «атти­че­ской пче­лой» за чисто­ту язы­ка.

34. Циза­ль­пин­ская Гал­лия толь­ко что (в 49 г.) полу­чи­ла от Цеза­ря рим­ское граж­дан­ство, и пост ее намест­ни­ка был ответ­ствен­ным и почет­ным. Столь же похваль­но гово­рит о намест­ни­че­стве Бру­та Плу­тарх, «Брут», 6: «В про­ти­во­по­лож­ность дру­гим пра­ви­те­лям, над­мен­ным и коры­сто­лю­би­вым, гра­бив­шим вве­рен­ные им про­вин­ции как заво­е­ван­ные стра­ны, Брут явил­ся для под­власт­но­го ему насе­ле­ния истин­ным уте­ше­ни­ем и успо­ко­е­ни­ем…» (пер. В. Пету­хо­вой). Пане­ги­ри­че­ская пре­уве­ли­чен­ность таких отзы­вов оче­вид­на.

Пишешь сам — дей­стви­тель­но, уже в нача­ле 45 г. Брут при­сы­ла­ет Цице­ро­ну свое сочи­не­ние «О доб­ро­де­те­ли» (Цице­рон, «О пре­де­лах добра и зла», I, 8).

36. χαρακτήρ, собств. «чекан», «тип»; здесь опять в зна­че­нии пла­то­нов­ской идеи.

Сопо­став­ле­ние Энния, Паку­вия и Акция при­над­ле­жит к чис­лу излюб­лен­ных в древ­но­сти оце­ноч­ных срав­не­ний. Так как все три поэта, о кото­рых идет речь, сохра­ни­лись лишь в отрыв­ках, судить о спра­вед­ли­во­сти этих оце­нок труд­но; в част­но­сти, высо­кий слог Энния мог казать­ся «обыч­ным сло­во­упо­треб­ле­ни­ем» раз­ве что в срав­не­нии с Паку­ви­ем.

Обра­зец или устав — praescriptum aut formulam, юри­ди­че­ские тер­ми­ны, обо­зна­ча­ю­щие пре­тор­скую инструк­цию по веде­нию того или ино­го про­цес­са.

37. Цице­рон стре­мит­ся огра­ни­чить тему судеб­ным крас­но­ре­чи­ем и исклю­чить из нее эпи­дик­ти­че­ское крас­но­ре­чие, с кото­рым издав­на сбли­жа­лись исто­рия и «уве­ще­ва­ния» типа исо­кра­тов­ско­го пане­ги­ри­ка.

38. Пере­чис­ля­ют­ся три «гор­ги­ан­ские», ранее все­го раз­ра­бо­тан­ные фигу­ры: исо­ко­лон (рав­но­член­ность), анти­те­за (про­ти­во­по­ло­же­ние) и гомео­телев­тон (подо­бие окон­ча­ний).

Пана­фи­ней­ская речь в похва­лу Афи­нам и Атти­ке была состав­ле­на Исо­кра­том в 342 г. (на 94 году жиз­ни); во вступ­ле­нии к ней он так гово­рит о сво­их ран­них про­из­ве­де­ни­ях: «Когда я был молод, я пред­по­чи­тал сочи­нять речи не такие, кото­рые посвя­ще­ны мифам и пол­ны чудес и выду­мок, хотя боль­шин­ству людей об этом при­ят­нее слу­шать, чем о соб­ствен­ном спа­се­нии; не такие, где повест­ву­ет­ся о древ­них эллин­ских подви­гах и вой­нах, хоть я и знаю, что они достой­ны вся­че­ской хва­лы; не такие, кото­рые кажут­ся зву­ча­щи­ми про­сто, без вся­ких ухищ­ре­ний, и кото­рым учат моло­дых людей лов­кие стряп­чие, чтобы одо­леть про­тив­ни­ка в суде; нет, все это я оста­вил и зани­мал­ся лишь таки­ми реча­ми, кото­рые содер­жат сове­ты на поль­зу Афи­нам и осталь­ным элли­нам, кото­рые бога­ты рас­суж­де­ни­я­ми и кото­рые изоби­лу­ют рав­ны­ми чле­на­ми, про­ти­во­по­ло­же­ни­я­ми и про­чи­ми фигу­ра­ми, при­да­ю­щи­ми крас­но­ре­чию блеск и вызы­ва­ю­щи­ми у слу­ша­те­лей одоб­ре­ние и руко­плес­ка­ния. Нын­че же до все­го это­го мне нету дела…».

39. Сло­во­ис­кус­ни­ком (λογοδαίδαλος) в «Фед­ре», 266b назван Фео­дор Визан­тий­ский.

Дроб­но — из-за корот­ких рав­ных чле­нов, похо­же на сти­хи — из-за рит­ма, пест­ро — из-за оби­лия тро­пов и фигур.

Отсут­ствие софи­сти­че­ских укра­ше­ний у Герод­о­та при­зна­ва­лось в древ­но­сти все­ми тео­ре­ти­ка­ми, о Фуки­ди­де же мне­ния были раз­лич­ны: так, Дио­ни­сий Гали­кар­насский («О Фуки­ди­де», 46) нахо­дил у него «ребя­че­ские при­кра­сы сло­га», а Мар­цел­лин («Жизнь Фуки­ди­да», 8, 1) назы­ва­ет его образ­ца­ми Гор­гия и Про­ди­ка.

40. Рим­ские атти­ци­сты осуж­да­ли Исо­кра­та, пред­по­чи­тая ему в каче­стве образ­ца Лисия; не слу­чай­но имен­но Лисию про­ти­во­по­став­ля­ет­ся Исо­крат в цити­ру­е­мом Цице­ро­ном отрыв­ке из пла­то­нов­ско­го «Фед­ра».

Слог Фео­до­ра — пере­вод по чте­нию Крол­ля; в руко­пис­ном пре­да­нии имя иска­же­но.

41. Упо­ми­на­ние Като­на — лиш­нее оправ­да­ние цице­ро­нов­ско­го «Похваль­но­го сло­ва Като­ну»: сочи­не­ние это ока­зы­ва­ет­ся дол­гом бла­го­дар­но­сти.

Пере­вод из «Фед­ра», 279a и далее; пере­вод для Цице­ро­на очень точ­ный.

42. Исо­крат был стар­ше Пла­то­на лет на 8; во вре­мя дей­ствия «Фед­ра» (око­ло 413—412 гг.) ему было око­ло 23 лет, во вре­мя напи­са­ния «Фед­ра» — более 50 лет.

43. Такое объ­еди­не­ние «изло­же­ния» и «про­из­не­се­ния» в поня­тии «как ска­зать» — едва ли не един­ствен­ный слу­чай во всей антич­ной рито­ри­че­ской лите­ра­ту­ре: явное нов­ше­ство Цице­ро­на.

44. Забо­та о рас­смот­ре­нии и рас­по­ло­же­нии мате­ри­а­ла свой­ствен­на всем нау­кам, забо­та об изло­же­нии — толь­ко крас­но­ре­чию.

49. Ср. опи­са­ние ора­тор­ской так­ти­ки Анто­ни­ем в II, 292.

50. Утвер­дит свои мне­ния — сло­ва, в тек­сте отсут­ству­ю­щие и допол­нен­ные Пиде­ри­том.

51. Кар­не­ад (ок. 214—129 гг.) был гла­вою новой Ака­де­мии в Афи­нах (к это­му же фило­соф­ско­му направ­ле­нию при­мы­ка­ли Цице­рон и Брут, отсю­да наш Кар­не­ад). Кли­то­мах был его пре­ем­ни­ком на этом посту; но, не будучи гре­ком (он родил­ся в Кар­фа­гене), Кли­то­мах был не в состо­я­нии усво­ить ора­тор­скую силу Кар­не­ада (ср. I, 45; II, 161), и Хар­мад, рядо­вой уче­ник Кар­не­ада, пре­вос­хо­дил его в этом.

57. В сво­их кон­цов­ках (epilogus) — пото­му что в заклю­че­нии речи ора­тор все­гда ста­рал­ся раз­жа­ло­бить слу­ша­те­лей.

Демо­сфен упре­кал Эсхи­на в речи «О вен­ке», 259, 280, 291, 313, Эсхин Демо­сфе­на — в речи «Про­тив, Кте­си­фон­та», 209—210.

60. Гла­за — ее выра­же­ние, точ­нее — indices, «донос­чи­ки», «истол­ко­ва­те­ли».

61. ρῆτωρ — от пред­по­ла­га­е­мо­го гла­го­ла «гово­рю», eloquens — от гла­го­ла loquor, «гово­рю».

62. Фео­фраст, по пре­да­нию, спер­ва носил имя Тир­там; Ари­сто­тель дал ему новое имя за его крас­но­ре­чие («Фео­фраст» зна­чит «вла­де­ю­щий боже­ствен­ной речью»).

О том, что Ксе­но­фонт был про­зван «атти­че­ской музой», упо­ми­на­ет и Дио­ген Лаэрт­ский, II, 57.

64. Боит­ся солн­ца — про­ти­во­по­став­ле­ние тени­сто­го учи­ли­ща зною и шуму фору­ма см. так­же в «Об ора­то­ре», I, 157.

65. Софи­сты — здесь: учи­те­ля крас­но­ре­чия и парад­ные ора­то­ры, о кото­рых гово­ри­лось в § 37.

66. Теперь и у ора­то­ров — после софи­стов и Исо­кра­та.

67. О Пла­тоне ср. Дио­ген Лаэрт­ский, III, 37: «Ари­сто­тель гово­рил, что харак­тер его сло­га — сред­ний меж­ду поэ­мой и про­за­и­че­ской речью»; по Фило­де­му («О поэ­мах», стр. 73), к «поэтам» при­чис­ля­лись не толь­ко Демо­сфен и Герод­от, но даже Анти­фонт. Сход­ство коме­дий­но­го сло­га с про­зой отме­ча­ет и Гора­ций, «Сати­ры», 1, 4, 45—48.

68. Неко­то­рые тео­ре­ти­ки, счи­тав­шие зада­чей поэ­зии толь­ко delectare, а не docere и movere, — это преж­де все­го эпи­ку­рей­цы и отча­сти пери­па­те­ти­ки.

69. Как на суде, так и в сове­те — in foro causisque civilibus, пере­вод по тол­ко­ва­нию Крол­ля.

72. Об обя­зан­но­стях, о поэтах — т. е. в раз­де­лах не об основ­ных прин­ци­пах, а о част­ных про­яв­ле­ни­ях этих прин­ци­пов.

О водо­сто­ках, stillicidia — соб­ствен­но об ущер­бе от воды, капа­ю­щей с кры­ши одно­го сосе­да на соб­ствен­ность дру­го­го сосе­да; здесь шире — вся­кая мел­кая тяж­ба, реша­е­мая даже не судей­ской кол­ле­ги­ей, как обыч­но, а одним арбит­ром (iudex privatus), назна­ча­е­мым маги­стра­том.

73. Об Апел­ле­се Пли­ний Стар­ший, 35, 80, рас­ска­зы­ва­ет анек­дот, закан­чи­ва­ю­щий­ся сен­тен­ци­ей худож­ни­ка: «я луч­ше толь­ко тем, что умею вовре­мя ото­рвать руку от кар­ти­ны, памя­туя настав­ле­ние: излиш­нее ста­ра­ние неред­ко вре­дит».

74. Умест­но — decet, долж­но — oportet; о раз­ни­це этих поня­тий подроб­нее и при­ме­ни­тель­но к нрав­ствен­ной теме см. Цице­рон, «Об обя­зан­но­стях», III, 14.

Живо­пи­сец — Тиманф Сики­он­ский, рабо­тав­ший око­ло 400 г.; его зна­ме­ни­тая кар­ти­на «Жерт­во­при­но­ше­ние Ифи­ге­нии» сохра­ни­лась в пом­пей­ской копии.

77. Даль­ше — см. § 168 сл.

81. Те же при­ме­ры в III, 159. Поня­тия «сто­лич­ный» и «дере­вен­ский» в латин­ском язы­ке все­гда име­ют допол­ни­тель­ное зна­че­ние «изящ­ный» и «гру­бый».

83. Сло­во figura (соб­ствен­но, не столь­ко «жест», сколь­ко «облик», «фор­ма») для Цице­ро­на еще не поте­ря­ло бук­валь­но­го зна­че­ния, и он упо­треб­ля­ет его все­гда толь­ко с ого­вор­ка­ми («tamquam…» и т. п.).

84. Раз­ли­ча­ю­щих­ся одной лишь бук­вой — см. II, 256.

85. Смяг­чен­ные мета­фо­ры — т. е. снаб­жен­ные ого­вор­ка­ми «так ска­зать» и т. п., часты­ми у Цице­ро­на.

При­мер вооб­ра­жа­е­мой речи от лица рес­пуб­ли­ки — «Про­тив Кати­ли­ны», I, 18 и 27; при­мер речи от лица покой­ни­ка — «За Целия», 33; при­мер «нагро­мож­де­ния» (типа «не обой­мет одним охва­том») — «Про­тив Вер­ре­са», II, 5, 118 (при­во­дит­ся Квин­ти­ли­а­ном).

90. Боль­ше­го искус­ства — так как труд­нее выдер­жать насмеш­ли­вый тон в дол­гом повест­во­ва­нии, чем в корот­кой шут­ке.

93. Сиро­та опло­та и гра­да — сло­ва Андро­ма­хи в одно­имен­ной тра­ге­дии Энния (стр. 77 по Риббе­ку): под «опло­том» здесь под­ра­зу­ме­ва­ет­ся пав­ший муж Андро­ма­хи, Гек­тор (ассо­ци­а­ция по сход­ству — мета­фо­ра), а не роди­на — Троя (ассо­ци­а­ция по смеж­но­сти — мето­ни­мия).

Афри­ка — «Анна­лы», отр. 310 по Фале­ну.

Гипал­ла­га соб­ствен­но озна­ча­ет «под­ме­на», мето­ни­мия — «пере­име­но­ва­ние».

94. Ари­сто­тель — име­ет­ся в виду «Поэ­ти­ка», 21, но гово­рит­ся там не о той мето­ни­мии, кото­рую име­ет в виду Цице­рон, а о синек­до­хе.

Катахре­са у Ари­сто­те­ля в сохра­нив­шем­ся тек­сте «Поэ­ти­ки» тоже не при­чис­ля­ет­ся к «пере­нос­ным зна­че­ни­ям»: Цице­рон, по-види­мо­му, поль­зо­вал­ся све­де­ни­я­ми из вто­рых рук.

Алле­го­рия — бук­валь­но «ино­ска­за­ние», мета­фо­ра — «пере­не­се­ние».

95. Из фило­соф­ских школ — Демет­рий Фалер­ский был пери­па­те­ти­ком, уче­ни­ком Фео­ф­ра­с­та.

99. Спо­кой­но, мяг­ко — харак­те­ри­сти­ка сред­не­го сти­ля, раз­дель­но, опре­де­лен­но — про­сто­го сти­ля.

101. Напо­ми­наю, что я гово­рил — см. § 10. Цице­рон отто­го так настой­чи­во про­те­сту­ет про­тив одно­сто­рон­не­го раз­ви­тия высо­ко­го сти­ля, что он сам под­вер­гал­ся напад­кам в этом отно­ше­нии, — см. Тацит, «Раз­го­вор», 18.

102. Речь за Цеци­ну была про­из­не­се­на в 69 или 68 г. Цеци­на и Эбу­ций спо­ри­ли за обла­да­ние поме­стьем; Эбу­ций воору­жен­ной силой вос­пре­пят­ство­вал Цецине всту­пить во вла­де­ние им; Цеци­на добил­ся пре­тор­ско­го рас­по­ря­же­ния (интер­дик­та): «отку­да Эбу­ций про­гнал Цеци­ну воору­жен­ной силой, там пусть его и вос­ста­но­вит», — и при­влек Эбу­ция к суду за невы­пол­не­ние интер­дик­та; защит­ник Эбу­ция, отста­и­вая бук­валь­ный смысл интер­дик­та, утвер­ждал, что Эбу­ций не «про­гнал», а «не допу­стил» Цеци­ну к его вла­де­нию (non deieci, sed obstiti); Цице­рон, защи­щая Цеци­ну, отста­и­вал не бук­валь­ный, а истин­ный смысл слов интер­дик­та.

В речи о Мани­ли­е­вом законе (66 г.) Цице­рон под­дер­жи­вал пред­ло­же­ние народ­но­го три­бу­на Мани­лия о предо­став­ле­нии Пом­пею вер­хов­но­го коман­до­ва­ния в войне с Мит­ри­да­том; вос­хва­ле­ние досто­инств Пом­пея-пол­ко­вод­ца — важ­ней­шая часть этой речи.

Дело Раби­рия (63 г.) — защи­та сена­то­ра Раби­рия от воз­буж­ден­но­го популя­ра­ми обви­не­ния в рас­пра­ве с вос­ста­ни­ем Аппу­лея Сатур­ни­на в 100 г.

103. Семь книг моих обви­не­ний — про­тив Вер­ре­са в 70 г.: пред­ва­ри­тель­ная речь про­тив Цеци­лия, одна речь перед судом и пять речей, издан­ных пись­мен­но; это един­ствен­ные (ко вре­ме­ни «Ора­то­ра») обви­ни­тель­ные речи Цице­ро­на сре­ди мно­гих защи­ти­тель­ных.

Габит — А. Клу­ен­ций Авит, рим­ский всад­ник, кото­ро­го Цице­рон защи­щал в 66 г.

Г. Кор­не­лий — офи­цер Пом­пея, народ­ный три­бун 67 г., обви­нен­ный опти­ма­та­ми в оскорб­ле­нии вели­че­ства рим­ско­го наро­да; Цице­рон защи­щал его в 65 г. и издал мате­ри­а­лы сво­ей защи­ты в виде двух речей, из кото­рых до нас дошли толь­ко отрыв­ки.

105. О Пам­мене см. Б, 382.

107. О каре отце­убий­цам — «За Рос­ция Аме­рий­ско­го», 72; речь была про­из­не­се­на в 80 г., когда Цице­ро­ну было 26 лет. «Кара за отце­убий­ство по обы­ча­ям пред­ков уста­нов­ле­на такая: отце­убий­цу секут кро­ва­вы­ми роз­га­ми, затем заши­ва­ют в мешок с соба­кой, пету­хом, зме­ей и обе­зья­ной, затем мешок бро­са­ют в откры­тое море» (Диге­сты, 48, 9, 9).

Более зре­лое вос­кли­ца­ние — из речи за Клу­эн­ция, 199; Цице­ро­ну в 66 г. было 40 лет.

110. Цице­рон, желая отож­де­ствить свои взгля­ды и взгля­ды Бру­та, искус­но под­ме­ня­ет раз­но­об­ра­зие про­цес­сов раз­но­об­ра­зи­ем сти­лей, тем самым навя­зы­вая Бру­ту при­зна­ние рав­но­пра­вия всех трех сти­лей.

111. Речь Демо­сфе­на про­тив Леп­ти­на о сво­бо­де от повин­но­стей (356 г.) у Дио­ни­сия Гали­кар­насско­го («К Аммею», 4) назва­на «самой живою и при­ят­ною»; речь «О пре­ступ­ном посоль­стве» (343 г.) цити­ру­ет­ся Дио­ни­си­ем как обра­зец сред­не­го сти­ля, «Филип­пи­ки» упо­ми­на­ют­ся как обра­зец высо­ко­го сти­ля; о речах по делу Кте­си­фон­та см. § 26.

114. «Рито­ри­ка» Ари­сто­те­ля начи­на­ет­ся сло­ва­ми: «Рито­ри­ка пред­став­ля­ет собой парал­лель диа­лек­ти­ке», но даль­ней­шие рас­суж­де­ния у Ари­сто­те­ля отсут­ству­ют: Цице­рон пере­да­ет его мыс­ли с чужих слов.

Два направ­ле­ния — пери­па­те­ти­че­ское, иду­щее от Ари­сто­те­ля, и сто­и­че­ское, раз­ра­бо­тан­ное Хри­сип­пом и его после­до­ва­те­ля­ми-«диа­лек­ти­ка­ми». Далее сле­ду­ет обзор основ­ных раз­де­лов сто­и­че­ской логи­ки.

119. Как Пери­кл — см. § 15.

120. Труд наше­го Атти­ка — та «Лето­пись», о кото­рой так мно­го гово­рит­ся в «Бру­те».

О семи сто­ле­ти­ях — по-види­мо­му, от 753 (осно­ва­ние Рима) до 53 г. до н. э.

Все­гда оста­вать­ся ребен­ком — мысль, почерп­ну­тая из Пла­то­на, «Тимей», 22b, как отме­ча­ет Кролль.

122. Нераз­но­об­раз­ны и пред­пи­са­ния насчет дово­дов — тен­ден­ци­оз­ное упро­ще­ние: в дей­стви­тель­но­сти же систе­ма ста­ту­сов очень слож­на.

124. Речью не исто­ри­че­ской — так как «исто­ри­че­ский» слог слиш­ком бли­зок к эпи­дик­ти­че­ско­му.

125. Как я уже ска­зал — в § 46.

126. Когда оспа­ри­ва­ет­ся истин­ность фак­та — status conjecturalis; дей­стви­тель­на на вопрос «было или не было» невоз­мож­но отве­тить, исхо­дя толь­ко из общих сооб­ра­же­ний.

129. При этом — так как имен­но в ампли­фи­ка­ции пафос упо­тре­би­тель­нее все­го.

Гор­тен­зий защи­щал перед Цице­ро­ном Вер­ре­са.

Кати­ли­на, конеч­но, не оне­мел перед Цице­ро­ном, но его само­за­щи­та была мно­го сла­бее обви­ни­тель­ной речи Цице­ро­на.

О слу­чае с Кури­о­ном см. Б, 217.

131. Эти сред­ства вызы­вать жалость были извест­ны еще со вре­мен софи­стов; какие кон­крет­ные слу­чаи име­ет в виду Цице­рон, неяс­но.

Обви­не­ние — про­тив Вер­ре­са.

133. Демо­сфен, «О вен­ке», 294, сл.

135. При­во­дим назва­ния пере­чис­ля­е­мых Цице­ро­ном фигур и при­ме­ры их, взя­тые из «Рито­ри­ки для Герен­ния», ходо­во­го рито­ри­че­ско­го учеб­ни­ка вре­мен моло­до­сти Цице­ро­на:

1) повто­ре­ние: «Сму­ту гото­вят Грак­хи, сму­ту внут­рен­нюю, граж­дан­скую»;

2) анно­ми­на­ция (паро­но­ма­сия): «Не к спе­ху, а к сме­ху»;

3) ана­фо­ра: «Сци­пи­он сокру­шил Нуман­цию, Сци­пи­он раз­ру­шил Кар­фа­ген, Сци­пи­он уста­но­вил мир, Сци­пи­он спас оте­че­ство»; эпи­фо­ра: «Рим­ляне пуний­цев спра­вед­ли­во­стью побе­ди­ли, ору­жи­ем побе­ди­ли, мило­сер­ди­ем побе­ди­ли»; сим­пло­ка: «Кто нару­шал так часто дого­во­ры? кар­фа­ге­няне! кто вел так жесто­ко вой­ну? кар­фа­ге­няне! кто опу­сто­шил Ита­лию? кар­фа­ге­няне! кто тре­бу­ет теперь без­на­ка­зан­но­сти? кар­фа­ге­няне!»;

4) эпид­зевк­сис — повто­ре­ние в роли ана­фо­ры или эпи­фо­ры;

5) пере­нос: «У кого в жиз­ни нет ниче­го милее жиз­ни, тот не может жизнь свою вести достой­но»;

6) гомеопто­тон: «Хва­лить ли чело­ве­ка, доб­ро­де­те­ля­ми скуд­но­го, уда­ча­ми вид­но­го?» — гомео­телев­тон: «На позор­ные ты смел дея­ния, на постыд­ные ты щедр рече­ния»;

7) анти­те­за: «Мы выби­ли их с хол­мов и мы боим­ся сой­ти с ними в поле?»;

8) гра­да­ция: «На что еще может наде­ять­ся сво­бо­да, если этим людям все, что угод­но — то доз­во­ле­но; что доз­во­ле­но — то воз­мож­но; что воз­мож­но — то посиль­но; что посиль­но — то дела­ет­ся; и что дела­ет­ся — то вас не воз­му­ща­ет?»;

9) бес­со­ю­зие: «Почи­тай роди­те­лей, слу­шай­ся род­ствен­ни­ков, сопут­ствуй дру­зьям, пови­нуй­ся зако­нам»;

10) умол­ча­ние: «А о тво­ем отро­че­стве, кото­рое ты запят­нал все­ми изли­ше­ства­ми, я ска­зал бы, будь это к месту, но сей­час мол­чу»;

11) исправ­ле­ние: «Если бы он обра­тил­ся к гостям с прось­бой, нет, все­го лишь с наме­ком, он без тру­да достиг бы цели»;

12) вос­кли­ца­ние: «Тебя вспо­ми­наю, Сци­пи­он Афри­кан­ский, чье имя и по смер­ти слу­жит кра­се и чести госу­дар­ства!»;

13) полип­то­тон, раз­но­вид­ность анно­ми­на­ции: «Сенат поре­шил, сена­ту угод­но, сена­том поста­нов­ле­но».

137. Пере­чис­ля­ют­ся:

1) задер­жа­ние, commoratio;

2) ума­ле­ние, extenuatio; осме­я­ние illusio;

3) отступ­ле­ние, digressio;

4) предуве­дом­ле­ние, propositio;

5) поды­то­жи­ва­ние, complexio;

6) воз­вра­ще­ние, reditus;

7) повто­ре­ние, iteratio;

8) сил­ло­гизм, conclusio;

9) вопро­ше­ние, rogatio;

10) под­ска­зы­ва­ние, subiectio;

11) иро­ния, dissimulatio;

12) сомне­ние, dubitatio;

13) раз­де­ле­ние, divisio;

14) умол­ча­ние, praeteritio, уже упо­мя­ну­тое сре­ди фигур речи;

15) предот­вра­ще­ние, praemunitio;

16) пере­нос обви­не­ния, traiectio.

138. Пере­чис­ля­ют­ся:

17) собе­се­до­ва­ние;

18) это­пея, descriptio morum;

19) оли­це­тво­ре­ние, conformatio;

20) отвле­че­ние, aversio;

21) уве­се­ле­ние, hilaritas;

22) пред­вос­хи­ще­ние, anteoccupatio;

23) пара­бо­ла, similitudo;

24) при­мер, exemplum;

25) рас­пре­де­ле­ние, distributio (при­мер из речи за Мило­на, 20: «Скор­бит сенат, горю­ет всад­ни­че­ство, удру­че­но все чело­ве­че­ство…»);

26) обуз­да­ние, interpellantis coercitio;

27) опять умол­ча­ние, praeteritio;

28) упре­жде­ние, comminatio;

29) сво­бо­до­ре­чие, licentia;

30) него­до­ва­ние iracundia;

31) попрек, obiurgatio;

32) прось­ба, deprecatio; моль­ба, obsecratio; очи­ще­ние, purgatio;

33) опять отступ­ле­ние, digressio;

34) поже­ла­ние, optatio; клят­вы, exsecratio; снис­ка­ние бла­го­склон­но­сти, conciliatio, соб­ствен­но к фигу­рам не отно­ся­ща­я­ся.

139. Пере­чис­ля­ют­ся досто­ин­ства речи: 1) крат­кость, 2) нагляд­ность, 3) гипер­бо­ла, 4) эмфа­за, 5) уве­се­ле­ние, 6) это­пея; послед­ние два каче­ства уже пере­чис­ля­лись сре­ди фигур.

140. О чем я уже гово­рил — § 32, 52, 75.

Оце­нил так высо­ко — Цице­рон име­ет в виду поче­сти, ока­зан­ные ему после рас­кры­тия заго­во­ра Кати­ли­ны и после воз­вра­ще­ния из изгна­ния.

141. В мир­ные и спо­кой­ные вре­ме­на — намек на то, что с при­хо­дом Цеза­ря к вла­сти все пошло по-ино­му. Ср. Б, 151.

144. При пере­хо­де граж­да­ни­на из рода в род он дол­жен был пуб­лич­но объ­явить перед народ­ным собра­ни­ем, что поры­ва­ет сакраль­ные узы, свя­зы­вав­шие его со ста­рым родом. Это­му обы­чаю посвя­тил кни­гу друг Цице­ро­на Суль­пи­ций Руф. «Защи­ту свя­тынь» брал на себя ора­тор, защи­щая чело­ве­ка, кото­ро­му гро­зи­ло изгна­ние или capitis deminutio.

147. О соеди­не­нии слов — в § 149—200; о сче­те и мере сло­гов — в рас­суж­де­ни­ях о рит­ме, осо­бен­но в § 191—198, 215—218.

Извест­ный стих — по-види­мо­му, из несо­хра­нив­шей­ся коме­дии.

148. Зна­чи­тель­ны­ми и важ­ны­ми — име­ют­ся в виду, конеч­но, заня­тия фило­со­фи­ей.

149. Цице­рон начи­на­ет новый раз­дел с наброс­ка про­по­зи­ции: спер­ва будет идти речь о «соче­та­нии слов» (о «склад­но­сти» — § 149—151; отступ­ле­ние — § 152—161; о «бла­го­зву­чии» — § 162—164), затем — о «цель­но­сти» коло­нов (§ 164—167) и о «рит­ми­че­ской закон­чен­но­сти» пери­о­дов (§ 168—236).

II сати­ра Луци­лия изоб­ра­жа­ла, по-види­мо­му, судеб­ный про­цесс меж­ду эпи­ку­рей­цем-элли­но­фи­лом Аль­бу­ци­ем и Кв. Муци­ем Сце­во­лой по воз­вра­ще­нии послед­не­го из Азии; в этих сти­хах (ст. 84—85 по Ф. Марк­су) Сце­во­ла попре­кал Аль­бу­ция за изыс­кан­ность его речи на суде.

151. В диа­ло­гах зия­ние не избе­га­лось, чтобы сохра­нить види­мость есте­ствен­ной раз­го­вор­ной речи.

Обы­чай гово­рить во вре­мя вой­ны еже­год­ные речи о пав­ших был, по пре­да­нию, вве­ден Соло­ном. В этом жан­ре Пла­тон напи­сал «Менек­се­на» (как про­ти­во­по­став­ле­ние речи Лисия об афи­ня­нах, пав­ших в Коринф­скую вой­ну); но еже­год­ное пуб­лич­ное чте­ние «Менек­се­на», конеч­но, леген­дар­но — раз­ве что его мог читать сам Пла­тон перед уче­ни­ка­ми. Неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли усмат­ри­ва­ют здесь в цице­ро­нов­ском тек­сте интер­по­ля­цию.

152. Цице­рон хочет ска­зать, что в гре­че­ском язы­ке при сты­ке глас­ных полу­ча­ет­ся не все­гда сли­я­ние, а ино­гда и зия­ние, и поэто­му писа­те­ли избе­га­ют таких сты­ков; латин­ский же язык все­гда дает сли­я­ние, и поэто­му стык глас­ных допус­ка­ет­ся на пись­ме, так как в речи он не слы­шит­ся.

Цита­ты из Невия: отр. траг. 61 (холод­ная — по-види­мо­му, Фра­кия или Ски­фия) и 62 по Риббе­ку; из Энния: «Сци­пи­он», отр. 3 по Фале­ну; из соб­ствен­но­го пере­во­да «Явле­ний», аст­ро­но­ми­че­ской поэ­мы Ара­та, ст. 157 (= Арат, 152; эте­сии — севе­ро-восточ­ные вет­ры, кото­рые начи­на­ют дуть со вступ­ле­ни­ем Солн­ца в созвез­дие Льва).

153. Что гре­ки хва­лят — имен­но преж­де все­го гоме­ров­ские зия­ния (о том, что при Гоме­ре в них еще зву­ча­ла дигам­ма, антич­ные фило­ло­ги не зна­ли) и под­ра­жа­ния им.

Имя Дуэл­лия, побе­ди­те­ля кар­фа­ге­нян при Милах в 260 г. до н. э., чаще встре­ча­ет­ся в фор­ме «Дуи­лий» (отсю­да — «Вилий» у Поли­бия); в извест­ных нам источ­ни­ках фор­ма Бел­лий нигде не встре­ча­ет­ся.

Мать Бру­та Сер­ви­лия счи­та­ла сво­им пред­ком Гая Сер­ви­лия Ага­лу (Алу), началь­ни­ка кон­ни­цы в 439 г. до н. э., побор­ни­ка сена­та про­тив народ­ных три­бу­нов; имя это умбрий­ское, его сбли­же­ние со сло­вом axilla (ось) — лож­ная эти­мо­ло­гия.

Maxilla и т. д. — умень­ши­тель­ные фор­мы от слов mala, talus, velum, paulus; Цице­рон оши­боч­но счи­та­ет их пер­во­на­чаль­ны­ми.

154. Из чис­ла при­во­ди­мых при­ме­ров в состав nequire и nolle вхо­дит не non, как дума­ет Цице­рон, а древ­нее отри­ца­ние ne.

Непри­лич­но — в соче­та­нии cum nobis асси­ми­ля­ция дала подо­бие сло­ва cunnum (= genitalia).

155. Неко­то­рые — ана­ло­ги­сты.

Назван­ный поэт — Энний, «Алек­сандр», отр. 44 и 51 (по Риббе­ку), сло­ва моно­ло­га Кас­сан­дры; затем «Феникс», отр. 363 и «Ахилл», отр. 318.

Дру­гой поэт — Паку­вий, отр. 80—82 и 34.

Акций, отр. 655—656 (по Риббе­ку). Дру­гие при­ме­ры заим­ство­ва­ны из судеб­ных фор­мул, где сила обы­чая осо­бен­но вели­ка.

157. Крат­кие фор­мы пер­фек­та начи­на­ли вытес­нять пол­ные фор­мы уже во вре­мя Цице­ро­на и совер­шен­но вытес­ни­ли их к эпо­хе импе­рии.

Терен­ций, «Фор­ми­он», 384 (с раз­но­чте­ни­ем) и 390; сле­ду­ю­щей цита­ты в «Фор­ми­оне» нет — ошиб­ка Цице­ро­на, явив­ша­я­ся, по-види­мо­му, резуль­та­том небреж­ной выпис­ки из грам­ма­ти­ка.

Scripsere — Энний, «Анна­лы», отр. 213; Isdem — отр. 477.

Idem probavit — над­пись маги­стра­та, при­ни­ма­ю­ще­го построй­ку. В дей­стви­тель­но­сти isdem — не более пра­виль­ная, а более древ­няя фор­ма, а eisdem — орфо­гра­фи­че­ский вари­ант.

158. В дей­стви­тель­но­сти af- — фор­ма не искон­ная, а или асси­ми­ля­тив­ная, или диа­лект­ная. Точ­но так же и g в сло­вах ignoti и т. п. — не встав­ка для бла­го­зву­чия, а след древ­них форм gnoti и т. п.

159. Pertisum вме­сто pertaesum пытал­ся гово­рить еще Сци­пи­он Млад­ший, навле­кая насмеш­ки Луци­лия (отр. 963 по Ф. Марк­су).

160. Речь идет об орфо­гра­фи­че­ских вари­ан­тах: в древ­но­сти даже заве­до­мые при­ды­ха­ния при зву­ках p, c, t на пись­ме не отме­ча­лись, потом грам­ма­ти­ки вве­ли обо­зна­че­ния ph, ch, th; в гре­че­ских сло­вах это нов­ше­ство при­ви­лось ско­ро, а в латин­ских — вро­де при­во­ди­мых — еще дол­го было пред­ме­том спо­ров.

Цита­та из Энния — отр. траг. 332.

Две гре­че­ские бук­вы, при­ня­тые латин­ским алфа­ви­том, — y и z.

В име­ни­тель­ном паде­же мно­же­ствен­но­го чис­ла на -es раз­ни­ца меж­ду латин­ским (вар­вар­ским) и гре­че­ским паде­жом не ощу­ща­лась, в кос­вен­ных же ощу­ща­лась, и сосед­ство гре­че­ских кор­ней (Phryg-) с латин­ски­ми флек­си­я­ми (-ibus) каза­лось неесте­ствен­ным.

161. Цита­ты — из Энния, «Анна­лы», отр. 67 (по Фале­ну) и из Луци­лия, отр. 150 (по Ф. Марк­су).

163. Как было ска­за­но — в § 149.

Цита­та — из неиз­вест­но­го тра­ги­ка, отр. 163—164 (по Риббе­ку); текст исправ­лен и пере­ве­ден по конъ­ек­ту­ре Берен­са, одоб­ря­е­мой Крол­лем.

164. Цита­та — из неиз­вест­ных тра­ги­ков, отр. 80 (см. «Об ора­то­ре», III, 219), 142 и 114.

В кон­це пара­гра­фа опять пере­чис­ля­ют­ся три гор­ги­ев­ские фигу­ры: исо­ко­лон, анти­те­за и гомео­телев­тон.

165. Цита­та — «За Мило­на», 10 (пер. В. Горен­штей­на с неболь­ши­ми изме­не­ни­я­ми).

166. Обра­зу­ет стих — два тро­ха­и­че­ских сеп­те­на­рия.

167. Цита­та: «Про­тив Вер­ре­са», IV, 115: срав­ни­ва­ют­ся бес­чин­ства Вер­ре­са в Сици­лии с пове­де­ни­ем Мар­цел­ла, заво­е­ва­те­ля Сира­куз (212 г. до н. э.), счи­тав­ше­го­ся образ­цом бла­го­род­ства.

168. Но это­го не было у древ­них — воз­ра­же­ние мни­мо­го собе­сед­ни­ка-атти­ци­ста.

169. Ста­рин­ная живо­пись — см. Б, 70.

170. В судеб­ной или поли­ти­че­ской — опять напо­ми­на­ние, что эпи­дик­ти­че­ские речи в счет не идут.

171. Око­ло четы­рех­сот лет — со вре­мен Фра­си­ма­ха и Гор­гия.

Энний, «Анна­лы», отр. 214 по Фале­ну; речь идет о сатур­ний­ском сти­хе, каким писал его пред­ше­ствен­ник Невий.

174. Те, от кого мы почерп­ну­ли свои зна­ния — Ари­сто­тель и Фео­фраст.

Наме­ча­е­мый план раз­де­ла о рит­ме: про­ис­хож­де­ние, § 174—176 — при­чи­на § 177—178; сущ­ность, § 179—203; упо­треб­ле­ние, § 204—233.

Те, кто вос­хи­ща­ют­ся — по-види­мо­му, преж­де все­го Нав­крат («Об ора­то­ре», III, 173).

175. Я уже ска­зал — § 165.

Как было ска­за­но — § 149.

176. Гор­гий родил­ся ок. 496 г., Фра­си­мах — ок. 455 г., Исо­крат — в 436 г.

Обу­че­ние Исо­кра­та у Гор­гия — явная леген­да.

Речь «Филипп» была напи­са­на Исо­кра­том в 346 г., когда ему было 90 лет; в ней он гово­рит (§ 27—28) «Ведь я не при­кра­ши­ваю мой слог звуч­ным рит­мом и пест­рым сти­лем, кото­рым я и сам поль­зо­вал­ся в моло­до­сти, и дру­гих учил поль­зо­вать­ся, чтобы речь от это­го ста­но­ви­лась одновре­мен­но и при­ят­ней и убе­ди­тель­ней; нет, в мои годы я на это уже неспо­со­бен, и мне доволь­но, если я сумею про­сто изло­жить вам фак­ты…».

179. Здесь Цице­рон дает не план сле­ду­ю­ще­го раз­де­ла, а лишь общий обзор про­бле­ма­ти­ки; неко­то­рые из пере­чис­ля­е­мых вопро­сов даже отно­сят­ся не к «сущ­но­сти», а к «упо­треб­ле­нию» рит­ма.

180. Два пути — этот фило­соф­ский образ не полу­ча­ет в даль­ней­шем ника­ко­го раз­ви­тия, так как Цице­рон опи­сы­ва­ет толь­ко «длин­ный путь», не упо­ми­ная о крат­ком.

Три вопро­са, наме­ча­е­мые в этом пара­гра­фе, состав­ля­ют осно­ву даль­ней­ше­го пла­на:

1) суще­ству­ет ли вооб­ще рит­ми­че­ская про­за, § 183—187;

2) как отно­сит­ся про­за­и­че­ский ритм к сти­хо­твор­но­му рит­му, § 188—190;

3) как отно­сят­ся меж­ду собой раз­лич­ные про­за­и­че­ские рит­мы, § 191—198.

Далее сле­ду­ют два допол­ни­тель­ных вопро­са, § 199—201 и 201—202 и заклю­че­ние раз­де­ла о сущ­но­сти рит­ма — § 203.

181—182. Чет­вер­тый вопрос, более широ­ко­го зна­че­ния, ста­вит­ся Цице­ро­ном и тут же отво­дит­ся.

183. Лири­ки: Пин­дар, Симо­нид, Сте­си­хор, авто­ры дифи­рам­бов и пр.

184. «Фиест» — тра­ге­дия Энния (отр. 298 по Риббе­ку): цити­ру­е­мый стих напи­сан бак­хи­ем, раз­ме­ром, кото­рый не имел образ­ца у гре­ков и не улав­ли­вал­ся бы, если бы флей­тист не наме­чал такт.

Сена­рии (ямби­че­ские сти­хи) коми­ков широ­ко поз­во­ля­ли заме­ну ямби­че­ских стоп ины­ми, и поэто­му их ямби­че­ский ритм под­час совер­шен­но терял­ся.

185. Более древ­ние изоб­ре­те­ния — т. е. отно­ся­щи­е­ся к сло­вам, более позд­ние — отно­ся­щи­е­ся к рит­мам.

186. Пале­строй — ср. срав­не­ния § 14 и 228—229.

188. Цице­рон хочет ска­зать: сто­пы быва­ют трех видов, и все три вида упо­тре­би­тель­ны в поэ­зии; сле­до­ва­тель­но, про­зе при­хо­дит­ся поль­зо­вать­ся теми же рит­ма­ми, что и поэ­зии.

189. Сена­рий — шести­стоп­ный ямб; гип­по­нак­тов стих (холи­ямб) — шести­стоп­ный ямб со спон­де­ем или тро­хе­ем на послед­ней сто­пе. О том, что ямб — есте­ствен­ный раз­мер раз­го­вор­ной речи, писал еще Ари­сто­тель («Поэ­ти­ка», 4, 1449a, 24).

190. Иеро­ним Родос­ский, пери­па­те­тик, уче­ник Ари­сто­те­ля, был про­дол­жа­те­лем его борь­бы с рито­ри­кой Исо­кра­та.

Ари­сто­фа­нов стих — ана­пе­сти­че­ский тет­ра­метр, усе­чен­ный на слог.

191. Цице­рон вез­де назы­ва­ет тро­хей () хоре­ем, а три­бра­хий () — тро­хе­ем; пере­вод сле­ду­ет Цице­ро­ну в пер­вом слу­чае, но вос­ста­нав­ли­ва­ет тра­ди­ци­он­ный тер­мин во вто­ром слу­чае, во избе­жа­ние пута­ни­цы. Осталь­ные упо­ми­на­е­мые Цице­ро­ном раз­ме­ры: ямб (), спон­дей (), дак­тиль (), ана­пест (), кре­тик (), пеан (, , , ).

192. Ари­сто­тель — «Рито­ри­ка», III, 8.

193. Кор­дак — быст­рый и непри­стой­ный танец в древ­не­ат­ти­че­ской коме­дии. Ари­сто­тель назы­вал так тро­ха­и­че­ский (хоре­и­че­ский) раз­мер, Цице­рон же из-за рас­хож­де­ния в тер­ми­но­ло­гии оши­боч­но отно­сит эти его сло­ва к три­бра­хию.

196. Для полу­че­ния доро­гой пур­пур­ной крас­ки обыч­но сме­ши­вал­ся сок, выде­ля­е­мый дву­мя поро­да­ми ули­ток-баг­ря­нок, а к полу­чен­ной сме­си при­бав­ля­лись в раз­лич­ных про­пор­ци­ях и дру­гие эле­мен­ты.

199. Необ­хо­ди­мость рит­ма на про­тя­же­нии все­го пери­о­да тео­ре­ти­че­ски при­зна­ва­лась все­гда, но прак­ти­че­ски была неосу­ще­стви­ма: даже у само­го Цице­ро­на отчет­ли­вый ритм уло­вим лишь в кон­цов­ках.

201. Как было ска­за­но — § 149.

204. Цице­рон опять начи­на­ет раз­дел с обще­го обзо­ра про­бле­ма­ти­ки, не совсем соот­вет­ству­ю­ще­го даль­ней­ше­му ходу изло­же­ния; часть этих вопро­сов уже была разо­бра­на выше.

В нача­ле пара­гра­фа Цице­рон пере­чис­ля­ет боль­шую часть латин­ских тер­ми­нов, кото­ры­ми сам поль­зу­ет­ся для пере­да­чи еще не усво­ен­но­го латин­ским язы­ком поня­тия «пери­од». В пере­во­де даль­ней­ше­го тек­ста мы пере­да­ем все эти пери­фра­зы сло­вом «пери­од».

209. Три вопро­са наме­ча­ют даль­ней­ший ход изло­же­ния: 1) где при­ме­ним ритм (§ 210), 2) как дол­го сле­ду­ет его выдер­жи­вать (§ 211), 3) как пере­хо­дить от рит­ми­че­ской речи к нерит­ми­че­ской (§ 212); далее этот план теря­ет­ся.

210. О Сици­лии — «Про­тив Вер­ре­са», II, 2—8;

речь «О сво­ем кон­суль­стве» не сохра­ни­лась (о ней Цице­рон упо­ми­на­ет в пись­ме к Атти­ку, I, 14, 4, фев­раль 61 г.);

о Цере­ре — «Про­тив Вер­ре­са», IV, 106—108; о Диане — там же, 72; о Сира­ку­зах — там же, 117—119.

211. Отрез­ки и чле­ны — точ­ный пере­вод гре­че­ских слов κῶλον и κόμμα.

212. Ско­ро уви­дим — см. § 221.

Одни и те же сто­пы назы­ва­ют­ся по-раз­но­му — см. при­меч. к § 191 и 193.

213. Гай Кар­бон — три­бун 90 г.; см. Б, 221. В этой речи, гово­ря о смер­ти М. Дру­за, зачин­щи­ка союз­ни­че­ской вой­ны, ора­тор пате­ти­че­ски обра­ща­ет­ся к его отцу, тоже умер­ше­му.

214. Сло­во temeritas зву­чит как пеан IV (); см. § 193.

215. Две раз­но­вид­но­сти — пеан I и пеан IV; см. Ари­сто­тель, «Рито­ри­ка», III, 8, 1409, а, 12.

216. Речь идет о спон­дее не на послед­нем месте (где он зву­чит тож­де­ствен­но с хоре­ем), а на пред­по­след­нем; и дей­стви­тель­но, Цице­рон таких ком­би­на­ций избе­га­ет.

218. Тот, кто объ­явил — т. е. Ари­сто­тель (§ 193, 214).

219. Как выше было ска­за­но — § 181.

220. Гово­ри­ли выше — § 165.

221. Упо­мя­ну­тые мною — § 211.

222. Соеди­ни­тель­ные зацеп­ки, nodi — образ, заим­ство­ван­ный от пле­те­ния гир­лянд.

223. Пер­вые две части — т. е. Missos faciant patronos и ipsi prodeant. В даль­ней­шем в под­сче­те Цице­ро­на — ошиб­ка: послед­няя, чет­вер­тая часть по суще­ству есть не пери­од, а такой же колон, как преды­ду­щая.

Красстак и гово­рил — ср. Бр., 162.

У меня — отры­вок из несо­хра­нив­шей­ся речи.

224. Так как ком­мы очень корот­ки (не боль­ше полу­сти­шия гек­са­мет­ра, 212 сто­пы), то в них рит­ми­че­ское окон­ча­ние гро­зит захва­тить всю ком­му, так что ритм сра­зу станет слиш­ком замет­ным.

225. За Кор­не­лия — см. при­меч. к § 103.

228. У Ари­сто­те­ля нет ни срав­не­ния речи с рекой, ни апел­ля­ции к дыха­тель­но­му пери­о­ду; по-види­мо­му, и то и дру­гое вве­де­но Фео­фра­с­том.

230. О Целии Анти­па­тре ср. II, 54 и Б, 102. При­ме­ры его гипер­бат при­во­дят­ся в «Рито­ри­ке для Герен­ния», IV, 44. Его сочи­не­ние о Вто­рой пуни­че­ской войне было посвя­ще­но грам­ма­ти­ку Элию Сти­ло­ну.

231. Дале­ки от обра­зов дей­стви­тель­но­сти — т. е. заня­ты не прак­ти­че­ским, а эпи­дик­ти­че­ским крас­но­ре­чи­ем.

232. Все при­ме­ры Цице­ро­на дают окон­ча­ние на кре­тик и спон­дей или хорей ( | ), в вари­ан­тах же полу­ча­ют­ся менее упо­тре­би­тель­ные гекза­мет­ри­че­ская кон­цов­ка ( | ), дис­пон­дей ( | ) и хори­ямб ( | ).

233. Речь Грак­ха — в 124 г., когда он оправ­ды­вал свой досроч­ный воз­врат из Сар­ди­нии, где он был кве­сто­ром. Фра­за Грак­ха кон­ча­ет­ся на кре­тик и ямб, вари­ант Цице­ро­на — на кре­тик и дихо­рей.

234. Трал­лы — город в Карии, одном из цен­тров ази­ан­ско­го крас­но­ре­чия.

Щит Афи­ны Девы в Пар­фе­ноне, создан­ный Фиди­ем, был зна­ме­нит тем, что худож­ник вста­вил в него соб­ствен­ное порт­рет­ное изоб­ра­же­ние, при­том так, что его невоз­мож­но было изъ­ять, не раз­ру­шив ком­по­зи­цию цело­го.

237. Ниче­го доста­точ­но надеж­но­го — напо­ми­на­ние об общем Цице­ро­ну и Бру­ту инте­ре­се к скеп­ти­че­ской фило­со­фии Новой Ака­де­мии.

1

Живу­щие у Ист­ра и холод­ную
[Усе­яв­шие Ски­фию…]

2

Кого для вас ни гре­ки и ни вар­ва­ры…

3

С этим дви­же­ни­ем жар пас­са­тов на зыби мор­ские
[Хлынет…]

4

Отца и дел моих сты­жусь…

5

И не при­мешь ты на лоно род рож­ден­ных тобой детей…

6

О граж­дане, дру­зья мои наслед­ные,
Совет­ни­ки мои, мои гада­те­ли!
Когда яви­лось зна­ме­нье ужас­ное…

7

Ты не слы­хал о рас­пре за ору­жие?..

8

Я видел две гроб­ни­цы двух усоп­ших…

9

Одна жена дво­их мужей…

10

— Дво­ю­род­но­го бра­та ты не зна­ешь?
— Стиль­по­на, гово­рю, ты зна­ешь?

11

Утра­тив, зрят, сколь доро­га утра­та им
И сколь была достой­на обла­да­ния…

12

…опи­са­ли иные пред­мет…

13

За Гел­лес­пон­том, Тмо­лом и Таврий­ски­ми
Гора­ми он царит над пыш­ной Ази­ей…

14

В те дни, когда еще Парис с Еле­ною…

15

Этот гро­мо­гро­хо­чу­щий…

16

…хит­ро­спле­тен­ные ковар­ства…

17Есть, о судьи, такой закон: не сочи­нен­ный, а при­рож­ден­ный; его мы не выучи­ли, не уна­сле­до­ва­ли, не вычи­та­ли, но от самой при­ро­ды поза­им­ство­ва­ли, почерп­ну­ли, извлек­ли; не вос­пи­та­лись в нем, а роди­лись, не обра­зо­ва­лись им, а про­ник­лись.

18Ее, не оправ­дав, ты осу­дил ее, хоть и твер­дишь, что она достой­на луч­ше­го. Сам ты досто­ин худ­ше­го: все, что ты зна­ешь, гово­рит не за тебя, а все, чего ты не зна­ешь, гово­рит про­тив тебя.

19

Кем назвать тебя? В позд­ней ста­ро­сти…

20О Марк Друз — это к отцу я обра­ща­юсь! — ты все­гда гово­рил, что рес­пуб­ли­ка свя­щен­на, и кто бы на нее ни посяг­нул, он дол­жен быть пока­ран все­ми. Муд­рое сло­во отца под­твер­жде­но без­рас­суд­но­стью сына.

21Пусть назна­ча­ют они послов заступ­ни­ка­ми, а сами ста­но­вят­ся пре­да­те­ля­ми (…). Отче­го они стро­ят про­тив нас тай­ные заго­во­ры? Отче­го наби­ра­ют про­тив нас вой­ска из наших же пере­беж­чи­ков?

22Дома тебе не хва­та­ло? Был он у тебя! Денег было слиш­ком мно­го? Не было их у тебя!.. Без памя­ти бро­сил­ся ты к стол­бам; безум­ный, безум­ство­вал про­тив чужих. Жал­кий, глу­хой, рух­нув­ший дом почел ты доро­же себя и сво­их средств.

23О хит­ро­ум­ные люди, о выно­шен­ный замы­сел, о пол­ные опас­но­сти умы! — Так заяв­ля­ем мы; и хотим пред­ста­вить сви­де­те­лей. Ска­жи­те, раз­ве кто из нас обма­нул­ся, пред­ви­дя ваши дей­ствия?

24Меня не вол­ну­ют богат­ства, кото­ры­ми всех Сци­пи­о­нов и Лели­ев пре­воз­мо­га­ли куп­цы и рабо­тор­гов­цы (…), ни оде­я­ния, ни чекан­ное сереб­ро и золо­то, кото­ры­ми наших древ­них Мар­цел­лов и Мак­си­мов побеж­да­ли евну­хи из Сирии или Егип­та (…), ни убран­ство вилл, в кото­ром Луция Пав­ла или Луция Мум­мия, запо­ло­нив­ших эти­ми укра­ше­ни­я­ми Рим и всю Ита­лию, без тру­да пре­взой­дет какой-нибудь дело­сец или сири­ец.

25Чело­век, кото­рый хва­лит достой­ных хулы, неиз­беж­но будет хулить достой­ных хва­лы.

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ САЙТА

[1]В бумаж­ном вари­ан­те, оче­вид­но, опе­чат­ка — фра­гий­ца. В ори­ги­на­ле — Phryx. (Прим. ред. сай­та).

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА
1386763452 1392099440 1267351016 1423777006 1423777007 1424920954

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.