У. Смит. Словарь греческих и римских древностей, 2-е изд.

REX (ЦАРЬ) (βα­σιλεύς, ἄναξ).

1. ГРЕЧЕСКИЙ. В Гре­ции древ­ней­шей эпо­хи, о кото­рой не сохра­ни­лось ника­ких досто­вер­ных сведе­ний, мы видим, что цар­ская фор­ма прав­ле­ния пре­об­ла­да­ла повсюду. В этом вполне мож­но дове­рять опи­са­нию обще­ства, содер­жа­ще­му­ся в поэ­мах Гоме­ра, ибо, како­ва бы ни была доля исто­ри­че­ской прав­ды в леген­дах, сфор­ми­ро­вав­ших их сюжет, не может быть ни малей­ших сомне­ний в том, что эти поэ­мы пред­став­ля­ют точ­ное отра­же­ние взглядов, состо­я­ния и обы­ча­ев обще­ства в тот пери­од, когда они были сочи­не­ны.

У нас нет исто­ри­че­ских дан­ных, чтобы опре­де­лить, суще­ст­во­ва­ли ли в Гре­ции в ран­ний пери­од абсо­лют­ные монар­хии. Пер­вые монар­хии, свой­ства кото­рых мож­но уста­но­вить, были наслед­ст­вен­ны­ми монар­хи­я­ми с огра­ни­чен­ны­ми функ­ци­я­ми (πρό­τερον δὲ ἦσαν ἐπὶ ῥη­τοῖς γέ­ρασι πατ­ρι­καὶ Βα­σιλεῖαι, Thuc. I. 13; ἡ περὶ τοὺς ἡρωϊκοὺς χρό­νους [Βα­σιλεία] ἦν ἑκόν­των μὲν ἐπί τι­σι δ᾿ ὡρισ­μέ­νοις, Arist. Pol. III. 10; ed. Göttl. 14, ed. Bek­ker; ср. Dio­nys. Ha­lic. V. 74). Таким обра­зом, сле­ду­ет пони­мать, что цари не толь­ко сами нахо­ди­лись под кон­тро­лем зако­на или обы­чая, но и дер­жа­ли в сво­их руках лишь часть функ­ций поли­ти­че­ской вер­хов­ной вла­сти. Это чет­вер­тая раз­но­вид­ность βα­σιλεία, выде­ля­е­мая Ари­сто­те­лем; про­чие — это a) власть спар­тан­ских царей; b) власть вар­вар­ских царей (наслед­ст­вен­ная дес­по­тия, осу­ществля­е­мая соглас­но зако­ну); c) прав­ле­ние эсим­не­тов (Arist. Pol. III. 9 или 14). Одна­ко не сле­ду­ет думать, что гре­че­ские цари в геро­и­че­скую эпо­ху были кон­сти­ту­ци­он­ны­ми царя­ми или нес­ли ответ­ст­вен­ность перед сво­и­ми под­дан­ны­ми в каком-либо обще­при­ня­том смыс­ле. Их власть была осно­ва­на исклю­чи­тель­но на лич­ном отно­ше­нии и почте­нии, кото­рое к ним испы­ты­ва­ли под­дан­ные, а ее гра­ни­цы уста­нав­ли­ва­лись не какой-либо опре­де­лен­ной схе­мой или писа­ным кодек­сом, но в силу обы­чая и тра­ди­ции, а так­же есте­ствен­но­го вли­я­ния обсто­я­тельств, в кото­рых нахо­ди­лись цари, окру­жен­ные сооб­ще­ст­вом вождей или знат­ных, чья власть была лишь немно­гим мень­ше, чем власть самих царей. К ним даже при­ме­ня­ет­ся титул βα­σιλῆεσ — так же, как и к царю. (Hom. Il. II. 86, Od. I. 394, VII. 55, VIII. 391). Несо­мнен­но, сохра­не­ние цар­ской вла­сти в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни зави­се­ло от лич­но­го пре­вос­ход­ства в храб­ро­сти, воен­ной доб­ле­сти, муд­ро­сти на сове­те и крас­но­ре­чия в дис­кус­си­ях. Когда ста­рость при­туп­ля­ла спо­соб­но­сти и актив­ность царя, он силь­но рис­ко­вал поте­рять свое вли­я­ние. (Od. XI. 496; ср. Il. XII. 310, &c.) Суще­ст­во­ва­ло, одна­ко, неопре­де­лен­ное пред­став­ле­ние о неко­ем боже­ст­вен­ном пра­ве, свя­зан­ном с цар­ской долж­но­стью (ἐκ δὲ Διὸς βα­σιλῆες, He­siod. Theog. 96; ср. Hom. Od. XI. 255. Поэто­му у Гоме­ра к царям так часто при­ме­ня­ет­ся эпи­тет διοτ­ρε­φής). В боль­шин­стве слу­ча­ев, веро­ят­но, это пред­став­ле­ние было уси­ле­но верой в боже­ст­вен­ное про­ис­хож­де­ние цар­ских родов.

Поми­мо тра­ди­ци­он­ных цар­ских, суще­ст­во­ва­ли так­же раз­лич­ные иные дости­же­ния, нали­чие кото­рых поз­во­ля­ло уве­ли­чить досто­ин­ство царя и ува­же­ние к нему. Искус­ство плот­ни­ка или паха­ря счи­та­лось вполне достой­ным пред­ме­том для гор­до­сти (Hom. Od. V. 246, XVIII. 365, XXIII. 188). Доб­лесть в кулач­ном бою и дру­гих атле­ти­че­ских состя­за­ни­ях была более тес­но свя­за­на с пре­вос­ход­ством во вла­де­нии ору­жи­ем (Od. VIII. 180, &c. Il. XXIII. 257, &c.).

Сре­ди обя­зан­но­стей царя в геро­и­че­скую эпо­ху Ари­сто­тель (l. c.) назы­ва­ет руко­вод­ство воен­ны­ми дей­ст­ви­я­ми, совер­ше­ние тех жерт­во­при­но­ше­ний, кото­рые не нахо­дят­ся в веде­нии опре­де­лен­ных жре­цов, а так­же раз­ре­ше­ние судеб­ных дел. Как на поле боя, так и на аго­ре царь все­гда появ­ля­ет­ся вме­сте с βου­λή, или сове­том вождей и ста­рей­шин, и дей­ст­ву­ет как его пред­седа­тель. Даже под Тро­ей Ага­мем­нон пред­став­ля­ет свои пла­ны на рас­смот­ре­ние собрав­шим­ся вождям и вои­нам (Il. II. 53, &c. X. 195, &c.). Одна­ко огра­ни­чи­тель­ное воздей­ст­вие этих собра­ний было ско­рее кос­вен­ным, чем явным. Вожди или пра­ви­те­ли про­сто дава­ли сове­ты (Il. IX. 95, &c.), а боль­шин­ство, собрав­ше­е­ся вне кру­га, в кото­ром они сиде­ли, не при­ни­ма­ло уча­стия в обсуж­де­нии. Они лишь слу­ша­ли и ино­гда апло­ди­ро­ва­ли (Il. II. 100; Aris­tot. ap. Schol. ad Il. IX. 17). Еще менее того обсуж­да­е­мый вопрос мог быть фор­маль­но постав­лен на голо­со­ва­ние как βου­λή, так и собра­ния сво­бод­ных людей. Собра­ния, опи­сан­ные во вто­рой кни­ге «Или­а­ды» и во вто­рой кни­ге «Одис­сеи», дают хоро­шее пред­став­ле­ние об их харак­те­ре. В судеб­ных раз­би­ра­тель­ствах совет ста­рей­шин, по-види­мо­му, все­гда играл веду­щую роль (Il. XVIII. 504; He­siod. Theog. , 85; Op. et D. 37.) Тео­ре­ти­че­ски, прав­ле­ние в геро­и­че­скую эпо­ху было в самом стро­гом смыс­ле монар­хи­че­ским (см. осо­бен­но заме­ча­тель­ный отры­вок Il. II. 204). Повсюду поэт изо­бра­жа­ет царей, гово­ря­щих на таком язы­ке, кото­рый пред­по­ла­га­ет нали­чие у царей вла­сти рас­по­ря­жать­ся сво­и­ми вла­де­ни­я­ми и под­дан­ны­ми в самом упро­щен­ном поряд­ке (см. пред­ло­же­ние Ага­мем­но­на пере­дать Ахил­лу семь горо­дов, Il. IX. 153; или пред­ло­же­ние Мене­лая высе­лить один из его горо­дов, чтобы осво­бо­дить место для Улис­са, Od. IV. 176). Несо­мнен­но, власть раз­лич­ных царей была раз­ной, и в отсут­ст­вие опре­де­лен­ных кон­сти­ту­ци­он­ных огра­ни­че­ний фак­ти­че­ский объ­ем вла­сти, при­над­ле­жа­щей каж­до­му из них, зави­сел глав­ным обра­зом от его лич­ных качеств и мане­ры обхож­де­ния. Одна­ко лишь в крайне ред­ких слу­ча­ях с.991 эта власть при­бли­жа­лась к абсо­лют­ной (παμ­βα­σιλεία). Даже голос про­сто­го наро­да обла­дал мораль­ным авто­ри­те­том, до какой-то сте­пе­ни обес­пе­чи­вав­шим ува­же­ние к нему (χα­λεπὴ δή­μου φῆ­μις, Od. XIV. 239, VI. 273).

Поми­мо того част­но­го иму­ще­ства, кото­рым мог вла­деть царь, он так­же поль­зо­вал­ся уде­лом, при­креп­лен­ным к цар­ской долж­но­сти (Od. XI. 185.). Τε­μένη, о кото­рых здесь гово­рит­ся, отлич­ны от κτή­ματα, или част­ной соб­ст­вен­но­сти семьи, кото­рую Теле­мах сохра­нил бы, даже будучи отстра­нен­ным от тро­на и лишив­шись пра­ва поль­зо­ва­ния цар­ским уде­лом (Od. I. 402.) Суще­ст­во­ва­ли так­же регу­ляр­ные нало­ги (θέ­μισ­τες), состав­ляв­шие важ­ную часть цар­ско­го жало­ва­нья (и поэто­му назы­вав­ши­е­ся λι­παραί, Il. IX. 156, 298). Но поми­мо это­го, зна­чи­тель­ная часть дохо­дов царя скла­ды­ва­лась из подар­ков (δω­τίναι или δῶ­ρα), кото­рые, по-види­мо­му, дари­ли в боль­шин­стве слу­ча­ев, когда тре­бо­ва­лась его помощь или защи­та (Il. IX. 155, XVII. 225). Харак­тер­ным сим­во­лом цар­ской долж­но­сти был σκῆπτρον (Il. II. 101, 206) [SCEPTRUM].

Несо­мнен­но, прин­цип наслед­ст­вен­ной пере­да­чи вла­сти нару­шал­ся ред­ко, хотя слу­чай Теле­ма­ха (Od. I. 386, &c.) пока­зы­ва­ет, что в опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах мог­ла рас­смат­ри­вать­ся идея отка­за от него. Но даже в этом слу­чае при­зна­ет­ся пре­иму­ще­ст­вен­ное пра­во Теле­ма­ха. Одна­ко такой отказ от обыч­но­го пра­ви­ла ука­зы­ва­ет на зна­чи­тель­ный упа­док цар­ской вла­сти и выдви­же­ние зна­ти. Позд­нее мы видим, как царей лиша­ют тро­на за дур­ное управ­ле­ние, что про­изо­шло с Тиме­том в Атти­ке. В более позд­ний пери­од, после эпо­хи Гоме­ра, счи­та­лось, что нали­чие ответ­ст­вен­но­сти отли­ча­ет царя от тира­на (Arist. Pol. IV. 8). Так, в Арго­се Федо­на назы­ва­ют тира­ном, хотя он был закон­ным наслед­ни­ком тро­на, — пото­му что он при­об­рел дес­по­ти­че­скую власть.

Инфор­ма­ция о гре­че­ских царях в более исто­ри­че­скую эпо­ху недо­ста­точ­но пол­на и подроб­на, чтобы мож­но было соста­вить деталь­ную схе­му их функ­ций. Рас­ту­щее вли­я­ние зна­ти посте­пен­но огра­ни­чи­ва­ло эти функ­ции все более и более узки­ми рам­ка­ми до тех пор, пока, нако­нец, почти повсе­мест­но не уста­но­ви­лось ари­сто­кра­ти­че­ское или оли­гар­хи­че­ское прав­ле­ние. Отно­си­тель­но царей Спар­ты отсы­ла­ем чита­те­ля к ста­тье EPHO­RI. За иллю­ст­ра­ци­ей к посте­пен­но­му огра­ни­че­нию пре­ро­га­тив царя или глав­но­го маги­ст­ра­та чита­тель может обра­тить­ся к ста­тье ARCHON. Титул Ba­si­leus ино­гда при­ме­нял­ся к чинов­ни­ку, испол­няв­ше­му жре­че­ские обя­зан­но­сти древ­них царей, как это было в Афи­нах [ARCHON], Дель­фах (Plut. Quaest. Gr. 7. p. 177), Сиф­но­се (Isocr. ad Cal­lim. p. 685), Мега­ре (Chandler, Marm. Oxon. 2, 82), Хал­кедоне (Cay­lus, Re­cueil, &c. II. 55), Кизи­ке (id. II. 71, 72) и Само­фра­кии (Liv. XLV. 5) (K. F. Her­mann, Lehrbuch der griech. Staat­sal­ter­thü­mer, §§ 53—55 ; Wachsmuth, Hel­le­ni­sche Al­ter­thumskun­de, §§ 38, 43; Thirlwall, Hist. of Gree­ce, CC. VI. X.; Gro­te. Hist. of Gree­ce, C. XX. vol. II. p. 79, &c.).

2. РИМСКИЙ. Пер­во­на­чаль­но Римом управ­ля­ли цари. Все древ­ние авто­ры согла­ша­ют­ся в том, что народ изби­рал царя пожиз­нен­но и доб­ро­воль­но пре­до­став­лял ему вер­хов­ную власть в государ­стве. Нет ника­ких упо­ми­на­ний о наслед­ст­вен­ном прин­ци­пе при избра­нии четы­рех пер­вых царей, и до при­хо­да к вла­сти пято­го царя Тарк­ви­ния Древ­не­го ниче­го не сооб­ща­ет­ся о детях умер­ших царей. Ввиду это­го древ­ние авто­ры утвер­жда­ют, что царя изби­ра­ли бла­го­да­ря его досто­ин­ствам, а не про­ис­хож­де­нию (Cic. de Rep. II. 12; Ap­pian, B. C. I. 98). В дей­ст­ви­тель­но­сти, в слу­чае Рому­ла под­лин­ная леген­да не упо­ми­на­ет о его избра­нии на цар­ство, и один из наи­бо­лее про­ни­ца­тель­ных совре­мен­ных иссле­до­ва­те­лей исто­рии рим­ской кон­сти­ту­ции исполь­зо­вал это как дока­за­тель­ство сво­ей тео­рии о том, что рим­ский царь не изби­рал­ся наро­дом, а воз­во­дил свою власть непо­сред­ст­вен­но к богам и что после смер­ти царя его власть пере­хо­ди­ла к сена­ту и посред­ст­вом интеррек­са пере­да­ва­лась сле­дую­ще­му царю во всей сво­ей сово­куп­но­сти (Ru­bi­no, Un­ter­su­chun­gen über Rö­mi­sche Ver­fas­sung, p. 107, &c.). Объ­ем насто­я­щей ста­тьи не поз­во­ля­ет вда­вать­ся в раз­бор дан­ной тео­рии. Она в зна­чи­тель­ной мере осно­ва­на на том пред­по­ло­же­нии, что «отцы» (Pat­res) ран­ней рим­ской кон­сти­ту­ции — это сенат, и раз­ру­шит­ся, если будет дока­за­но, что «отцы» в древ­ней­шие вре­ме­на — это то же самое, что и сово­куп­ность пат­ри­ци­ев. По наше­му мне­нию, В. А. Бек­кер (Handbuch der Rö­mi­schen Al­ter­thü­mer) исчер­пы­ваю­ще дока­зал, что истин­ным зна­че­ни­ем сло­ва Pat­res явля­ет­ся послед­нее и что обще­при­ня­тое мне­ние, буд­то народ доб­ро­воль­но наде­лял царя вер­хов­ной вла­стью, соот­вет­ст­ву­ет дей­ст­ви­тель­но­сти.

Посколь­ку цар­ская власть была даро­ва­на наро­дом, то после смер­ти царя она и воз­вра­ща­лась к наро­ду. Как в совре­мен­ных государ­ствах счи­та­ет­ся, что король нико­гда не уми­ра­ет, так же и в Риме осво­бо­див­ше­е­ся место тот­час же запол­ня­лось. Но, посколь­ку новый царь не мог быть назна­чен немед­лен­но, на его место всту­пал интеррекс. Необ­хо­ди­мость неза­мед­ли­тель­но дать царю пре­ем­ни­ка была вызва­на тем, что толь­ко царь имел пра­во совер­шать ауспи­ции для государ­ства; посколь­ку с его смер­тью ауспи­ции пере­хо­ди­ли к наро­ду, этот послед­ний дол­жен был назна­чить маги­ст­ра­та, кото­ро­му мож­но было пере­дать ауспи­ции и кото­рый таким обра­зом при­об­ре­тал пол­но­мо­чия посред­ни­ка меж­ду бога­ми и государ­ст­вом. Пер­во­на­чаль­но народ состо­ял толь­ко из «отцов» или пат­ри­ци­ев и, соот­вет­ст­вен­но, после смер­ти царя мы видим, что «вся власть пере­шла к отцам» (res ad pat­res re­dit) (Liv. I. 32), или, что при­мер­но то же самое, «ауспи­ции пере­шли к отцам» (aus­pi­cia ad pat­res re­deunt) [AUGUR, p. 177]. Интеррекс изби­рал­ся всем сооб­ще­ст­вом пат­ри­ци­ев; он назна­чал (pro­de­bat) сво­его пре­ем­ни­ка, ибо суще­ст­во­ва­ло пра­ви­ло, соглас­но кото­ро­му пер­вый интеррекс не мог созы­вать коми­ции для выбо­ров; одна­ко часто слу­ча­лось, что вто­рой интеррекс назна­чал третье­го, тре­тий — чет­вер­то­го и так далее, до тех пор, пока не состо­ят­ся выбо­ры. Такой обы­чай суще­ст­во­вал при рес­пуб­ли­ке, и нет при­чин счи­тать, что этот порядок был иным в цар­ский пери­од, если не при­ни­мать во вни­ма­ние рас­сказ о назна­че­нии интеррек­сов после смер­ти Рому­ла, соглас­но кото­ро­му сенат был разде­лен на деку­рии для того, чтобы они сов­мест­но осу­ществля­ли меж­ду­цар­ст­вие [INTER­REX].

Интеррекс руко­во­дил кури­ат­ны­ми коми­ци­я­ми, созы­вав­ши­ми­ся для избра­ния царя. Перед этим он согла­со­вы­вал с сена­том ту кан­дида­ту­ру, кото­рую наме­ре­вал­ся пред­ло­жить коми­ци­ям, ибо неве­ро­ят­но, чтобы он имел абсо­лют­ную власть выбрать того, кого захо­чет, как в неко­то­рых местах утвер­жда­ет Дио­ни­сий. Интеррекс пред­ла­гал наро­ду избран­ное сена­том лицо путем обыч­ной рога­ции, с.992 кото­рую граж­дане мог­ли лишь при­нять или откло­нить, так как не обла­да­ли ини­ци­а­ти­вой и не мог­ли нико­го пред­ла­гать само­сто­я­тель­но. Если народ голо­со­вал в поль­зу рога­ции, то гово­ри­лось, что он crea­re re­gem, а народ­ное одоб­ре­ние царя назы­ва­лось jus­sus po­pu­li (Dio­nys. IV. 40, 80; Liv. I. 22, 32; Cic. de Rep. II. 17, 21). Но царь не всту­пал в долж­ность немед­лен­но. Преж­де, чем он полу­чал пол­ную цар­скую власть и пол­но­мо­чия, тре­бо­ва­лось осу­ще­ст­вить еще две про­цеду­ры. Во-пер­вых, долж­на была быть совер­ше­на его инав­гу­ра­ция, так как путем ауспи­ций необ­хо­ди­мо было спра­вить­ся с волей богов отно­си­тель­но назна­че­ния царя, ибо он был вер­хов­ным жре­цом наро­да. Эту цере­мо­нию осу­ществлял авгур, кото­рый сопро­вож­дал вновь избран­но­го царя в arx, то есть, в кре­пость; там царь садил­ся на камень лицом к югу, а народ в тре­вож­ной неиз­вест­но­сти ожидал вни­зу, пока авгур не объ­яв­лял, что боги посла­ли бла­го­при­ят­ные зна­ме­ния, под­твер­ждаю­щие жре­че­ские пол­но­мо­чия царя (Liv. I. 18; Plut. Num. 7). В ходе инав­гу­ра­ции царю не вру­ча­лись ауспи­ции; он полу­чал их путем избра­ния на цар­ство, ибо коми­ции про­во­ди­лись aus­pi­ca­to. Как уже отме­ча­лось, инав­гу­ра­ция была свя­за­на толь­ко с жре­че­ски­ми пол­но­мо­чи­я­ми царя, и поэто­му не про­во­ди­лась для рес­пуб­ли­кан­ских маги­ст­ра­тов, хотя царь свя­щен­но­дей­ст­вий и дру­гие жре­цы инав­гу­ри­ро­ва­лись. Фраг­мент Дио­ни­сия (II. 6), про­ци­ти­ро­ван­ный в ста­тье INAU­GU­RA­TIO в дока­за­тель­ство того, что рес­пуб­ли­кан­ские маги­ст­ра­ты инав­гу­ри­ро­ва­лись, свиде­тель­ст­ву­ет толь­ко о том, что они совер­ша­ли ауспи­ции в день вступ­ле­ния в долж­ность (ср. Becker, Ibid. vol. II pt. I p. 314). Вто­рой необ­хо­ди­мой цере­мо­ни­ей была пере­да­ча царю импе­рия. Сво­им преды­ду­щим голо­со­ва­ни­ем курии лишь опре­де­ля­ли, кто будет царем, но не пере­да­ва­ли ему необ­хо­ди­мую власть; поэто­му они долж­ны были вру­чить ему импе­рий отдель­ным голо­со­ва­ни­ем. Соот­вет­ст­вен­но, сам царь пред­ла­гал кури­ям кури­ат­ский закон об импе­рии (lex cu­ria­ta de im­pe­rio), а курии, голо­суя за этот закон, вру­ча­ли царю импе­рий (Cic. de Rep. II. 13, 17, 18, 20, 21). При­чи­на тако­го двой­но­го голо­со­ва­ния доста­точ­но понят­на. Импе­рий мог пере­да­вать­ся толь­ко опре­де­лен­но­му лицу. Поэто­му необ­хо­ди­мо было сна­ча­ла опре­де­лить, кто имен­но досто­ин полу­чить импе­рий, а после это­го импе­рий вру­чал­ся ему спе­ци­аль­ным голо­со­ва­ни­ем. В сво­ей пер­вой кни­ге Ливий не упо­ми­на­ет кури­ат­ский закон об импе­рии, а исполь­зу­ет выра­же­ние «отцы утвер­ди­ли это реше­ние» (pat­res auc­to­res fie­rent, pat­res auc­to­res fac­ti) (Liv. I. 17, 22, 32). Одна­ко Бек­кер пока­зал, что для цар­ско­го пери­о­да эти выра­же­ния экви­ва­лент­ны «lex cu­ria­ta de im­pe­rio», и это объ­яс­не­ние крат­ко изло­же­но в ста­тье AUC­TOR.

Объ­ем пол­но­мо­чий царя весь­ма труд­но опре­де­лить, так как древ­ние авто­ры, есте­ствен­но, суди­ли о цар­ском пери­о­де по сво­ей рес­пуб­ли­кан­ской кон­сти­ту­ции и часто при­пи­сы­ва­ли царю, сена­ту и кури­ат­ным коми­ци­ям такие функ­ции и пол­но­мо­чия, кото­рые были свой­ст­вен­ны лишь, соот­вет­ст­вен­но, кон­су­лам, сена­ту и коми­ци­ям их соб­ст­вен­но­го вре­ме­ни. Боль­шин­ство совре­мен­ных авто­ров изо­бра­жа­ет вер­хов­ную власть при­над­ле­жа­щей наро­ду и рас­смат­ри­ва­ет царя глав­ным обра­зом как испол­ни­те­ля реше­ний сена­та и курий; одна­ко это мне­ние об огра­ни­чен­ном харак­те­ре цар­ской вла­сти реши­тель­но ата­ко­ва­но и, мож­но ска­зать, опро­верг­ну­то ква­ли­фи­ци­ро­ван­ны­ми иссле­до­ва­ни­я­ми Руби­но. Ибо, сколь­ко бы воз­ра­же­ний ни вызы­ва­ли мно­гие его пред­ло­же­ния, но невоз­мож­но рас­смот­реть его аргу­мен­та­цию и не убедить­ся в том, что царь в древ­ней­шие вре­ме­на обла­дал вер­хов­ной вла­стью, а сенат и кури­ат­ные коми­ции пред­став­ля­ли собой весь­ма сла­бые огра­ни­че­ния для ее реа­ли­за­ции. Преж­де все­го, толь­ко царь обла­дал пра­вом совер­шать ауспи­ции для государ­ства, и ника­кое обще­ст­вен­ное дело не мог­ло быть осу­щест­вле­но без одоб­ре­ния богов, выра­жен­но­го в ауспи­ци­ях; царь являл­ся посред­ни­ком меж­ду бога­ми и людь­ми, и на ран­ней ста­дии раз­ви­тия обще­ства к нему несо­мнен­но долж­ны были отно­сить­ся с рели­ги­оз­ным бла­го­го­ве­ни­ем [AUGUR]. Таким обра­зом, он воз­глав­лял государ­ст­вен­ную рели­гию; и жре­цы, кото­рые у всех наро­дов весь­ма рев­ност­но отно­сят­ся к сво­им исклю­чи­тель­ным пра­вам и при­ви­ле­ги­ям, при­зна­ва­ли, что исход­но они были учреж­де­ны царем и у него научи­лись сво­им рели­ги­оз­ным риту­а­лам. Так, сооб­ща­ет­ся, что Ромул не толь­ко создал кол­ле­гию авгу­ров, но и сам был луч­шим из всех авгу­ров (Cic. de Div. I. 2); точ­но так же Нуме Пом­пи­лию не толь­ко при­пи­сы­ва­ет­ся учреж­де­ние пон­ти­фи­ков, но и гово­рит­ся, что он пре­по­дал им уче­ние об обще­ст­вен­ных и част­ных свя­ты­нях (sac­ra), об устрой­стве кален­да­ря, разде­ле­нии дней на при­сут­ст­вен­ные и непри­сут­ст­вен­ные (fas­ti и ne­fas­ti), — одним сло­вом, пон­ти­фи­каль­ное пра­во (jus pon­ti­fi­cium) (Liv. I. 19, 20; Cic. de Rep. II. 14; Dio­nys. II. 72; Plut. Num. 12).

Во-вто­рых, народ пере­да­вал царю вер­хов­ную воен­ную и судеб­ную власть, вру­чая ему импе­рий. Да, подоб­ным же обра­зом импе­рий пере­да­вал­ся кон­су­лам, одна­ко, хотя номи­наль­но этот импе­рий был таким же, но его осу­щест­вле­ние было огра­ни­че­но, ибо по окон­ча­нии годич­но­го сро­ка сво­их пол­но­мо­чий кон­су­лы вновь ста­но­ви­лись част­ны­ми лица­ми и мог­ли быть при­вле­че­ны к суду за дей­ст­вия, совер­шен­ные во вре­мя кон­суль­ства. Кро­ме того, были при­ня­ты раз­лич­ные зако­ны для защи­ты граж­дан от про­из­воль­но­го употреб­ле­ния кон­суль­ской вла­сти, ни один из кото­рых не суще­ст­во­вал в цар­ский пери­од. Обыч­но импе­рий опре­де­ля­ет­ся как осу­щест­вле­ние воен­ной вла­сти (im­pe­rium, si­ne quo res mi­li­ta­ris ad­mi­nistra­ri, te­ne­ri exer­ci­tus, bel­lum ge­ri non po­test (импе­рий, без кото­ро­го нель­зя управ­лять воен­ны­ми дела­ми, соби­рать армию, вести вой­ну), Cic. Phil. V. 16; ср. Liv. V. 52; Cic. de Leg. Agr. II. 12); но такое опре­де­ле­ние воз­ни­ка­ет лишь пото­му, что авто­ры име­ют в виду импе­рий кон­су­лов, лишен­ных судеб­ной вла­сти в горо­де Риме после учреж­де­ния пре­ту­ры (Liv. IV. 42; Gai­us, IV. 104). Но пре­то­ры так­же обла­да­ли импе­ри­ем, пере­да­вав­шим­ся им путем кури­ат­ско­го зако­на, и имен­но в силу обла­да­ния импе­ри­ем они име­ли пра­во выно­сить judi­cium le­gi­ti­mum, во вся­ком слу­чае, по уго­лов­ным делам. Поэто­му сле­ду­ет вспом­нить, что царь был не толь­ко коман­дую­щим на войне, но и вер­хов­ным судьей в мир­ное вре­мя. Вос­седая на троне в коми­ции, он осу­ществлял пра­во­судие в отно­ше­нии всех обра­щаю­щих­ся и раз­ре­шал все пред­став­лен­ные ему дела, как граж­дан­ские, так и уго­лов­ные. Мне­ние Пух­ты (Instit. vol. I p. 140, &c.) о том, что част­ные иски не рас­смат­ри­ва­лись царем, а нахо­ди­лись в юрис­дик­ции пон­ти­фи­ков, недо­ста­точ­но под­креп­ле­но источ­ни­ка­ми и опро­вер­га­ет­ся рас­ска­зом о при­твор­ной ссо­ре, кото­рую убий­цы Тарк­ви­ния Древ­не­го пред­ста­ви­ли ему буд­то бы на рас­смот­ре­ние. (Liv. I. 40). Если верить Ливию, то царь осу­ществлял пра­во­судие не в оди­ноч­ку, с.993 но был огра­ни­чен сове­том (con­si­lium), — ибо Тарк­ви­нию Гор­до­му ста­вит­ся в укор, что он «раз­би­рал уго­лов­ные дела еди­но­лич­но, ни с кем не сове­ту­ясь» (cog­ni­tio­nes ca­pi­ta­lium re­rum si­ne con­si­liis per se so­lus exer­ce­bat) (Liv. I. 47); одна­ко не так про­сто пове­рить в суще­ст­во­ва­ние подоб­но­го сове­та во вре­ме­на пер­вых царей, а если он и суще­ст­во­вал, то дол­жен был пред­став­лять собой лишь сове­ща­тель­ный орган и не мог иметь пра­ва кон­тро­ля над царем, ибо царь осу­ществлял пра­во­судие в силу при­над­ле­жа­ще­го ему импе­рия. Кро­ме того, не зафик­си­ро­ва­но боль­ше ни одно­го слу­чая, в кото­ром совет при­ни­мал бы какое-то уча­стие в отправ­ле­нии пра­во­судия. На реше­ние царя, по-види­мо­му, нель­зя было подать апел­ля­цию (pro­vo­ca­tio). Впро­чем, Нибур это отри­ца­ет и при­дер­жи­ва­ет­ся мне­ния, что во всех делах, затра­ги­ваю­щих сово­куп­ность прав рим­ско­го граж­да­ни­на, на реше­ние царя мож­но было апел­ли­ро­вать к наро­ду в кури­ат­ных коми­ци­ях; он счи­та­ет так­же, что это было древ­нее пра­во пат­ри­ци­ев, кото­рое рас­про­стра­ни­лось на плебс соглас­но зако­ну Вале­рия, при­ня­то­му при осно­ва­нии рес­пуб­ли­ки. Антич­ные источ­ни­ки дей­ст­ви­тель­но отно­сят воз­ник­но­ве­ние pro­vo­ca­tio к цар­ско­му пери­о­ду (Liv. I. 26, VIII. 33; Cic. pro Mil. 3; Val. Max. VI. 3 § 6, VIII. 1 §1; Fes­tus, s. v. so­ro­rium ti­gil­lum; Cic. de Rep. II. 31), но это ни в коем слу­чае не озна­ча­ет, что пра­во pro­vo­ca­tio в этот ран­ний пери­од было таким же, как и пра­во, обес­пе­чен­ное зако­ном Вале­рия, кото­рый рас­смат­ри­вал­ся как вели­кий оплот сво­бо­ды рим­ско­го граж­да­ни­на. В самом деле, име­ет­ся сооб­ще­ние толь­ко об одном слу­чае pro­vo­ca­tio при царях, а имен­но, когда остав­ший­ся в живых Гора­ций, убив­ший свою сест­ру, апел­ли­ро­вал на реше­ние дуум­ви­ров к наро­ду; и здесь сле­ду­ет иметь в виду, что апел­ля­ция осу­ществля­лась на при­го­вор не царя, а дуум­ви­ров. Даже из рас­ска­за Ливия вид­но, что царь доб­ро­воль­но пере­дал свое пра­во судить пре­ступ­ни­ка и выно­сить ему при­го­вор, — для того чтобы избе­жать нена­ви­сти за казнь героя, ока­зав­ше­го государ­ству столь выдаю­щи­е­ся услу­ги, — и назна­чил дуум­ви­ров для того, чтобы народ нес ответ­ст­вен­ность за его оправ­да­ние или осуж­де­ние (Liv. I. 26; ср. Dio­nys. III. 22). Кро­ме того, в источ­ни­ках пря­мо утвер­жда­ет­ся, что дик­та­ту­ра ста­ла рестав­ра­ци­ей цар­ской вла­сти (Zo­nar. VII. 13; ср. Cic. de Rep. II. 32); и, несо­мнен­но, огром­ное раз­ли­чие меж­ду вла­стью дик­та­то­ра и вла­стью кон­су­лов заклю­ча­лось в том, что на реше­ния пер­во­го не суще­ст­во­ва­ло pro­vo­ca­tio, а на реше­ния вто­рых — суще­ст­во­ва­ло. Пре­де­лы ста­тьи не поз­во­ля­ют более подроб­но вда­вать­ся в иссле­до­ва­ние это­го вопро­са, но у Руби­но чита­тель может най­ти зна­чи­тель­ную часть аргу­мен­тов про­тив мне­ния Нибу­ра. (Ibid. p. 430, &c.).

Далее, все маги­ст­ра­ты в цар­ский пери­од назна­ча­лись царем, а не изби­ра­лись кури­я­ми. Это опре­де­лен­но сооб­ща­ет­ся о двух наи­бо­лее важ­ных маги­ст­ра­ту­рах: о три­буне целе­ров (Tri­bu­nus Ce­le­rum), зани­мав­шем вто­рое место в государ­стве и соот­но­сив­шем­ся с царем так же, как в после­дую­щие вре­ме­на началь­ник кон­ни­цы с дик­та­то­ром (Ly­dus, de Mag. I. 14), и о стра­же или пре­фек­те горо­да (Cus­tos или Prae­fec­tus ur­bi), кото­ро­го царь назна­чал сво­им заме­сти­те­лем, когда отсут­ст­во­вал в горо­де (Tac. Ann. VI. 11). Сле­до­ва­тель­но, мож­но пред­по­ло­жить, что и кве­сто­ры так­же назна­ча­лись царем, хотя антич­ные источ­ни­ки по это­му вопро­су раз­нят­ся: Тацит при­пи­сы­ва­ет назна­че­ние кве­сто­ров царю (Tac. Ann. XI. 22), а Юний Грак­хан — наро­ду (Dig. 1 tit. 13). Ливий пря­мо гово­рит (I. 26), что дуум­ви­ры по тяж­ким пре­ступ­ле­ни­ям (Duum­vi­ri Per­duel­lio­nis) назна­ча­лись царем, и если в цар­ский пери­од суще­ст­во­ва­ли такие чинов­ни­ки, как кве­сто­ры (как счи­та­ют мно­гие авто­ры), то не может быть сомне­ний в том, что их назна­чал царь.

Далее, царь не зави­сел от наро­да в сво­их сред­ствах к суще­ст­во­ва­нию; ему при­над­ле­жа­ла зна­чи­тель­ная часть обще­ст­вен­ной зем­ли (ager pub­li­cus), обра­ба­ты­вав­ша­я­ся в его инте­ре­сах за счет государ­ства (Cic. de Rep. V. 2). Так­же он имел исклю­чи­тель­ное пра­во рас­по­ря­жать­ся захва­чен­ной на войне добы­чей и поко­рен­ны­ми зем­ля­ми (Dio­nys. II. 28, 62; Cic. de Rep. II. 9, 14, 18).

Одна­ко не сле­ду­ет счи­тать, что власть царя была абсо­лют­ной. Сенат и народ­ное собра­ние долж­ны быть созда­вать некий про­ти­во­вес его вла­сти; хотя, если изло­жен­ное выше мне­ние вер­но, то они вовсе не име­ли таких огром­ных при­ви­ле­гий, какие им при­пи­сы­ва­ет Дио­ни­сий (II. 14). Сенат и кури­ат­ные коми­ции не были неза­ви­си­мы­ми орга­на­ми, обла­даю­щи­ми пра­вом соби­рать­ся в опре­де­лен­ное вре­мя и обсуж­дать государ­ст­вен­ные дела. Они мог­ли быть созва­ны толь­ко тогда, когда решал царь; они мог­ли при­ни­мать реше­ния толь­ко по тем вопро­сам, кото­рые пред­став­лял им царь. Сенат был про­сто сове­том при царе, все чле­ны кото­ро­го назна­ча­лись царем (Liv. I. 8; Dio­nys. II. 12; Fes­tus, p. 246, ed. Mül­ler; Cic. de Rep. II. 8), и лишь пред­ла­гал царю свои сове­ты, кото­рые тот по сво­е­му усмот­ре­нию мог при­нять или отверг­нуть. Собра­ния курий, по-види­мо­му, созы­ва­лись ред­ко и ско­рее для того, чтобы выслу­шать реше­ния царя, чем для того, чтобы рати­фи­ци­ро­вать его дей­ст­вия, и они опре­де­лен­но не име­ли пол­но­мо­чий обсуж­дать пред­став­лен­ные им вопро­сы. Един­ст­вен­ным государ­ст­вен­ным делом, в кото­ром царь не мог обой­тись без сотруд­ни­че­ства сена­та и курий, было объ­яв­ле­ние вой­ны ино­зем­ным наро­дам, — как явст­ву­ет из рас­ска­за Ливия (I. 32) об объ­яв­ле­нии вой­ны про­тив лати­нов при Анке Мар­ции, где сохра­не­на древ­няя фор­му­ла. Нет свиде­тельств того, что народ при­ни­мал какое-либо уча­стие в заклю­че­нии мир­ных дого­во­ров; и Дио­ни­сий в этом слу­чае, как и во мно­гих дру­гих, явно пере­но­сит позд­ней­шую тра­ди­цию на более ран­ние вре­ме­на. Вза­и­моот­но­ше­ния, в кото­рых нахо­ди­лись сенат и курии с царем, более подроб­но рас­смот­ре­ны в ста­тьях COMI­TIA, стр. 331, и SENA­TUS.

Инсиг­ни­я­ми царя были фас­ции с топо­ра­ми (se­cu­res), кото­рые две­на­дцать лик­то­ров нес­ли перед ним, когда он появ­лял­ся на пуб­ли­ке; тра­бея (tra­bea), куруль­ное крес­ло (sel­la cu­ru­lis) и тога-пре­тек­ста (to­ga prae­tex­ta) и пик­та (pic­ta) (рас­ши­тая тога с пур­пур­ной кай­мой). Тра­бея, по-види­мо­му, была наи­бо­лее древним офи­ци­аль­ным оде­я­ни­ем и при­пи­сы­ва­лась преж­де все­го Рому­лу: она име­ла латин­ское про­ис­хож­де­ние и анти­квар Вер­ги­лий изо­бра­жа­ет латин­ских царей оде­ты­ми в нее (Plin. H. N. VIII. 48, IX. 39; Ov. Fast. II. 501; Virg. Aen. VII. 187, XI. 334). Тоги prae­tex­ta и pic­ta, вме­сте с куруль­ным креслом, были заим­ст­во­ва­ны у этрус­ков, и их введе­ние при­пи­сы­ва­ет­ся раз­ны­ми источ­ни­ка­ми либо Тул­лу Гости­лию, либо Тарк­ви­нию Древ­не­му (Cic. de Rep. II. 17; Mac­rob. Sat. I. 6; Plin. H. N. IX. 39; Dio­nys. III. 62). Дио­ни­сий (l. c.) сре­ди инсиг­ний царей упо­ми­на­ет так­же диа­де­му и ски­петр.

с.994 Даль­ней­шую инфор­ма­цию отно­си­тель­но рим­ских царей см. Nie­buhr, Hist. of Ro­me, vol. I p. 338, &c. ; Wal­ter, Ge­schich­te des Rö­mi­schen Rechts, §17, 2d ed.; и осо­бен­но Ru­bi­no, Un­ter­su­chun­gen über Rö­mi­sche Ver­fas­sung, pas­sim; и Becker, Handbuch der Rö­mi­schen Al­ther­thü­mer, vol. II pt. I. p. 291, &c.

William Smith. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities, London, 1870, pp. 990—994.
© 2006 г. Пере­вод О. В. Люби­мо­вой.
См. по теме: ЭРГАСТУЛ • DELATIO NOMINIS • БАНКРОТ, ДЕКОКТОР • ДЕЙЕКТ •
ИЛЛЮСТРАЦИИ
(если картинка не соотв. статье, пожалуйста, выделите ее название и нажмите Ctrl+Enter)
1. СКУЛЬПТУРА. Азия.
Скульптурный бюст, известный как «Умирающий Александр».
Голова — паросский мрамор, бюст (современная работа) — лунский мрамор.
Конец II в. до н. э.
Флоренция, Галерея Уффици.
2. ТОРЕВТИКА. Греция.
Погребальная маска (т. н. Маска Агамемнона).
Листовое золото, чеканка.
1550—1500 гг. до н. э.
Афины, Национальный археологический музей.
3. МОЗАИКА. Рим.
Битва Александра с Дарием.
Мозаика из Помпей (Дом Фавна, VI 12, 2, экседра).
125—120 гг. до н. э.
Неаполь, Национальный археологический музей.
4. СКУЛЬПТУРА. Рим.
Голова Александра Великого.
Бронза. Греция или Рим.
Позднеэллинистическая эпоха — эпоха Адриана (150 г. до н. э. — 138 г. н. э.)
Частная коллекция.
Нью-Йорк, Метрополитен-музей.
5. СКУЛЬПТУРА. Греция.
Голова Александра Великого в образе молодого Геракла.
Мрамор. Греция. Эллинистическая эпоха, конец IV — III в. до н. э.
Из частной коллекции.
Нью-Йорк, Метрополитен-музей.
6. СКУЛЬПТУРА. Греция.
Голова Александра Великого.
Мрамор.
Стамбул, Археологический музей.
7. ЖИВОПИСЬ, ГРАФИКА. Рим.
Жертвоприношение Ифигении.
Фреска из Помпей (Дом Трагического поэта, Reg. VI, Ins. 8, 3, 5).
Неаполь, Национальный археологический музей, Зал LXXVIII.
8. ЖИВОПИСЬ, ГРАФИКА. Рим.
Жертвоприношение Ифигении.
Фреска из Помпей (Дом Трагического поэта, VI, 8, 5).
Неаполь, Национальный археологический музей, Зал LXXVIII.
9. СКУЛЬПТУРА. Этрурия.
Узнавание Париса в доме Приама.
Рельеф фронтальной стенки этрусской погребальной урны для пепла.
Травертин. II—I вв. до н. э.
Флоренция, Национальный археологический музей.
10. ПРИКЛАДНОЕ ИСКУССТВО. Этрурия.
Циста Фикорони.
Бронза.
Ок. 340—330 гг. до н. э.
Мастер Новий Плавтий.
Рим, Национальный этрусский музей виллы Джулия.
ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА