У. Смит. Словарь греческих и римских древностей, 2-е изд.

REX (ЦАРЬ) (βα­σιλεύς, ἄναξ).

1. ГРЕЧЕСКИЙ. В Гре­ции древ­ней­шей эпо­хи, о кото­рой не сохра­ни­лось ника­ких досто­вер­ных сведе­ний, мы видим, что цар­ская фор­ма прав­ле­ния пре­об­ла­да­ла повсюду. В этом вполне мож­но дове­рять опи­са­нию обще­ства, содер­жа­ще­му­ся в поэ­мах Гоме­ра, ибо, како­ва бы ни была доля исто­ри­че­ской прав­ды в леген­дах, сфор­ми­ро­вав­ших их сюжет, не может быть ни малей­ших сомне­ний в том, что эти поэ­мы пред­став­ля­ют точ­ное отра­же­ние взглядов, состо­я­ния и обы­ча­ев обще­ства в тот пери­од, когда они были сочи­не­ны.

У нас нет исто­ри­че­ских дан­ных, чтобы опре­де­лить, суще­ст­во­ва­ли ли в Гре­ции в ран­ний пери­од абсо­лют­ные монар­хии. Пер­вые монар­хии, свой­ства кото­рых мож­но уста­но­вить, были наслед­ст­вен­ны­ми монар­хи­я­ми с огра­ни­чен­ны­ми функ­ци­я­ми (πρό­τερον δὲ ἦσαν ἐπὶ ῥη­τοῖς γέ­ρασι πατ­ρι­καὶ Βα­σιλεῖαι, Thuc. I. 13; ἡ περὶ τοὺς ἡρωϊκοὺς χρό­νους [Βα­σιλεία] ἦν ἑκόν­των μὲν ἐπί τι­σι δ᾿ ὡρισ­μέ­νοις, Arist. Pol. III. 10; ed. Göttl. 14, ed. Bek­ker; ср. Dio­nys. Ha­lic. V. 74). Таким обра­зом, сле­ду­ет пони­мать, что цари не толь­ко сами нахо­ди­лись под кон­тро­лем зако­на или обы­чая, но и дер­жа­ли в сво­их руках лишь часть функ­ций поли­ти­че­ской вер­хов­ной вла­сти. Это чет­вер­тая раз­но­вид­ность βα­σιλεία, выде­ля­е­мая Ари­сто­те­лем; про­чие — это a) власть спар­тан­ских царей; b) власть вар­вар­ских царей (наслед­ст­вен­ная дес­по­тия, осу­ществля­е­мая соглас­но зако­ну); c) прав­ле­ние эсим­не­тов (Arist. Pol. III. 9 или 14). Одна­ко не сле­ду­ет думать, что гре­че­ские цари в геро­и­че­скую эпо­ху были кон­сти­ту­ци­он­ны­ми царя­ми или нес­ли ответ­ст­вен­ность перед сво­и­ми под­дан­ны­ми в каком-либо обще­при­ня­том смыс­ле. Их власть была осно­ва­на исклю­чи­тель­но на лич­ном отно­ше­нии и почте­нии, кото­рое к ним испы­ты­ва­ли под­дан­ные, а ее гра­ни­цы уста­нав­ли­ва­лись не какой-либо опре­де­лен­ной схе­мой или писа­ным кодек­сом, но в силу обы­чая и тра­ди­ции, а так­же есте­ствен­но­го вли­я­ния обсто­я­тельств, в кото­рых нахо­ди­лись цари, окру­жен­ные сооб­ще­ст­вом вождей или знат­ных, чья власть была лишь немно­гим мень­ше, чем власть самих царей. К ним даже при­ме­ня­ет­ся титул βα­σιλῆεσ — так же, как и к царю. (Hom. Il. II. 86, Od. I. 394, VII. 55, VIII. 391). Несо­мнен­но, сохра­не­ние цар­ской вла­сти в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни зави­се­ло от лич­но­го пре­вос­ход­ства в храб­ро­сти, воен­ной доб­ле­сти, муд­ро­сти на сове­те и крас­но­ре­чия в дис­кус­си­ях. Когда ста­рость при­туп­ля­ла спо­соб­но­сти и актив­ность царя, он силь­но рис­ко­вал поте­рять свое вли­я­ние. (Od. XI. 496; ср. Il. XII. 310, &c.) Суще­ст­во­ва­ло, одна­ко, неопре­де­лен­ное пред­став­ле­ние о неко­ем боже­ст­вен­ном пра­ве, свя­зан­ном с цар­ской долж­но­стью (ἐκ δὲ Διὸς βα­σιλῆες, He­siod. Theog. 96; ср. Hom. Od. XI. 255. Поэто­му у Гоме­ра к царям так часто при­ме­ня­ет­ся эпи­тет διοτ­ρε­φής). В боль­шин­стве слу­ча­ев, веро­ят­но, это пред­став­ле­ние было уси­ле­но верой в боже­ст­вен­ное про­ис­хож­де­ние цар­ских родов.

Поми­мо тра­ди­ци­он­ных цар­ских, суще­ст­во­ва­ли так­же раз­лич­ные иные дости­же­ния, нали­чие кото­рых поз­во­ля­ло уве­ли­чить досто­ин­ство царя и ува­же­ние к нему. Искус­ство плот­ни­ка или паха­ря счи­та­лось вполне достой­ным пред­ме­том для гор­до­сти (Hom. Od. V. 246, XVIII. 365, XXIII. 188). Доб­лесть в кулач­ном бою и дру­гих атле­ти­че­ских состя­за­ни­ях была более тес­но свя­за­на с пре­вос­ход­ством во вла­де­нии ору­жи­ем (Od. VIII. 180, &c. Il. XXIII. 257, &c.).

Сре­ди обя­зан­но­стей царя в геро­и­че­скую эпо­ху Ари­сто­тель (l. c.) назы­ва­ет руко­вод­ство воен­ны­ми дей­ст­ви­я­ми, совер­ше­ние тех жерт­во­при­но­ше­ний, кото­рые не нахо­дят­ся в веде­нии опре­де­лен­ных жре­цов, а так­же раз­ре­ше­ние судеб­ных дел. Как на поле боя, так и на аго­ре царь все­гда появ­ля­ет­ся вме­сте с βου­λή, или сове­том вождей и ста­рей­шин, и дей­ст­ву­ет как его пред­седа­тель. Даже под Тро­ей Ага­мем­нон пред­став­ля­ет свои пла­ны на рас­смот­ре­ние собрав­шим­ся вождям и вои­нам (Il. II. 53, &c. X. 195, &c.). Одна­ко огра­ни­чи­тель­ное воздей­ст­вие этих собра­ний было ско­рее кос­вен­ным, чем явным. Вожди или пра­ви­те­ли про­сто дава­ли сове­ты (Il. IX. 95, &c.), а боль­шин­ство, собрав­ше­е­ся вне кру­га, в кото­ром они сиде­ли, не при­ни­ма­ло уча­стия в обсуж­де­нии. Они лишь слу­ша­ли и ино­гда апло­ди­ро­ва­ли (Il. II. 100; Aris­tot. ap. Schol. ad Il. IX. 17). Еще менее того обсуж­дае­мый вопрос мог быть фор­маль­но постав­лен на голо­со­ва­ние как βου­λή, так и собра­ния сво­бод­ных людей. Собра­ния, опи­сан­ные во вто­рой кни­ге «Или­а­ды» и во вто­рой кни­ге «Одис­сеи», дают хоро­шее пред­став­ле­ние об их харак­те­ре. В судеб­ных раз­би­ра­тель­ствах совет ста­рей­шин, по-види­мо­му, все­гда играл веду­щую роль (Il. XVIII. 504; He­siod. Theog. , 85; Op. et D. 37.) Тео­ре­ти­че­ски, прав­ле­ние в геро­и­че­скую эпо­ху было в самом стро­гом смыс­ле монар­хи­че­ским (см. осо­бен­но заме­ча­тель­ный отры­вок Il. II. 204). Повсюду поэт изо­бра­жа­ет царей, гово­ря­щих на таком язы­ке, кото­рый пред­по­ла­га­ет нали­чие у царей вла­сти рас­по­ря­жать­ся сво­и­ми вла­де­ни­я­ми и под­дан­ны­ми в самом упро­щен­ном поряд­ке (см. пред­ло­же­ние Ага­мем­но­на пере­дать Ахил­лу семь горо­дов, Il. IX. 153; или пред­ло­же­ние Мене­лая высе­лить один из его горо­дов, чтобы осво­бо­дить место для Улис­са, Od. IV. 176). Несо­мнен­но, власть раз­лич­ных царей была раз­ной, и в отсут­ст­вие опре­де­лен­ных кон­сти­ту­ци­он­ных огра­ни­че­ний фак­ти­че­ский объ­ем вла­сти, при­над­ле­жа­щей каж­до­му из них, зави­сел глав­ным обра­зом от его лич­ных качеств и мане­ры обхож­де­ния. Одна­ко лишь в крайне ред­ких слу­ча­ях с.991 эта власть при­бли­жа­лась к абсо­лют­ной (παμ­βα­σιλεία). Даже голос про­сто­го наро­да обла­дал мораль­ным авто­ри­те­том, до какой-то сте­пе­ни обес­пе­чи­вав­шим ува­же­ние к нему (χα­λεπὴ δή­μου φῆ­μις, Od. XIV. 239, VI. 273).

Поми­мо того част­но­го иму­ще­ства, кото­рым мог вла­деть царь, он так­же поль­зо­вал­ся уде­лом, при­креп­лен­ным к цар­ской долж­но­сти (Od. XI. 185.). Τε­μένη, о кото­рых здесь гово­рит­ся, отлич­ны от κτή­ματα, или част­ной соб­ст­вен­но­сти семьи, кото­рую Теле­мах сохра­нил бы, даже будучи отстра­нен­ным от тро­на и лишив­шись пра­ва поль­зо­ва­ния цар­ским уде­лом (Od. I. 402.) Суще­ст­во­ва­ли так­же регу­ляр­ные нало­ги (θέ­μισ­τες), состав­ляв­шие важ­ную часть цар­ско­го жало­ва­нья (и поэто­му назы­вав­ши­е­ся λι­παραί, Il. IX. 156, 298). Но поми­мо это­го, зна­чи­тель­ная часть дохо­дов царя скла­ды­ва­лась из подар­ков (δω­τίναι или δῶ­ρα), кото­рые, по-види­мо­му, дари­ли в боль­шин­стве слу­ча­ев, когда тре­бо­ва­лась его помощь или защи­та (Il. IX. 155, XVII. 225). Харак­тер­ным сим­во­лом цар­ской долж­но­сти был σκῆπτρον (Il. II. 101, 206) [SCEPTRUM].

Несо­мнен­но, прин­цип наслед­ст­вен­ной пере­да­чи вла­сти нару­шал­ся ред­ко, хотя слу­чай Теле­ма­ха (Od. I. 386, &c.) пока­зы­ва­ет, что в опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах мог­ла рас­смат­ри­вать­ся идея отка­за от него. Но даже в этом слу­чае при­зна­ет­ся пре­иму­ще­ст­вен­ное пра­во Теле­ма­ха. Одна­ко такой отказ от обыч­но­го пра­ви­ла ука­зы­ва­ет на зна­чи­тель­ный упа­док цар­ской вла­сти и выдви­же­ние зна­ти. Позд­нее мы видим, как царей лиша­ют тро­на за дур­ное управ­ле­ние, что про­изо­шло с Тиме­том в Атти­ке. В более позд­ний пери­од, после эпо­хи Гоме­ра, счи­та­лось, что нали­чие ответ­ст­вен­но­сти отли­ча­ет царя от тира­на (Arist. Pol. IV. 8). Так, в Арго­се Федо­на назы­ва­ют тира­ном, хотя он был закон­ным наслед­ни­ком тро­на, — пото­му что он при­об­рел дес­по­ти­че­скую власть.

Инфор­ма­ция о гре­че­ских царях в более исто­ри­че­скую эпо­ху недо­ста­точ­но пол­на и подроб­на, чтобы мож­но было соста­вить деталь­ную схе­му их функ­ций. Рас­ту­щее вли­я­ние зна­ти посте­пен­но огра­ни­чи­ва­ло эти функ­ции все более и более узки­ми рам­ка­ми до тех пор, пока, нако­нец, почти повсе­мест­но не уста­но­ви­лось ари­сто­кра­ти­че­ское или оли­гар­хи­че­ское прав­ле­ние. Отно­си­тель­но царей Спар­ты отсы­ла­ем чита­те­ля к ста­тье EPHO­RI. За иллю­ст­ра­ци­ей к посте­пен­но­му огра­ни­че­нию пре­ро­га­тив царя или глав­но­го маги­ст­ра­та чита­тель может обра­тить­ся к ста­тье ARCHON. Титул Ba­si­leus ино­гда при­ме­нял­ся к чинов­ни­ку, испол­няв­ше­му жре­че­ские обя­зан­но­сти древ­них царей, как это было в Афи­нах [ARCHON], Дель­фах (Plut. Quaest. Gr. 7. p. 177), Сиф­но­се (Isocr. ad Cal­lim. p. 685), Мега­ре (Chandler, Marm. Oxon. 2, 82), Хал­кедоне (Cay­lus, Re­cueil, &c. II. 55), Кизи­ке (id. II. 71, 72) и Само­фра­кии (Liv. XLV. 5) (K. F. Her­mann, Lehrbuch der griech. Staat­sal­ter­thü­mer, §§ 53—55 ; Wachsmuth, Hel­le­ni­sche Al­ter­thumskun­de, §§ 38, 43; Thirlwall, Hist. of Gree­ce, CC. VI. X.; Gro­te. Hist. of Gree­ce, C. XX. vol. II. p. 79, &c.).

2. РИМСКИЙ. Пер­во­на­чаль­но Римом управ­ля­ли цари. Все древ­ние авто­ры согла­ша­ют­ся в том, что народ изби­рал царя пожиз­нен­но и доб­ро­воль­но пре­до­став­лял ему вер­хов­ную власть в государ­стве. Нет ника­ких упо­ми­на­ний о наслед­ст­вен­ном прин­ци­пе при избра­нии четы­рех пер­вых царей, и до при­хо­да к вла­сти пято­го царя Тарк­ви­ния Древ­не­го ниче­го не сооб­ща­ет­ся о детях умер­ших царей. Ввиду это­го древ­ние авто­ры утвер­жда­ют, что царя изби­ра­ли бла­го­да­ря его досто­ин­ствам, а не про­ис­хож­де­нию (Cic. de Rep. II. 12; Ap­pian, B. C. I. 98). В дей­ст­ви­тель­но­сти, в слу­чае Рому­ла под­лин­ная леген­да не упо­ми­на­ет о его избра­нии на цар­ство, и один из наи­бо­лее про­ни­ца­тель­ных совре­мен­ных иссле­до­ва­те­лей исто­рии рим­ской кон­сти­ту­ции исполь­зо­вал это как дока­за­тель­ство сво­ей тео­рии о том, что рим­ский царь не изби­рал­ся наро­дом, а воз­во­дил свою власть непо­сред­ст­вен­но к богам и что после смер­ти царя его власть пере­хо­ди­ла к сена­ту и посред­ст­вом интеррек­са пере­да­ва­лась сле­дую­ще­му царю во всей сво­ей сово­куп­но­сти (Ru­bi­no, Un­ter­su­chun­gen über Rö­mi­sche Ver­fas­sung, p. 107, &c.). Объ­ем насто­я­щей ста­тьи не поз­во­ля­ет вда­вать­ся в раз­бор дан­ной тео­рии. Она в зна­чи­тель­ной мере осно­ва­на на том пред­по­ло­же­нии, что «отцы» (Pat­res) ран­ней рим­ской кон­сти­ту­ции — это сенат, и раз­ру­шит­ся, если будет дока­за­но, что «отцы» в древ­ней­шие вре­ме­на — это то же самое, что и сово­куп­ность пат­ри­ци­ев. По наше­му мне­нию, В. А. Бек­кер (Handbuch der Rö­mi­schen Al­ter­thü­mer) исчер­пы­ваю­ще дока­зал, что истин­ным зна­че­ни­ем сло­ва Pat­res явля­ет­ся послед­нее и что обще­при­ня­тое мне­ние, буд­то народ доб­ро­воль­но наде­лял царя вер­хов­ной вла­стью, соот­вет­ст­ву­ет дей­ст­ви­тель­но­сти.

Посколь­ку цар­ская власть была даро­ва­на наро­дом, то после смер­ти царя она и воз­вра­ща­лась к наро­ду. Как в совре­мен­ных государ­ствах счи­та­ет­ся, что король нико­гда не уми­ра­ет, так же и в Риме осво­бо­див­ше­е­ся место тот­час же запол­ня­лось. Но, посколь­ку новый царь не мог быть назна­чен немед­лен­но, на его место всту­пал интеррекс. Необ­хо­ди­мость неза­мед­ли­тель­но дать царю пре­ем­ни­ка была вызва­на тем, что толь­ко царь имел пра­во совер­шать ауспи­ции для государ­ства; посколь­ку с его смер­тью ауспи­ции пере­хо­ди­ли к наро­ду, этот послед­ний дол­жен был назна­чить маги­ст­ра­та, кото­ро­му мож­но было пере­дать ауспи­ции и кото­рый таким обра­зом при­об­ре­тал пол­но­мо­чия посред­ни­ка меж­ду бога­ми и государ­ст­вом. Пер­во­на­чаль­но народ состо­ял толь­ко из «отцов» или пат­ри­ци­ев и, соот­вет­ст­вен­но, после смер­ти царя мы видим, что «вся власть пере­шла к отцам» (res ad pat­res re­dit) (Liv. I. 32), или, что при­мер­но то же самое, «ауспи­ции пере­шли к отцам» (aus­pi­cia ad pat­res re­deunt) [AUGUR, p. 177]. Интеррекс изби­рал­ся всем сооб­ще­ст­вом пат­ри­ци­ев; он назна­чал (pro­de­bat) сво­его пре­ем­ни­ка, ибо суще­ст­во­ва­ло пра­ви­ло, соглас­но кото­ро­му пер­вый интеррекс не мог созы­вать коми­ции для выбо­ров; одна­ко часто слу­ча­лось, что вто­рой интеррекс назна­чал третье­го, тре­тий — чет­вер­то­го и так далее, до тех пор, пока не состо­ят­ся выбо­ры. Такой обы­чай суще­ст­во­вал при рес­пуб­ли­ке, и нет при­чин счи­тать, что этот порядок был иным в цар­ский пери­од, если не при­ни­мать во вни­ма­ние рас­сказ о назна­че­нии интеррек­сов после смер­ти Рому­ла, соглас­но кото­ро­му сенат был разде­лен на деку­рии для того, чтобы они сов­мест­но осу­ществля­ли меж­ду­цар­ст­вие [INTER­REX].

Интеррекс руко­во­дил кури­ат­ны­ми коми­ци­я­ми, созы­вав­ши­ми­ся для избра­ния царя. Перед этим он согла­со­вы­вал с сена­том ту кан­дида­ту­ру, кото­рую наме­ре­вал­ся пред­ло­жить коми­ци­ям, ибо неве­ро­ят­но, чтобы он имел абсо­лют­ную власть выбрать того, кого захо­чет, как в неко­то­рых местах утвер­жда­ет Дио­ни­сий. Интеррекс пред­ла­гал наро­ду избран­ное сена­том лицо путем обыч­ной рога­ции, с.992 кото­рую граж­дане мог­ли лишь при­нять или откло­нить, так как не обла­да­ли ини­ци­а­ти­вой и не мог­ли нико­го пред­ла­гать само­сто­я­тель­но. Если народ голо­со­вал в поль­зу рога­ции, то гово­ри­лось, что он crea­re re­gem, а народ­ное одоб­ре­ние царя назы­ва­лось jus­sus po­pu­li (Dio­nys. IV. 40, 80; Liv. I. 22, 32; Cic. de Rep. II. 17, 21). Но царь не всту­пал в долж­ность немед­лен­но. Преж­де, чем он полу­чал пол­ную цар­скую власть и пол­но­мо­чия, тре­бо­ва­лось осу­ще­ст­вить еще две про­цеду­ры. Во-пер­вых, долж­на была быть совер­ше­на его инав­гу­ра­ция, так как путем ауспи­ций необ­хо­ди­мо было спра­вить­ся с волей богов отно­си­тель­но назна­че­ния царя, ибо он был вер­хов­ным жре­цом наро­да. Эту цере­мо­нию осу­ществлял авгур, кото­рый сопро­вож­дал вновь избран­но­го царя в arx, то есть, в кре­пость; там царь садил­ся на камень лицом к югу, а народ в тре­вож­ной неиз­вест­но­сти ожи­дал вни­зу, пока авгур не объ­яв­лял, что боги посла­ли бла­го­при­ят­ные зна­ме­ния, под­твер­ждаю­щие жре­че­ские пол­но­мо­чия царя (Liv. I. 18; Plut. Num. 7). В ходе инав­гу­ра­ции царю не вру­ча­лись ауспи­ции; он полу­чал их путем избра­ния на цар­ство, ибо коми­ции про­во­ди­лись aus­pi­ca­to. Как уже отме­ча­лось, инав­гу­ра­ция была свя­за­на толь­ко с жре­че­ски­ми пол­но­мо­чи­я­ми царя, и поэто­му не про­во­ди­лась для рес­пуб­ли­кан­ских маги­ст­ра­тов, хотя царь свя­щен­но­дей­ст­вий и дру­гие жре­цы инав­гу­ри­ро­ва­лись. Фраг­мент Дио­ни­сия (II. 6), про­ци­ти­ро­ван­ный в ста­тье INAU­GU­RA­TIO в дока­за­тель­ство того, что рес­пуб­ли­кан­ские маги­ст­ра­ты инав­гу­ри­ро­ва­лись, свиде­тель­ст­ву­ет толь­ко о том, что они совер­ша­ли ауспи­ции в день вступ­ле­ния в долж­ность (ср. Becker, Ibid. vol. II pt. I p. 314). Вто­рой необ­хо­ди­мой цере­мо­ни­ей была пере­да­ча царю импе­рия. Сво­им преды­ду­щим голо­со­ва­ни­ем курии лишь опре­де­ля­ли, кто будет царем, но не пере­да­ва­ли ему необ­хо­ди­мую власть; поэто­му они долж­ны были вру­чить ему импе­рий отдель­ным голо­со­ва­ни­ем. Соот­вет­ст­вен­но, сам царь пред­ла­гал кури­ям кури­ат­ский закон об импе­рии (lex cu­ria­ta de im­pe­rio), а курии, голо­суя за этот закон, вру­ча­ли царю импе­рий (Cic. de Rep. II. 13, 17, 18, 20, 21). При­чи­на тако­го двой­но­го голо­со­ва­ния доста­точ­но понят­на. Импе­рий мог пере­да­вать­ся толь­ко опре­де­лен­но­му лицу. Поэто­му необ­хо­ди­мо было сна­ча­ла опре­де­лить, кто имен­но досто­ин полу­чить импе­рий, а после это­го импе­рий вру­чал­ся ему спе­ци­аль­ным голо­со­ва­ни­ем. В сво­ей пер­вой кни­ге Ливий не упо­ми­на­ет кури­ат­ский закон об импе­рии, а исполь­зу­ет выра­же­ние «отцы утвер­ди­ли это реше­ние» (pat­res auc­to­res fie­rent, pat­res auc­to­res fac­ti) (Liv. I. 17, 22, 32). Одна­ко Бек­кер пока­зал, что для цар­ско­го пери­о­да эти выра­же­ния экви­ва­лент­ны «lex cu­ria­ta de im­pe­rio», и это объ­яс­не­ние крат­ко изло­же­но в ста­тье AUC­TOR.

Объ­ем пол­но­мо­чий царя весь­ма труд­но опре­де­лить, так как древ­ние авто­ры, есте­ствен­но, суди­ли о цар­ском пери­о­де по сво­ей рес­пуб­ли­кан­ской кон­сти­ту­ции и часто при­пи­сы­ва­ли царю, сена­ту и кури­ат­ным коми­ци­ям такие функ­ции и пол­но­мо­чия, кото­рые были свой­ст­вен­ны лишь, соот­вет­ст­вен­но, кон­су­лам, сена­ту и коми­ци­ям их соб­ст­вен­но­го вре­ме­ни. Боль­шин­ство совре­мен­ных авто­ров изо­бра­жа­ет вер­хов­ную власть при­над­ле­жа­щей наро­ду и рас­смат­ри­ва­ет царя глав­ным обра­зом как испол­ни­те­ля реше­ний сена­та и курий; одна­ко это мне­ние об огра­ни­чен­ном харак­те­ре цар­ской вла­сти реши­тель­но ата­ко­ва­но и, мож­но ска­зать, опро­верг­ну­то ква­ли­фи­ци­ро­ван­ны­ми иссле­до­ва­ни­я­ми Руби­но. Ибо, сколь­ко бы воз­ра­же­ний ни вызы­ва­ли мно­гие его пред­ло­же­ния, но невоз­мож­но рас­смот­реть его аргу­мен­та­цию и не убедить­ся в том, что царь в древ­ней­шие вре­ме­на обла­дал вер­хов­ной вла­стью, а сенат и кури­ат­ные коми­ции пред­став­ля­ли собой весь­ма сла­бые огра­ни­че­ния для ее реа­ли­за­ции. Преж­де все­го, толь­ко царь обла­дал пра­вом совер­шать ауспи­ции для государ­ства, и ника­кое обще­ст­вен­ное дело не мог­ло быть осу­щест­вле­но без одоб­ре­ния богов, выра­жен­но­го в ауспи­ци­ях; царь являл­ся посред­ни­ком меж­ду бога­ми и людь­ми, и на ран­ней ста­дии раз­ви­тия обще­ства к нему несо­мнен­но долж­ны были отно­сить­ся с рели­ги­оз­ным бла­го­го­ве­ни­ем [AUGUR]. Таким обра­зом, он воз­глав­лял государ­ст­вен­ную рели­гию; и жре­цы, кото­рые у всех наро­дов весь­ма рев­ност­но отно­сят­ся к сво­им исклю­чи­тель­ным пра­вам и при­ви­ле­ги­ям, при­зна­ва­ли, что исход­но они были учреж­де­ны царем и у него научи­лись сво­им рели­ги­оз­ным риту­а­лам. Так, сооб­ща­ет­ся, что Ромул не толь­ко создал кол­ле­гию авгу­ров, но и сам был луч­шим из всех авгу­ров (Cic. de Div. I. 2); точ­но так же Нуме Пом­пи­лию не толь­ко при­пи­сы­ва­ет­ся учреж­де­ние пон­ти­фи­ков, но и гово­рит­ся, что он пре­по­дал им уче­ние об обще­ст­вен­ных и част­ных свя­ты­нях (sac­ra), об устрой­стве кален­да­ря, разде­ле­нии дней на при­сут­ст­вен­ные и непри­сут­ст­вен­ные (fas­ti и ne­fas­ti), — одним сло­вом, пон­ти­фи­каль­ное пра­во (jus pon­ti­fi­cium) (Liv. I. 19, 20; Cic. de Rep. II. 14; Dio­nys. II. 72; Plut. Num. 12).

Во-вто­рых, народ пере­да­вал царю вер­хов­ную воен­ную и судеб­ную власть, вру­чая ему импе­рий. Да, подоб­ным же обра­зом импе­рий пере­да­вал­ся кон­су­лам, одна­ко, хотя номи­наль­но этот импе­рий был таким же, но его осу­щест­вле­ние было огра­ни­че­но, ибо по окон­ча­нии годич­но­го сро­ка сво­их пол­но­мо­чий кон­су­лы вновь ста­но­ви­лись част­ны­ми лица­ми и мог­ли быть при­вле­че­ны к суду за дей­ст­вия, совер­шен­ные во вре­мя кон­суль­ства. Кро­ме того, были при­ня­ты раз­лич­ные зако­ны для защи­ты граж­дан от про­из­воль­но­го употреб­ле­ния кон­суль­ской вла­сти, ни один из кото­рых не суще­ст­во­вал в цар­ский пери­од. Обыч­но импе­рий опре­де­ля­ет­ся как осу­щест­вле­ние воен­ной вла­сти (im­pe­rium, si­ne quo res mi­li­ta­ris ad­mi­nistra­ri, te­ne­ri exer­ci­tus, bel­lum ge­ri non po­test (импе­рий, без кото­ро­го нель­зя управ­лять воен­ны­ми дела­ми, соби­рать армию, вести вой­ну), Cic. Phil. V. 16; ср. Liv. V. 52; Cic. de Leg. Agr. II. 12); но такое опре­де­ле­ние воз­ни­ка­ет лишь пото­му, что авто­ры име­ют в виду импе­рий кон­су­лов, лишен­ных судеб­ной вла­сти в горо­де Риме после учреж­де­ния пре­ту­ры (Liv. IV. 42; Gai­us, IV. 104). Но пре­то­ры так­же обла­да­ли импе­ри­ем, пере­да­вав­шим­ся им путем кури­ат­ско­го зако­на, и имен­но в силу обла­да­ния импе­ри­ем они име­ли пра­во выно­сить judi­cium le­gi­ti­mum, во вся­ком слу­чае, по уго­лов­ным делам. Поэто­му сле­ду­ет вспом­нить, что царь был не толь­ко коман­дую­щим на войне, но и вер­хов­ным судьей в мир­ное вре­мя. Вос­седая на троне в коми­ции, он осу­ществлял пра­во­судие в отно­ше­нии всех обра­щаю­щих­ся и раз­ре­шал все пред­став­лен­ные ему дела, как граж­дан­ские, так и уго­лов­ные. Мне­ние Пух­ты (Instit. vol. I p. 140, &c.) о том, что част­ные иски не рас­смат­ри­ва­лись царем, а нахо­ди­лись в юрис­дик­ции пон­ти­фи­ков, недо­ста­точ­но под­креп­ле­но источ­ни­ка­ми и опро­вер­га­ет­ся рас­ска­зом о при­твор­ной ссо­ре, кото­рую убий­цы Тарк­ви­ния Древ­не­го пред­ста­ви­ли ему буд­то бы на рас­смот­ре­ние. (Liv. I. 40). Если верить Ливию, то царь осу­ществлял пра­во­судие не в оди­ноч­ку, с.993 но был огра­ни­чен сове­том (con­si­lium), — ибо Тарк­ви­нию Гор­до­му ста­вит­ся в укор, что он «раз­би­рал уго­лов­ные дела еди­но­лич­но, ни с кем не сове­ту­ясь» (cog­ni­tio­nes ca­pi­ta­lium re­rum si­ne con­si­liis per se so­lus exer­ce­bat) (Liv. I. 47); одна­ко не так про­сто пове­рить в суще­ст­во­ва­ние подоб­но­го сове­та во вре­ме­на пер­вых царей, а если он и суще­ст­во­вал, то дол­жен был пред­став­лять собой лишь сове­ща­тель­ный орган и не мог иметь пра­ва кон­тро­ля над царем, ибо царь осу­ществлял пра­во­судие в силу при­над­ле­жа­ще­го ему импе­рия. Кро­ме того, не зафик­си­ро­ва­но боль­ше ни одно­го слу­чая, в кото­ром совет при­ни­мал бы какое-то уча­стие в отправ­ле­нии пра­во­судия. На реше­ние царя, по-види­мо­му, нель­зя было подать апел­ля­цию (pro­vo­ca­tio). Впро­чем, Нибур это отри­ца­ет и при­дер­жи­ва­ет­ся мне­ния, что во всех делах, затра­ги­ваю­щих сово­куп­ность прав рим­ско­го граж­да­ни­на, на реше­ние царя мож­но было апел­ли­ро­вать к наро­ду в кури­ат­ных коми­ци­ях; он счи­та­ет так­же, что это было древ­нее пра­во пат­ри­ци­ев, кото­рое рас­про­стра­ни­лось на плебс соглас­но зако­ну Вале­рия, при­ня­то­му при осно­ва­нии рес­пуб­ли­ки. Антич­ные источ­ни­ки дей­ст­ви­тель­но отно­сят воз­ник­но­ве­ние pro­vo­ca­tio к цар­ско­му пери­о­ду (Liv. I. 26, VIII. 33; Cic. pro Mil. 3; Val. Max. VI. 3 § 6, VIII. 1 §1; Fes­tus, s. v. so­ro­rium ti­gil­lum; Cic. de Rep. II. 31), но это ни в коем слу­чае не озна­ча­ет, что пра­во pro­vo­ca­tio в этот ран­ний пери­од было таким же, как и пра­во, обес­пе­чен­ное зако­ном Вале­рия, кото­рый рас­смат­ри­вал­ся как вели­кий оплот сво­бо­ды рим­ско­го граж­да­ни­на. В самом деле, име­ет­ся сооб­ще­ние толь­ко об одном слу­чае pro­vo­ca­tio при царях, а имен­но, когда остав­ший­ся в живых Гора­ций, убив­ший свою сест­ру, апел­ли­ро­вал на реше­ние дуум­ви­ров к наро­ду; и здесь сле­ду­ет иметь в виду, что апел­ля­ция осу­ществля­лась на при­го­вор не царя, а дуум­ви­ров. Даже из рас­ска­за Ливия вид­но, что царь доб­ро­воль­но пере­дал свое пра­во судить пре­ступ­ни­ка и выно­сить ему при­го­вор, — для того чтобы избе­жать нена­ви­сти за казнь героя, ока­зав­ше­го государ­ству столь выдаю­щи­е­ся услу­ги, — и назна­чил дуум­ви­ров для того, чтобы народ нес ответ­ст­вен­ность за его оправ­да­ние или осуж­де­ние (Liv. I. 26; ср. Dio­nys. III. 22). Кро­ме того, в источ­ни­ках пря­мо утвер­жда­ет­ся, что дик­та­ту­ра ста­ла рестав­ра­ци­ей цар­ской вла­сти (Zo­nar. VII. 13; ср. Cic. de Rep. II. 32); и, несо­мнен­но, огром­ное раз­ли­чие меж­ду вла­стью дик­та­то­ра и вла­стью кон­су­лов заклю­ча­лось в том, что на реше­ния пер­во­го не суще­ст­во­ва­ло pro­vo­ca­tio, а на реше­ния вто­рых — суще­ст­во­ва­ло. Пре­де­лы ста­тьи не поз­во­ля­ют более подроб­но вда­вать­ся в иссле­до­ва­ние это­го вопро­са, но у Руби­но чита­тель может най­ти зна­чи­тель­ную часть аргу­мен­тов про­тив мне­ния Нибу­ра. (Ibid. p. 430, &c.).

Далее, все маги­ст­ра­ты в цар­ский пери­од назна­ча­лись царем, а не изби­ра­лись кури­я­ми. Это опре­де­лен­но сооб­ща­ет­ся о двух наи­бо­лее важ­ных маги­ст­ра­ту­рах: о три­буне целе­ров (Tri­bu­nus Ce­le­rum), зани­мав­шем вто­рое место в государ­стве и соот­но­сив­шем­ся с царем так же, как в после­дую­щие вре­ме­на началь­ник кон­ни­цы с дик­та­то­ром (Ly­dus, de Mag. I. 14), и о стра­же или пре­фек­те горо­да (Cus­tos или Prae­fec­tus ur­bi), кото­ро­го царь назна­чал сво­им заме­сти­те­лем, когда отсут­ст­во­вал в горо­де (Tac. Ann. VI. 11). Сле­до­ва­тель­но, мож­но пред­по­ло­жить, что и кве­сто­ры так­же назна­ча­лись царем, хотя антич­ные источ­ни­ки по это­му вопро­су раз­нят­ся: Тацит при­пи­сы­ва­ет назна­че­ние кве­сто­ров царю (Tac. Ann. XI. 22), а Юний Грак­хан — наро­ду (Dig. 1 tit. 13). Ливий пря­мо гово­рит (I. 26), что дуум­ви­ры по тяж­ким пре­ступ­ле­ни­ям (Duum­vi­ri Per­duel­lio­nis) назна­ча­лись царем, и если в цар­ский пери­од суще­ст­во­ва­ли такие чинов­ни­ки, как кве­сто­ры (как счи­та­ют мно­гие авто­ры), то не может быть сомне­ний в том, что их назна­чал царь.

Далее, царь не зави­сел от наро­да в сво­их сред­ствах к суще­ст­во­ва­нию; ему при­над­ле­жа­ла зна­чи­тель­ная часть обще­ст­вен­ной зем­ли (ager pub­li­cus), обра­ба­ты­вав­ша­я­ся в его инте­ре­сах за счет государ­ства (Cic. de Rep. V. 2). Так­же он имел исклю­чи­тель­ное пра­во рас­по­ря­жать­ся захва­чен­ной на войне добы­чей и поко­рен­ны­ми зем­ля­ми (Dio­nys. II. 28, 62; Cic. de Rep. II. 9, 14, 18).

Одна­ко не сле­ду­ет счи­тать, что власть царя была абсо­лют­ной. Сенат и народ­ное собра­ние долж­ны быть созда­вать некий про­ти­во­вес его вла­сти; хотя, если изло­жен­ное выше мне­ние вер­но, то они вовсе не име­ли таких огром­ных при­ви­ле­гий, какие им при­пи­сы­ва­ет Дио­ни­сий (II. 14). Сенат и кури­ат­ные коми­ции не были неза­ви­си­мы­ми орга­на­ми, обла­даю­щи­ми пра­вом соби­рать­ся в опре­де­лен­ное вре­мя и обсуж­дать государ­ст­вен­ные дела. Они мог­ли быть созва­ны толь­ко тогда, когда решал царь; они мог­ли при­ни­мать реше­ния толь­ко по тем вопро­сам, кото­рые пред­став­лял им царь. Сенат был про­сто сове­том при царе, все чле­ны кото­ро­го назна­ча­лись царем (Liv. I. 8; Dio­nys. II. 12; Fes­tus, p. 246, ed. Mül­ler; Cic. de Rep. II. 8), и лишь пред­ла­гал царю свои сове­ты, кото­рые тот по сво­е­му усмот­ре­нию мог при­нять или отверг­нуть. Собра­ния курий, по-види­мо­му, созы­ва­лись ред­ко и ско­рее для того, чтобы выслу­шать реше­ния царя, чем для того, чтобы рати­фи­ци­ро­вать его дей­ст­вия, и они опре­де­лен­но не име­ли пол­но­мо­чий обсуж­дать пред­став­лен­ные им вопро­сы. Един­ст­вен­ным государ­ст­вен­ным делом, в кото­ром царь не мог обой­тись без сотруд­ни­че­ства сена­та и курий, было объ­яв­ле­ние вой­ны ино­зем­ным наро­дам, — как явст­ву­ет из рас­ска­за Ливия (I. 32) об объ­яв­ле­нии вой­ны про­тив лати­нов при Анке Мар­ции, где сохра­не­на древ­няя фор­му­ла. Нет свиде­тельств того, что народ при­ни­мал какое-либо уча­стие в заклю­че­нии мир­ных дого­во­ров; и Дио­ни­сий в этом слу­чае, как и во мно­гих дру­гих, явно пере­но­сит позд­ней­шую тра­ди­цию на более ран­ние вре­ме­на. Вза­и­моот­но­ше­ния, в кото­рых нахо­ди­лись сенат и курии с царем, более подроб­но рас­смот­ре­ны в ста­тьях COMI­TIA, стр. 331, и SENA­TUS.

Инсиг­ни­я­ми царя были фас­ции с топо­ра­ми (se­cu­res), кото­рые две­на­дцать лик­то­ров нес­ли перед ним, когда он появ­лял­ся на пуб­ли­ке; тра­бея (tra­bea), куруль­ное крес­ло (sel­la cu­ru­lis) и тога-пре­тек­ста (to­ga prae­tex­ta) и пик­та (pic­ta) (рас­ши­тая тога с пур­пур­ной кай­мой). Тра­бея, по-види­мо­му, была наи­бо­лее древним офи­ци­аль­ным оде­я­ни­ем и при­пи­сы­ва­лась преж­де все­го Рому­лу: она име­ла латин­ское про­ис­хож­де­ние и анти­квар Вер­ги­лий изо­бра­жа­ет латин­ских царей оде­ты­ми в нее (Plin. H. N. VIII. 48, IX. 39; Ov. Fast. II. 501; Virg. Aen. VII. 187, XI. 334). Тоги prae­tex­ta и pic­ta, вме­сте с куруль­ным креслом, были заим­ст­во­ва­ны у этрус­ков, и их введе­ние при­пи­сы­ва­ет­ся раз­ны­ми источ­ни­ка­ми либо Тул­лу Гости­лию, либо Тарк­ви­нию Древ­не­му (Cic. de Rep. II. 17; Mac­rob. Sat. I. 6; Plin. H. N. IX. 39; Dio­nys. III. 62). Дио­ни­сий (l. c.) сре­ди инсиг­ний царей упо­ми­на­ет так­же диа­де­му и ски­петр.

с.994 Даль­ней­шую инфор­ма­цию отно­си­тель­но рим­ских царей см. Nie­buhr, Hist. of Ro­me, vol. I p. 338, &c. ; Wal­ter, Ge­schich­te des Rö­mi­schen Rechts, §17, 2d ed.; и осо­бен­но Ru­bi­no, Un­ter­su­chun­gen über Rö­mi­sche Ver­fas­sung, pas­sim; и Becker, Handbuch der Rö­mi­schen Al­ther­thü­mer, vol. II pt. I. p. 291, &c.

William Smith. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities, London, 1870, pp. 990—994.
© 2006 г. Пере­вод О. В. Люби­мо­вой.
См. по теме: ЭРГАСТУЛ • ВИНА (CULPA) • ДЕЙЕКТ • ДЕПОЗИТ •
ИЛЛЮСТРАЦИИ
(если картинка не соотв. статье, пожалуйста, выделите ее название и нажмите Ctrl+Enter)
1. МОЗАИКА. Рим.
Битва Александра с Дарием.
Мозаика из Помпей (Дом Фавна, VI 12, 2, экседра).
125—120 гг. до н. э.
Неаполь, Национальный археологический музей.
2. СКУЛЬПТУРА. Греция.
Скульптурный бюст, известный как «Умирающий Александр».
Голова — паросский мрамор, бюст (современная работа) — лунский мрамор.
Конец II в. до н. э.
Флоренция, Галерея Уффици.
3. СКУЛЬПТУРА. Рим.
Голова Александра Великого.
Бронза. Греция или Рим.
Позднеэллинистическая эпоха — эпоха Адриана (150 г. до н. э. — 138 г. н. э.).
Нью-Йорк, Метрополитен-музей, (на временной экспозиции).
4. СКУЛЬПТУРА. Рим.
Портрет Александра Великого.
Золоченая бронза.
II в. н. э.
Рим, Римский национальный музей, Палаццо Массимо в Термах.
5. МОЗАИКА. Рим.
Битва Александра с Дарием (деталь).
Мозаика из Помпей (Дом Фавна, VI 12, 2, экседра).
125—120 гг. до н. э.
Неаполь, Национальный археологический музей.
6. КЕРАМИКА. Южная Италия.
Кратер Медеи. Сторона B: Телеф с младенцем Орестом, Агамемнон и Клитемнестра.
Краснофигурный кратер-калик. Лукания.
Ок. 400 г. до н. э.
Приписывается мастеру Поликоро.
Кливленд, Художественный музей.
7. СКУЛЬПТУРА. Рим.
Голова мужчины в диадеме.
Мрамор.
Кон. I в. до н. э. — нач. I в. н. э.
Париж, Лувр.
8. СКУЛЬПТУРА. Греция.
Голова Александра Великого в образе молодого Геракла.
Мрамор. Греция.
Эллинистическая эпоха, конец IV — III в. до н. э.
Нью-Йорк, Метрополитен-музей, (на временной экспозиции).
9. ЖИВОПИСЬ, ГРАФИКА. Рим.
Падение Трои: Менелай захватывает Елену; Аякс оттаскивает Кассандру от Палладия на глазах у Приама.
Четвертый стиль. 50—79 гг.
Помпеи, Археологический парк, Дом Менандра (I, 10, 4, крыло).
10. ЖИВОПИСЬ, ГРАФИКА. Рим.
Ясон и Пелий.
Фреска из Помпей (IX, 5, 18).
20—25 гг. н. э.
Неаполь, Национальный археологический музей, Зал LXX.
ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА