Доватур А.И.
ФРАГМЕНТ «БОТТИЕЙСКОЙ ПОЛИТИИ» АРИСТОТЕЛЯ
Используется греческий шрифт
Текст приводится по изданию: «Древний мир: сборник статей в честь академика В.В. Струве». М.: Издательство восточной литературы, 1962 г. С. 490—500.

[с.490] Интересующий нас фрагмент помещен в первом издании фрагментов Аристотеля (Валентина Розе) под № 102 (439)¹, во втором — под № 443², в последнем — под № 485³.

Этот отрывок из «Боттиейской Политии» Аристотеля сохранился в пересказе Плутарха в 16-й главе биографии Тезея. Минос, рассказывает Плутарх в 15-й главе, совершил поход в Аттику, чтобы наказать афинян, которых он обвинял в смерти своего сына Андрогея; одновременно с этим афинян постигли неурожай, болезни и наводнение; по приказанию бога афиняне примирились с Миносом, согласившись посылать на Крит в качестве дани через известные промежутки времени юношей и девушек. О том, что было дальше, мнения, по словам Плутарха, расходятся. Одни считают, что молодые афиняне погибали от Минотавра или умирали в Лабиринте, не будучи в состоянии найти выход. Филохор же (это уже начало 16-й главы) передает, что критяне не согласны с этим и представляют дело в ином виде: Минос устраивал состязания в честь Андрогея и в качестве награды отдавал победителям присланных к нему афинян; победителем на первых состязаниях был полководец Тавр, который очень сурово обращался с достававшимися ему юношами и девушками. (Здесь — рационалистическая переработка мифа: последняя подробность явно имела целью объяснить, откуда мог возникнуть рассказ о пожирании молодых афинян Минотавром.)

Дальше идет фрагмент Аристотеля:

«Также и Аристотель в «Боттиейской Политии» явно считает, что молодые люди не были убиваемы Миносом, но что они доживали до старости на Крите на положении поденщиков. Однажды критяне, выполняя древний обет, посылали в Дельфы молодежь. Примешавшись к высылавшимся, потомки тех (афинян) отправились вместе с ними. Так как, однако, они были не в состоянии прокормить себя там, то они сначала переехали в Италию и там поселились в Япигии, а оттуда переправились во Фракию и были названы боттиеями; вот почему боттиейские девушки, совершая некое жертвоприношение, поют — пойдемте в Афины».

Имеется у того же Плутарха и параллельный текст — Quaestiones graecae, 35. Основным свидетельством, на которое мы будет опираться, является все же сообщение в биографии Тезея. В пользу большей близости этого сообщения к источнику (каков бы он ни был) говорит уже то, что только в биографии имеется прямая ссылка на «Боттиейскую Политию» Аристотеля — Ἀριστοτέλης ἐν τῇ Βοττιαίω πολιτείᾳ. Кроме того, только здесь есть указание на то, что боттиеи получили свое название по переселении во Фракию — εἰς Θρᾴκην κομισθῆναι καὶ κληθῇναι Βοττιαίους.

[с.491] Прежде чем заняться разбором сообщения Плутарха, необходимо остановиться на одном вопросе: передает ли Плутарх рассказ Аристотеля с достаточной полнотой? За исключением двух отмеченных подробностей, сообщения Плутарха в биографии и в Quaestiones дают в существенных чертах одно и то же. Отсюда можно сделать вывод, что он заинтересовался деталями рассказа и дорожил ими. По-видимому, Плутарх более или менее полно отразил то, что давал ему источник.

Однако, как мы знаем, нет возможности приписывать Плутарху непосредственное знакомство с «Политиями» Аристотеля. Он вообще пользовался преимущественно более поздними источниками⁴, не читал даже «Афинской Политии»⁵ и уж, конечно, не знал гораздо менее распространенной «Боттиейской Политии». Между ней и Плутархом был посредник или посредники (в дальнейшем мы для простоты будем говорить о посреднике в единственном числе). Рассказ Аристотеля совершил по меньшей мере двойной переход: от Аристотеля к неизвестному автору и от последнего к Плутарху. Если есть основание думать, что Плутарх хорошо сохранил то, что нашел в своем источнике, то ничто не гарантирует нам полноты передачи рассказа Аристотеля у того автора, из которого черпал Плутарх. Скорее всего этот промежуточный автор давал сокращенное изложение повествования Аристотеля. Доказательством могут служить слова Плутарха о том, что боттиеи перешли из Италии во Фракию и там осели — εἰς Θρᾴκην κομισθᾗναι (биография); τῇς Θρᾴκης τοῦτον τὸν τόπον κατοικεῖν (Quaestiones), где под «этим местом» может разуметься только то место, где в классическую пору и позже обитали боттиеи. Здесь пропущена остановка этого племени в Македонии.

История застает боттиеев на Халкидике, по соседству с Олинфом, в области, называвшейся Βοττικῇ⁶. Сюда они пришли из Македонии. Из Фукидида мы узнаем о том, что «нынешнюю приморскую Македонию первыми приобрели Александр, отец Пердикки, и его предки… и воцарились, изгнав после битвы из Пиерии пиеров… а из так называемой Боттии боттиеев, которые теперь живут по соседству с халкидянами» (II, 99, 3). О том же говорит приводимый ниже отрывок Страбона.

Мог ли Аристотель не знать и не говорить о пребывании боттиеев в Македонии? Столица македонского государства Пелла, где Аристотель провел несколько лет в качестве воспитателя Александра, находилась в области, носившей название Βοττία, Βοττιαία, Βοττιαιίς⁷, хотя боттиеев в ней уже не было. Живучесть старого названия хорошо засвидетельствована для V в., кроме Фукидида (I. с.), Геродотом (VII, 127), для римского времени Страбоном (VII, fr. 20), Ливием (XXVI, 25, 5), нумизматическими данными⁸. Для эпохи Аристотеля имеется важное косвенное свидетельство: одно из македонских поселений, [с.492] основанных на том месте, где впоследствии находилась Антиохия на Оронте, носило название Βοττία⁹. Трудно представить себе, чтобы Аристотель в специальном сочинении, посвященном истории боттиеев, каковой была «Боттиейская Полития», не упомянул о пребывании боттиеев в хорошо известных ему местах, сохранявших в своем названии следы этого пребывания.

Что представлял собой тот параграф «Боттиейской Политии», который с некоторыми сокращениями передан Плутархом? Аристотель не занимался подробным пересказом мифа, не опровергал его, не вносил поправок к нему. Он основывался на рационалистической переработке мифа как на чем-то не подлежавшем сомнению и давал историческую теорию о происхождении и переселениях боттиейского народа Как показало изучение «Афинской Политии», привлечение абсолютно нового материала, установление новых фактов не входило в задачу Аристотеля даже там, где речь шла об истории государственного устройства — главной теме «Политии»¹⁰. Еще менее можно ожидать каких-либо самостоятельных исследовании в области второстепенных вводных вопросов, каковым является вопрос о миграциях племен. Аристотель, несомненно, повторяет здесь чужую теорию Чтобы иметь материал для суждения о замысле ее автора и о времени, когда этот автор жил, необходимо проследить, насколько это окажется возможным, историю этой теории и уяснить себе специфическую особенность той ее формы, в какой теория отразилась у Аристотеля.

В рассказе Аристотеля легко выделить следующие моменты 1) отправка критянами людей в Дельфы и переселение оттуда этих выселенных критян в Южную Италию (путь из Крита в Италию); 2) продолжение этого — их переход из Южной Италии во Фракию, 3) подробность — среди отправленных были потомки афинян, проживавшие на Крите.

Если пересмотреть параллельные места у других авторов, то можно убедиться, что каждый из выделенных моментов характеризует собой определенную стадию в развитии рассматриваемой нами исторической теории, возникшей на основе старинного мифа¹¹. Сначала связывали Крит с Южной Италией, затем присоединили следующее звено — Македонию и Фракию, в какой-то момент сделали добавление об афинянах.

Первая стадия представлена для нас главным образом Геродотом (VII, 170):

«Говорят, что Минос, в поисках за Дедалом прибыв в Сиканию, ныне называемую Сицилией, умер насильственной смертью. По истечении некоторого времени критяне, побуждаемые богом, все, кроме полихнитов и пресийцев, прибыв большим походом в Сиканию, осаждали в течение пяти лет город Камик, которым в мое время владели акрагантинцы. Наконец, не будучи в состоянии ни взять его, ни оставаться в живых, мучимые голодом, они оставили его и удалились. [с.493] Когда они во время плавания оказались у Япигии, их застигла большая буря и выбросила на землю. Вследствие того, что корабли были разбиты — ведь у них не было уже никакой возможности переправиться на Крит, — они, основав город Гирию, остались и, изменившись, вместо критян стали япигами мессапийцами, а вместо островитян — материковыми жителями».

Боттиеи у Геродота (VII, 185; VIII, 127) не ставятся в связь ни с Критом, ни с Италией. Уже в том виде, в каком теория изложена у Геродота, она не представляет собой чего-нибудь очень простого. Критяне достигают Япигии после неудачного похода в Сицилию. В основе такого построения лежит другое, более простое, согласно которому критяне посилились в Сицилии. Оно изложено Диодором (IV, 79, 5):

«После смерти Миноса между критянами в Сицилии, вследствие безвластия, начались раздоры. Вследствие того, что корабли были сожжены сиканами, подчиненными Кокалу, они отказались от возвращения в свои родные места, решив поселиться в Сицилии».

Вторую стадию (с новым звеном — боттиеями) дают Страбон и Конон.

Страбон рассказывает, со слов Антиоха Сиракузского, об основании Тарента: парфении появились в Италии (VI, 3, 2, С. 279), «и приняли их варвары и критяне, занявшие еще раньше эту местность. Говорят, что это были те, кто с Миносом поплыл в Сицилию, а после его смерти, случившейся в Камиках у Кокала, отправившись из Сицилии, были прибиты сюда; некоторые из них впоследствии, обойдя пешком Адриатическое море до Македонии, были прозваны боттиеями».

В другом месте тот же Страбон, повторив свидетельство Геродота с прямой ссылкой на последнего, продолжает (VI, 3, 6, С. 282):

«Брундизий, говорят, населили критяне, прибывшие из Кносса с Тезеем или отправившиеся из Сицилии вместе с Япигом (говорят ведь двояко); они, как рассказывают, не остались здесь, но ушли в Боттиею».

Третье место из Страбона (VII, fr. II, С. 329):

«Эту страну (Эматию, впоследствии называвшуюся Македонией) занимали некоторые из эпиротов и иллирийцев, а большую ее часть — боттиеи и фракийцы; первые, как говорят, родом из Крита, имели предводителем Боттона».

Сюда же относится и место из Конона, Narrationes, 25; из Библиотеки Фотия:

«Минос, сын Зевса и Европы, царствовавший над Критом, в поисках за Дедалом поплыв походом в Сиканию (нынешняя Сицилия), лишается жизни дочерьми Кокала (последний царствовал над сикелами). И критское племя воюет с сикелами за царя и терпит поражение. При возвращении они были выброшены бурей к япигам и тогда там обосновались, став из критян япигами. (2) Спустя некоторое время часть их, изгнанная из страны во время раздоров, получила оракул: где им предложат землю и воду, там и поселиться. И они поселились в Боттиее и т.д. И вот боттиеи, в третий раз переменив свое племя, — начиная с критян, являются теперь частью македонян».

Ни один из названных писателей не дает нам указаний о происхождении передаваемых ими рассказов. Ссылки Геродота и Страбона на источники неопределенны (Геродот, VII, 170 — λέγεται; Страбон, VI, 3, 2 — φασι; VI, 3, 6 — λέγονται, φασιν). Анализ [с.494] рассказов Конона показал, что он зависит от Эфора¹², но заглянуть дальше мы не можем.

Остается единственный путь: разбор прошедших перед нашими глазами текстов, главным образом фрагмента «Боттиейской Политии» Аристотеля, так как в нем отражен конечный пункт развития интересующей нас теории.

Прежде всего ясно, что субстратом всех приведенных выше рассказов является традиция о критском происхождении и япигов и боттиеев. При всем разногласии между собой разных версий все они сходятся в существенном: критяне явились в Южную Италию и здесь осели; затем часть их (τινας — Страбон, VI, 3, 2, С 279; (μοῖρά τις — Конон) перешла на Балканский полуостров и стала боттиеями. Основанием для возведения япигов и боттиев к критянам было, по-видимому, сходство некоторых географических названий на Крите, в Япигии и в Боттии¹³. Дело в том, что, каковы бы ни были чисто фольклорные, мифологические компоненты рассказов о миграциях боттиеев, мы не вправе закрывать глаза на элементы ученой теории, которым этот рассказ в целом обязан своим существованием. Ведь фольклорный рассказ обычно не обладает широкими географическими горизонтами, а если нечто подобное в нем есть, то эти сказочные дали отнюдь не напоминают объединение трех вполне реальных и столь отдаленных одна от другой местностей, какие мы имеем в нашем случае. Здесь несомненно действовала рука ученого комбинатора.

Эта критская (не по месту своего происхождения) теория была воспринята источником Аристотеля, но с одной поправкой: часть переселенцев в действительности были афинянами и только считались критянами — νομιζόμανοι Κρῇες — Quaestiones (в биографии Тезея это же подразумевается). Стремясь не отступать от основного положения переданной ему теории (боттиеи-критяне), источник Аристотеля вынужден был все же произвести некоторые изменения в традиционных рассказах, именно в той части, которая касалась причин переселения в Италию.

О появлении критян в Япигии рассказывали по-разному. Согласно одной версии, критяне поселились в Италии после похода Миноса в Сицилию. Эта версия сохранилась в двух вариантах: по одному из них, критяне, ставшие позднее япигами, были спутниками Миноса (Страбон, VI, 3, 2 и VI, 3, 6; Диодор, цит. место; Конон, цит. место), по другому, они прибыли в Сицилию после гибели Миноса (Геродот, цит. место). Согласно второй версии, это были «критяне, прибывшие с Тезеем из Кносса» (Страбон, VI, 3, 6).

Эти старые версии были несовместимы с внесенной поправкой и должны были уступить свое место новой версии. Поход в Сицилию мог быть совершен лишь критскими воинами, с которыми трудно было бы смешать уцелевших афинян, занимавших на Крите подчиненное [с.495] положение (υητεὺοντας — биография Тезея; λατρεὺοντας — Quaestiones), а замысел автора требовал, чтобы потомки афинян переселились в Япигию (и дальше) под видом критян, так как критское происхождение япигов и боттиеев считалось фактом, не подлежащим сомнению¹⁴. Не мог автор воспользоваться для своей цели и второй версией — в Италии поселились критяне, прибывшие с Тезеем из Кносса: ведь потомки афинян, если бы они покинули Кносс с Тезеем и некоторыми критянами, сделали бы это в качестве афинян, освобожденных Тезеем, между тем как по указанной выше причине следовало представить дело так, что афиняне уже успели смешаться с критянами.

Возможно, еще одно соображение требовало устранения этой версии. Позднейшие авторы насчитывают самое большее три отправки человеческой дани из Афин на Крит, а промежуток времени между отправками считают самое большее по девяти лет¹⁵. От первой до третьей отправки могло пройти, таким образом, не более восемнадцати лет — срок слишком маленький, чтобы можно было говорить об ассимиляции афинян с местными жителями.

Пусть эти точные расчеты — дело рук более поздних авторов, но эти последние исходили, скорее всего, из общераспространенных представлений о небольшом числе посылок дани и непродолжительных промежутках между ними (все события умещались в царствование Эгея). Во всяком случае у Аристотеля нет речи о Тезее как о предводителе переселенцев¹⁶.

Отвергнув рассказы своих предшественников, источник Аристотеля остановился на той версии, которая известна нам по пересказу Плутарха и происхождение которой нет возможности проследить. Во всяком случае заслуживает внимания упоминание о временном пребывании переселенцев в Дельфах, направляющая роль которых в истории греческой колонизации достаточно хорошо известна.

В итоге пока следующее: в источнике, которым пользовался Аристотель, было оставлено без изменения ядро теории «боттиеи-критяне»; привнесена была существенная поправка о том, что среди критян, бывших предками боттиеев, оказались и афиняне, которых принимали за критян. Эта поправка потребовала некоторой переработки традиционного материала: часть его была заменена новым. Полной слаженности в рассказе о происхождении боттиеев все же не получилось. Афинян уже не отличали от критян, потому их и отправили в Дельфы, но их отдаленные потомки, боттиеи, все еще сохраняют какие-то воспоминания о своем афинском происхождении. Что же касается единственного доказательства, приведенного для обоснования поправки, а именно — обрядовой песни боттиейских девушек, в которой встречались слова ἲωμεν εἰς Ἀθήνας (ямб), то у нас нет уверенности в том, что эти слова в боттиейском языке, близость которого к [с.496] греческому вполне вероятна¹⁷, звучали именно так, как передают их греческие писатели¹⁸. Ἀθῆναι — в таком предположении нет ничего недопустимого — скорее всего представляет собой осмысление какого-то непонятного, архаического слова, сохранившегося в обрядовом или даже сакральном тексте: ведь песня исполнялась во время жертвоприношения (θυσίαν τινὰ θελοὺσας — биография Тезея) на празднествах (ἐν ταῖς ἑορταῖς — Quaestiones). Возможно, что и самая замена архаического слова собственным именем, понятным всем, была сделана специально для данного случая.

Несмотря на внутреннее противоречие и шаткость обоснования, неизвестный автор все же внес в каноническую теорию дополнение, потребовавшее в свою очередь некоторой перестройки традиционного рассказа. Это наводит на мысль, что перед нами построение, обязанное своим возникновением определенной тенденции, тенденции политической: закрепить близкие отношения между боттиеями и афинянами, возведя начало этих отношений к мифической древности.

Задача теперь в том, чтобы найти ту историческую эпоху, к которой естественнее всего было бы отнести появление теории о родственных связях между афинским народом и незначительной, захолустной боттиейской народностью.

Если обратиться к VI в., то здесь можно обнаружить начало активного отношения Афин к делам на Халкидике. Писистрат во время своего второго изгнания жил сначала в Райкеле на Халкидике¹⁹ (Ἀθ. π. 15, 1). Последняя, таким образом, как и Пангейские рудники, Херсонес фракийский, Сигей, начинает входить в сферу афинских интересов задолго до основания первого морского союза. Когда Эсхин в своей речи о недобросовестном посольстве (§ 31) упоминает о том, что Акамант, сын Тезея, получил в приданое за женой местность, называвшуюся Ἐννέα ὁδοί (впоследствии там был основан Амфиполь), то нет необходимости видеть в этом выдумку V в.: она могла бы возникнуть уже в VI в. Однако всего этого мало, чтобы заставить нас связать с обстоятельствами VI в. и рассказ Аристотеля о происхождении боттиеев от афинян. Ведь в этом рассказе афиняне, прежде чем попасть на север, останавливаются в Южной Италии. В VI в. Афины, по нашим сведениям, еще не интересуются Италией с политической стороны, и уже этого одного, думается, достаточно для того, чтобы не приписывать рассказу о боттиеях-афинянах столь раннего происхождения.

Эпоха первого морского союза, особенно ранняя его пора, характеризуется, между прочим, усиленными поисками кровных связей между афинянами и разными членами союза. Общеизвестный факт — оживление воспоминаний об исконном единстве ионийского племени. [с.497] Напоминания о родстве, о происхождении от афинян стали, по-видимому, обычными в официальных документах.

Однако во время первого морского союза говорили и писали не только о кровной связи афинян с их выселившимися согражданами и с ионийцами вообще. Имеются прямые доказательства того, что в политических целях строились на основе мифологического материала теории об афинском происхождении даже таких племен и народов, которые не были греческими. Так, у Геродота (I, 173 и VII, 92) находим теорию о происхождении ликийцев от афинян: «Ликийцы издревле происходят из Крита (ведь в старину всем Критом владели варвары)… так как Лик, сын Пандиона, также изгнанный братом Эгеем, прибыл из Афин в область термилов к Сарпедону, то они со временем были названы ликийцами от имени Лика».

«Ликийцы, происходившие из Крита, назывались термилами; при Лике, сыне Пандиона, афинянине, они получили свое (нынешнее) название».

Ликийцев, как и боттиеев, греки выводили из Крита, ликийцы были не греками, а потомками тех «варваров», которые, по словам Геродота, занимали когда-то весь остров Крит, но они были вовлечены в круг афинских интересов и состояли членами первого морского союза²⁰. Поэтому историография, воспринявшая определенные политические тенденции, не отрицая критского происхождения ликийцев, постаралась так или иначе показать, что они в известной мере являются выходцами из Афин.

Полную аналогию с этой теорией представляет разобранная выше теория о происхождении боттиеев из Афин с той лишь разницей, что во втором случае потребовалось больше промежуточных звеньев между афинянами и их отдаленными потомками. Боттиеи были участниками первого морского союза. Они как племенная единица упомянуты в списке дани 446/5 г. (JG, I², № 199, 19), отдельные города их (Спартол и другие) — в ряде списков.

С 30-х годов V в. отношения между боттиеями и Афинами начинают портиться. Накануне Пелопоннесской войны боттиеи отпадают от Афин вместе с Потидеей (Фукидид, I, 57, 5; 58, 1; 65, 3). Правда, в промежутке времени между 422 и 416 гг. часть боттиейских городов вновь вступает в союз с Афинами²¹, но главный город — Спартол не возобновляет своего союза с Афинами²².

В IV в. основной политической силой на Халкидике был союз халкидских городов, возглавлявшийся Олинфом²³. Союз этот участвует в так называемой Коринфской войне (395—387 гг.) на стороне противников Спарты, т.е. действует заодно с Афинами, Беотией, Коринфом, Аргосом и другими государствами, причем нет речи о главенстве Афин (Диодор, XIV, 82, 3). Через несколько лет после Анталкидова мира [с.498] Халкидский союз снова сталкивается со Спартой. Олинф, осажденный спартанцами, сдается в 379 г. и вынужден вступить в симмахию со Спартой. Потребовали ли победители роспуска Халкидского союза или же позволили ему существовать при условии отказа от самостоятельной политики, сказать трудно. Прямых данных по этому вопросу не имеется, а априорные соображения приводят исследователей к разным выводам²⁴. В 378—377 гг. возрождается морской союз под главенством Афин. В союзном договоре среди афинских союзников значатся на полях, т.е. в числе присоединившихся позднее, [Χαλκι]δῆς ἀπὸ [Θράικης] (II², № 43; Dttb., Syll.³, № 147, 101—102). Толкование этого обозначения вызвало разногласия. Халкидяне фракийские, упоминаемые в договоре, понимаются либо как граждане города Халкиды у Афона, о котором говорит в соответствующем месте Стефан Византийский²⁵, либо как члены Халкидского союза, продолжавшего существовать и после 379 г. и имевшего возможность присоединиться к афинскому морскому союзу около 375 г.²⁶. Однако уже в 368—358 гг. Олинф находится в длительном конфликте с Афинами из-за Амфиполя. Только приблизительно с 353 г. олинфские руководящие круги, осознав опасность, грозившую со стороны Македонии, начинают искать сближения с Афинами. Со стороны Афин ярым поборником союза с Олинфом является Демосфен. Усилия Демосфена увенчались, наконец, успехом, но это было почти накануне катастрофы²⁷; помощь, пришедшая из Афин, не спасла обреченных, и в 348 г. Олинф был взят и разрушен Филиппом.

Состояли ли боттиеи в союзе халкидских городов? В составе населения самого Олинфа еще в IV в. были и боттиеи²⁸, но это обстоятельство не предопределяло собой позицию тех боттиеев, которые жили за пределами Олинфа. В этом легко убедиться, если вспомнить, что в известном договоре Аминты Македонского с халкидскими городами (Dttb., Syll.³, № 135) договаривающиеся стороны обязуются не заключать сепаратного договора о дружбе с Амфиполем, боттиеями, Аканфом и Мендой. Боттиеи, следовательно, не входили в Халкидский союз. Датировка этого договора спорная. Его относят к 394—392, 390—388, 380, 376, 375 гг.²⁹ Лучше обстоит дело с хронологией [с.499] других известных нам событий из истории боттиеев. Часть халкидские городов, и среди них боттиейский Спартол, выступила против Олинфа (Ксенофонт, Гелленика, V, 2, 11 сл.; 3, 6), но отдалась под покровительство не Афин, а Спарты. Это было в 383 г. Наконец, когда афиняне в 349 г. посылают свое войско на помощь Олинфу, афинский полководец Харидем, по свидетельству Филохора (fr. 132, Müller)³⁰, опустошает Паллену и область боттиеев — боттиеи, очевидно, уже под властью Филиппа.

Из сказанного видно, что для IV в. нет основания предполагать существование длительных дружественных отношений между Афинами и боттиеями как в те периоды, когда последние могли быть членами Халкидского союза, так и в ту пору, когда они к этому союзу бесспорно не принадлежали, так что IV век не мог быть свидетелем зарождения и оформления мысли об афинской крови, которая будто бы текла в жилах боттиейской народности. Все это дает лишнее доказательство для нашего заключения о том, что теория боттиеи-афиняне зародилась в V в. и скорее всего в те годы, когда складывался первый морской союз.

В заключение нам предстоит заняться еще одним текстом. По словам Фукидида, афинские полководцы Демосфен и Эвримедонт на своем пути в Сицилию в 413 г. получили от япигийского царька Арта (Ἄρτας) япигийских и мессапийских стрелков и возобновили с ним некую древнюю дружбу — ἀνανεωσάμενοι τινα παλαιάν φιλίαν (VII, 33, 4). Второй из наших свидетелей об этом событии — Афиней (III, 108 f sq.) не упоминает о прежней дружбе, так что наши соображения приходится основывать исключительно на Фукидиде. Слово употребление историка в этом отрывке должно задержать на себе наше внимание.

Ἀνανεωσάμενοι φιλίαν — афиняне и япигийский царек возобновили древнюю дружбу. Конечно, если бы перед нами было собственное заключение Фукидида, то он не преминул бы дать более точные указания, о возобновлении каких именно дружеских отношений шла речь. Наиболее простое решение вопроса: Фукидиду, жившему в то время вдали от Афин, был доставлен в копии текст договора о дружбе или этот текст был непосредственно знаком тому лицу, от которого получил свои сведения историк. Глагол, употребленный Фукидидом, типичен для документов определенного содержания. Не менее типично для них и существительное φιλία.

Относящийся к концу IV в. до н.э. эфесский декрет в честь Никанора Родосского, посла царей Деметрия и Селевка, содержит ту же формулу τῂμ φιλίαν ἀνενεώσατο (Dttb., Or. gr. inssr. sel., № 10). О возобновлении дружбы между Теосом и Этолией говорится в документе конца III в. до н.э. (Dttb., Syll.³, № 563, 3—4). О том же сказано в постановлении, вынесенном в середине II в. до н.э. милетянами, выступавшими в качестве третейских судей между лакедемонянами и мессенянами (Dttb., Syll., № 683, 5, 16). Серединой же II в. до [с.500] н.э. датируется сенатусконсульт с решением спора между двумя фессалийскими общинами, содержащий одну из разновидностей той же формулы: χαριτα [φιλίαν σ]υμμαχίαν ᾿ανενεωσαντο (Dttb., Syll.³, № 674, 19). Эту же разновидность встречаем в сенатусконсульте 45 г. до н.э. о митиленянах (Dttb., Syll.³, № 764, 4, 7) Еще одну параллель находим в документе II в. до н.э., по которому возобновлялась дружба между Гермионой и Асиной (в Мессении; — Dttb., Syll.³, № 1051, 5). Ни в одном из перечисленных документов не встречается прилагательное παλαιος, употребленное Фукидидом. Однако в мегалопольском декрете 207—206 гг. в честь граждан Магнезии на Меандре читаем: τῶν δε Μαγνητων τῶν ἀπὸ Μαιάνδρου εκ παλαιῶν μεν χρονων εχοντες (вместо ἐχοντων) εὐνοως πρὸς ἀμμε (Dttb, Syll.³, № 559, 20) Таким образом, Фукидид ориентируется на терминологию документов, и это дает нам новое подтверждение для высказанного выше предположения, что сообщение Фукидида опирается в конечном счете на текст договора между афинянами и Артом.

Какая древняя дружба имелась в виду? Фукидид оставляет этот вопрос без ответа. Они возобновили какую-то (τινα) древнюю дружбу (ср. V, 1 — κατα παλαιαν τινα αἰτιαν οὐ καθαρους ὀντας). В ряде документов из числа упомянутых выше речь идет не только о дружбе, но и о родстве.

Мы не имеем права категорически отрицать возможность упоминания о таком родстве в договоре Афин с япигийским царьком. Ведь Фукидид явно не имел намерения входить в подробности дела, так что ручаться за полноту передачи соответствующего места договора нельзя.

Политические связи между Афинами и Япигией могли бы восходить и к более древнему времени. Вспомним не только основание Фурий, но и планы Фемистокла, который даже дал своим дочерям имена Италия и Сибарис (Плутарх, Фемистокл, 32)³¹. Исторические свидетельства и здесь приводят нас к афинской политике V в, общие тенденции которой и отражает переданный Аристотелем рассказ о происхождении боттиейской народности.

ПРИМЕЧАНИЯ