Квашнин В.А. Законы о роскоши в Древнем Риме эпохи Пунических войн.

[с.116]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Законы о роскоши, несомненно, являются продуктом развития античного гражданского общества. Можно предположить их генетическую связь с социальными институтами типа потлача, функционировавшими в позднеродовом обществе и имевшими своей целью поддержание единства и стабильности коллектива путем предотвращения возможности накопления избыточного имущества в руках представителей определенного рода или семейства. Однако их реактуализация в обществе, обладающем государственностью, стала возможной лишь в условиях такого специфического социального организма как полис или его типологическое продолжение — цивитас. По сути, античные законы о роскоши преследовали те же цели, что и архаические эгалитаристские установления. Как указывает Ю. В. Андреев, «хотя и не во всех греческих полисах законодатели прибегали к столь же суровым и решительным мерам для предотвращения нравственной порчи граждан под растлевающим влиянием богатства и роскоши, как те, которые были пущены вход «отцами-основателями» спартанского космоса, все же и другим грекам удалось на долгое время обезопасить себя от этой угрозы и таким образом поддерживать гражданские общины своих государств в состоянии хотя бы относительной стабильности»408. Именно в этих целях принимались как законы о роскоши, так и законы, ограничивавшие скупку и концентрацию земли, снижавшие ростовщические проценты, регулировавшие прибыль от торговых операций. Следует отметить и важное значение такого фактора, как общественное мнение, осуждавшего накопительство и праздный образ жизни и бывшего откровенно враждебным к любым излишествам как в погоне за наживой, так и в частной жизни.

Исследование законов о роскоши неизбежно выводит на одну из самых острых проблем античной истории — социальной структуры полиса/цивитас, определявшей характер и закономерности эволюции античного общества. Е. М. Штаерман вслед за М. Финли обращает внимание на редчайший для древних цивилизаций феномен, имевший место лишь в греческих полисах и в Риме409. Описать его можно как процесс включения свободного земледельческого населения в качестве равноправной группы в состав городской гражданской общины. Борьба плебса за гражданские права в сочетании с постоянной потребностью общины во внутренних источниках пополнения армии привела к тому, что к началу III в. до н. э. порожденные крестьянской средой традиционные нормы поведения человека в обществе и в быту трансформируются в систему ценностей, ставших господствующими в римской культуре. В результате закрепления на уровне сознания квиритов этих ценностей в [с.117] римской гражданской общине утверждается установка на относительно равный уровень благосостояния граждан. Ее питали складывавшиеся веками традиции образа жизни и особенности мировоззрения сельского населения Италии. Как отмечает А. В. Коптев, полисный гражданский строй оставался прочным до тех пор, пока основная масса граждан сохраняла имущественный достаток среднезажиточных крестьян410. Выход за эти имущественные пределы был чреват разложением самой основы античной гражданской общины — класса крестьян-земельных собственников.

Став господствующей общественной нормой, установка на экономическое равенство порождало общественную психологию, ориентированную на умеренность в потреблении и быту как норму жизни. Содержащиеся в античной традиции сведения об образе жизни и деятельности государственных мужей эпохи Пирровой и Первой Пунической войн (яркий пример цензор 275 г. до н. э. Гай Фабриций Лусцин) позволяют предположить существование первых ограничений на роскошь уже в первой половине III в. до н. э. Вероятно, они существовали не в виде законов, как более поздние плебесциты конца III в. до н. э., а в форме цензорских замечаний (nota censoria) или эдиктов. Ко времени появления первых законов о роскоши они уже стали частью комплекса соционормативных установок — mos maiorum, что позволяло апеллировать к ним законодателям эпохи Ганнибаловой войны.

Самым первым законом о роскоши следует считать закон Клавдия (lex Claudia de nave senatorum), принятый в 218 г. до н. э.411 Несмотря на явную скудость сведений об этом законе он до сих пор вызывает оживленную дискуссию в историографии. Только перечень основных точек зрения по этому вопросу занимает несколько страниц412. Притом, что разброс мнений авторов очень велик и выводы, к которым они приходят порой диаметрально противоположны, по своей сути дискуссия сводится к вопросу о соотношении экономических, политических и социальных аспектов ситуации, подготовившей принятие закона. С другой стороны, крайняя скудость сведений о lex Claudia благоприятствует появлению большого числа гипотез и концепций, противоречащих друг другу и только еще более затемняющих картину событий и запутывающих исследователя. Связано это и с тем, что принятие закона Клавдия было событием, в котором тесно и порой неразрывно переплелись моменты идеологические, социально-экономические и политические. В этой связи следует отметить, что слабым местом многих работ, посвященных закону Клавдия, является то, что на первый план ставится один из аспектов проблемы в ущерб другим, причем часто без учета той [с.118] конкретно-исторической ситуации, в которой был принят закон. На наш взгляд, наиболее плодотворным является рассмотрение закона Клавдия в контексте первых лет Ганнибаловой войны с учетом тех социальных изменений, которые имели место в римской civitas III в. до н. э.

Хронологически к закону Клавдия примыкают законы Метилия (lex Metilia de fullionibus) 217 г. до н. э. и Оппия (lex Oppia) 215 г. до н. э. Вместе они образуют цикл законов, принятых в начальный период Ганнибаловой войны. Обычно эти три закона рассматриваются отдельно, вне всякой связи друг с другом. Однако появление их в границах одного временного периода, охватывающего первые четыре года войны, вряд ли было случайным. Объединение всех трех законов в одну группу будет оправданным в том случае, если мы сможем связать их принятие с какой-то одной проблемой, стоявшей перед римским обществом в это время. Таковой, судя по сообщениям источников, была хроническая нехватка материальных ресурсов и, в первую очередь, денежных средств денежных средств, ощущавшаяся в Риме с самого начала войны. Во многом это было связано с тем, что Рим вступил в новую войну с Карфагеном, еще не оправившись от потрясений первой, на что уже обращалось внимание в отечественной литературе413. Одним из путей выхода из сложившейся ситуации стала серия законодательных мер, направленных как на ограничение расходов внутри фамилии, так и на прямое изъятие средств у населения.

Законы объединяет и то, что они были приняты в форме плебесцита. Казалось бы, это указывает на демократический характер законодательства начала Ганнибаловой войны, порожденного борьбой плебейской верхушки против патрициата. Однако внимательное изучение имеющихся в нашем распоряжении источников позволяет усомниться в том, что это единственно возможное объяснение. Причины, вызвавшие принятие законов 218—215 гг. до н. э. явно не исчерпываются сословной борьбой. Скорее их следует искать в стремлении римской властной элиты выйти из той беспримерно сложной ситуации, в которой Рим оказался в первые годы войны. За действиями плебейских трибунов просматривается определенная система, комплекс продуманных и взаимосвязанных мер, осуществлявшихся группой лиц, принадлежавших к высшим слоям римского общества. В то же время возникает вопрос — насколько те или иные действия отдельных магистратов, а также связи между ними носили системный характер, а не являлись результатом стечения обстоятельств, фактора случайности. Ответ на этот вопрос дает изучение следующего периода Ганнибаловой войны, который показывает, что свое развитие получили отмеченные выше тенденции, как в области законотворчества, так и способах разрешения возникающих социальных и экономических проблем.

[с.119] Законы 218—215 гг. до н. э., как и деятельность высших римских магистратов в период с 214—210 гг. до н. э. позволяют утверждать, что в центре внимания римских властей постоянно находилось несколько больших проблем (снабжение армии и флота, покупка рабов, откупа, изъятие у населения через трибут и экстраординарные подати необходимые для ведения войны средства), настолько тесно связанных друг с другом, что они сливается в одну, самую важную для Рима проблему бесперебойного снабжения армии и, особенно, флота материальными и людскими ресурсами. В этой связи следует отметить условность самого термина «законы о роскоши» применительно к правовым актам рассматриваемого периода. Вызывает сомнение, что в римском обществе того времени актуальность приобрела такая проблема, как роскошь частной жизни гражданина. Как уже отмечалось, источники однозначно связывают рост благосостояния, приток иноземных предметов роскоши, повышение комфорта жизни с последствиями войн Рима на эллинистическом Востоке II в. до н. э. По крайней мере, до конца Ганнибаловой войны меры по ограничению расходов граждан носили исключительно прагматический характер и принимались в момент наибольшей опасности с целью направить все средства общины на военные нужды414. Меры 214—210 гг. до н. э. были непосредственным продолжением политики, обозначенной законами 218—215 гг. до н. э., и с таким же основанием могут быть названы «законами о роскоши». Иная юридическая природа принимаемых римскими магистратами правовых актов определила и дальнейшую их судьбу. В отличие от плебесцитов начала войны они исчезли из поля зрения историков, став «невидимыми» для современных исследователей.

Бросается в глаза ярко выраженный ограничительно-конфискационный характер законодательства 218—210 гг. до н. э., переложившего бремя финансовых проблем на самую состоятельную и знатную часть римского общества — сенаторское сословие. Это, казалось бы, плохо сочетается с тем, что такая политика проводилась группой родовитых римских сенаторов. Представляется, однако, что противоречие это кажущееся. Деятельность этой группы политиков отразила определенные сдвиги в общественной психологии римской civitas. При рассмотрении первых законов о роскоши часто упускается характерная для античного гражданского общества ориентация не на простое равенство, а на равенство пропорциональное, когда слагаемые богатства и почестей определяли сумму обязанностей перед обществом тем большую, чем выше был социальный ранг гражданина415. Идущее из эпохи архаики уважение к родовитости трансформировалось в условиях гражданского общества в полисную идеологию, возлагавшую на обладателей богатства и [с.120] общественного престижа несение главной тяжести проблем, встававших перед коллективом. В этом смысле правы те, кто указывает на идеологическую подоплеку первых законов о роскоши, укреплявших и сплачивавших римское общество в минуту опасности416. Однако, законы 218—210 гг. до н. э. — это еще и показатель того, что римское общество конца III в. до н. э. уже прочно осознало свое новое качество. Наряду с утверждением социальной структуры гражданского коллектива, в обществе закрепляется соответствующая ей идеология, определявшая весь строй квиритского мышления417. Вступив в эпоху Пунических войн хотя и с вполне оформившимися гражданскими институтами, но с психологией, перегруженной рецидивами архаики, римское общество вышло из нее обновленным, что и определило его дальнейший расцвет в период зрелой Республики и Принципата.

Изменения, наступившие в жизни римской общины после окончания Ганнибаловой войны, нашли свое отражение в событиях, связанных с отменой закона Оппия, которые, таким образом, стали своего рода «лакмусовой бумагой», отразившей важнейшие тенденции социально-экономического развития Рима на рубеже III—II вв. до н. э. Эпизод 195 г. до н. э. выводит нас на две большие проблемы — это положение женщины в римской семье и развитие фамилии в структуре civitas. Источники показывают начавшийся процесс внутренних изменений. Тяготы и лишения долголетней Ганнибаловой войны начинают уступать место все более заметным проявлениям роста благосостояния граждан, особенно в среде знати. Отмена lex Oppia в свете этого выглядит пробным толчком, открывавшим дорогу процессу неконтролируемого роста богатства и роскоши внутри римских фамилий. Однако развитие этого процесса вступало в противоречие с уже сложившейся к этому времени как системой ценностей, так и общественной практикой, оформленной в виде mos maiorum, в основе которых лежал социальный опыт и мировоззренческие принципы наиболее массовой части римского общества — крестьянства. По мере роста комфорта и благосостояния граждан, источники которого, как правило, были далеки от традиционного земледелия, возрастало и сопротивление новым явлениям, в полной мере проявившим себя в жизни civitas уже в 80-е гг. II в. до н. э. Одной из форм борьбы с отмеченными тенденциям стало издание новой серии законов о роскоши, принимавшихся с небольшими интервалами на всем протяжении II в. до н. э. Будучи созданными в условиях новой социально-экономической ситуации эти законы уже существенно отличались от leges sumptuariae эпохи Ганнибаловой войны.

[с.121] Анализ законов о роскоши, принимавшихся в 80—30-е гг. II в. до н. э. показывает, что к традиционному источнику трат фамильных ресурсов — расходам на приобретение предметов женской роскоши прибавляется новый, связанный с расходованием денег на дорогие обеды и деликатесные продукты питания. Желание авторов законопроектов этого времени ограничить расходы на пиршества и обеды объясняется изменениями, происходившими в жизни римских граждан со времени окончания Ганнибаловой войны. Помимо прочего они затронули и такую область, как повседневный рацион питания. По всей видимости, именно перемены в области питания раньше всего проявили себя в жизни римской общины. Не случайно Ливий среди первых признаков роскоши называет появление поварского искусства (39. 6. 9). Возможность неограниченного потребления неизвестных до тех пор продовольственных продуктов и вин быстрее, чем другие нововведения пришла в противоречие со сложившимися в Риме традициями и нормами жизни. Как умеренность римлян в питании, так и ограниченность их рациона в ранний период истории Рима отмечается многими источниками.

При этом следует обратить внимание на один важный момент — законы о роскоши «золотого века» отразили перемены, происходившие в первую очередь в среде знатных семейств. Устанавливаемые ограничения затрагивали, прежде всего, дорогостоящие продукты и вина, импортировавшиеся в Рим, а также возникшую в среде знати привычку к частым пирам с большим количеством приглашенных гостей. Как справедливо замечает Г. С. Кнабе, с того момента, как богатство стало очевидным фактором общественной жизни, периодически принимались законы, делавшие обязательным ограничение личных расходов. При этом он отмечает странность ситуации: «их повторяемость показывает, что они не исполнялись, но ведь что-то заставляло их систематически принимать»418.

Ответить на поставленный вопрос можно, лишь указав еще раз на то, что в римских законах о роскоши неразрывно и порой причудливо сочетались экономические, политические и идеологические моменты. Стихия постоянных пиров и неограниченного пищевого изобилия была чужда устанавливавшимся веками традициям бережливости, простоты и умеренности в быту. Интересное наблюдение в этой связи делает С. Л. Утченко, анализируя цензорскую программу Катона, построенную на противопоставлении «старых нравов» (prisci mores) «новым гнустостям» (nova flagitia). Он пишет о том, что понятие nova flagitia отражает процесс перверсии древних добродетелей, переориентированных на новые цели — не на благо res publica, что было общим и единым стержнем всех многочисленных добродетелей — virtutes, но на благо отдельного человека, на удовлетворение личных, чисто эгоистичных [с.122] интересов419. Наиболее дальновидная часть римского правящего класса не могла не понимать опасности расшатывания тех устоев, которые скрепляли здание римской civitas. Это еще раз показывает, что нет противоречия между тем, что законы о роскоши принимались по инициативе или при поддержке представителей знати и тем, что эти законы затрагивали интересы, прежде всего родовитой и зажиточной части римской общины. В полной мере обоснованным выглядит мнение Е. М. Штаерман о том, что «направленные на сохранение известного равенства граждан меры имели своей целью воспроизводство «великой производительной силы» гражданской общины», т. е. крестьянства420. Разнообразные проявления этой политики можно обнаружить и в деятельности авторов законов о роскоши, и мерах эпохи трибуната Гракхов, и в «реставрационном» курсе Октавиана Августа. Законодатели эпохи «золотого века» помимо идеологических соображений вполне могли учитывать и экономические интересы римско — италийского крестьянства, страдавшего от наплыва иноземной продукции. Нельзя исключать и политические соображения некоторых представителей нобилитета, обращавшихся к крестьянству в поисках новых инструментов политической борьбы.

Законы о роскоши эпохи «золотого века» демонстрируют нам один парадокс этого времени. Период стремительного обогащения римской знати и значительного повышения уровня жизни рядовых граждан вызвал к жизни ряд законов, мелочно регламентирующих граждан в области питания. Несмотря на огромные средства, хлынувшие в Рим благодаря удачным войнам в Восточном Средиземноморье, законодатели определяют допустимое количество гостей, продуктов и денежных трат на обедах. Это показывает, что сам характер «ранней римской цивилизации» (если так будет уместно обозначить культурную и социальную ситуацию внутри римской общины во II в. до н. э.) создает неясную, размытую картину, когда перед нами появляется то общество зрелой государственности, то архаичный раннеклассовый социум421. В чистом виде ни того, ни другого, видимо, не существовало, а во II в. до н. э. римская цивилизация находилась еще в стадии своего формирования, как цивилизации зрелой и самобытной.