В 1912 г. в Риме при строительстве гаражного фундамента рабочие обнаружили на глубине двух метров мраморную доску, расколотую на две части, одна сторона которой была плотно покрыта хорошо сохранившимся текстом. Находка была сделана у подножия холма Пинчо, между виа Пинчана и виа Салариа, около особняка маркиза Аннибале Берлингьери. Во времена Древнего Рима это была кладбищенская территория (sepolcretum Salarium), прилегавшая к садам Саллюстия. В XVIII в. она была засажена виноградниками, при устройстве которых из земли было извлечено немало мраморных табличек, травертиновых урн и циппов, обозначавших границы участков. Позднее, в 1886 г., в ходе дорожных работ в этой зоне были обнаружены колумбарии, циппы и прочие объекты кладбищенской структуры, функционировавшей с позднереспубликанских времен до эпохи Флавиев. В настоящее время этот некрополь находится в углу между виа По и корсо Италия. Некоторые таблички, найденные в этом некрополе, можно видеть в атриуме римской церкви Сан-Сильвестро-ин-Капите.
Маркиз Берлингьери передал плиту в дар Национальному римскому музею, куда, судя по записи в инвентарной книге, она поступила 15 июля 1912 г. и была оформлена как «Эпиграф на лунском мраморе. Элогий Аллии Потестаты. С виа По, вилла Берлингьери». Тогда же она получила инвентарный номер 58694. Поначалу плита хранилась в антикварии, затем была выставлена в XI зале музея. С 2000 г. ее можно видеть в экспозиции эпиграфического отдела на втором этаже Национального римского музея в термах Диоклетиана.
Предположительно, плита закрывала нишу в памятнике, в которой находилась урна с прахом умершей. Она имеет прямоугольную форму с длинным продольным выступом на нижней стороне, изготовлена из лунского мрамора. Размеры 59 × 66 × 2,5 см, эпиграфическое поле 40 × 52 см. Нижним выступом плита была вставлена в опору. Четыре сквозных отверстия (два по верхнему краю и два по нижнему) были предназначены для крепления ее к плоскости. В правом верхнем отверстии сохранились остатки свинцового штифта. Верхние отверстия служили также для монтажа бронзового декора. Предназначение углубления в центре плиты диаметром 3 см, залитого свинцом, остается неясным.
Первым исследователем надписи был G. Mancini, который опубликовал сообщение о ней в майском номере журнала «Notizie degli scavi» (1912 г., № 9, стр. 155), где датировал ее концом III — началом IV в. н. э. В этой небольшой статье он описал восемь мраморных плит и небольших плиток с погребальными надписями, найденными приблизительно в одно время при строительных работах на виа Салариа. Особое внимание G. Mancini уделил эпитафии Аллии Потестаты: дал ее вольный перевод и описал ее структуру, разделив текст на смысловые части. Надпись привлекла к себе всеобщее внимание и в последующие несколько лет удостоилась около двадцати отдельных публикаций итальянских исследователей. Carlo Pascal назвал ее «примером элогия самого совершенного любовного союза», отмечая при этом мнение профессора Biaggio Brugi из Болонского университета о том, что «этот сентиментальный эпиграф разбивает все наши идеальные представления о духе древних…».
В первых публикациях надпись датировалась приблизительно концом III — началом IV в. н. э., хотя C. Pascal в 1913 г. сдвинул раннюю границу к I веку н. э. Несколько позднее на основании палеографического анализа датировка изменилась на второй век (Liljeholm, 1923). В 1950-х годах, когда интерес к надписи возобновился, ее создание отнесли к периоду от конца правления Августа до II в. н. э. И наконец, E. Saltelli, автор последнего обстоятельного исследования надписи, датирует ее концом II — началом III в. Основанием для такой датировки послужили археологические данные (время функционирования той части кладбища, где была обнаружена плита) и факт кремации тела (данный способ захоронения перестал применяться с начала III в.). О том, что тело Аллии было кремировано, а не захоронено в землю, свидетельствует строка 3 эпитафии: «Мала урна, а сколь многое вместила в себя».
Надгробная надпись посвящена Авлом Аллием своей вольноотпущеннице Аллии Потестате. Она состоит из трех частей: 1) титульной (прозаической), 2) эпитафии, написанной метрическим стихом (гекзаметр, пентаметр), и 3) заключительной, содержащей традиционный lex monumenti, изложенный элегическим дистихом.
Верхняя, титульная часть (titulus, praescriptium) представлена двумя строками, выравненными по центру. В первой строке содержится посвящение богам манам, DIS MÁNIBUS, высеченное буквами высотой ок. 3,5 см; слова разделены символом (interpunctus) типа «ласточкин хвост». Утверждение, что гробница посвящена богам (res religiosa), служило предупреждением желающим ее осквернить, повредить, расхитить или использовать повторно. Подобное предупреждение злоумышленникам, но в более прямой форме, содержится также в заключительных строках надписи. Формула Dis Manibus довольно редко встречается в надписях эпохи республики. Она получает широчайшее распространение во II—
Преобладающую часть эпиграфического поля занимает стихотворная эпитафия. Она оформлена в две колонки по 25 строк. Буквы имеют высоту ок. 1 см, и только буквы I достигают высоты 1,5 см. В качестве словоразделительного элемента использована средняя точка. В тексте имеется две лигатуры: последние символы строк 31 и 32. Примечательно, что наличие этих лигатур не обусловлено нехваткой места; причина их использования резчиком не ясна.
Основной стихотворный размер эпитафии — гекзаметр, им написано 36 строк; 9 строк написаны пентаметром, 4 — гептаметром, и три — с выраженными нарушениями размера (4, 31, 49). Во многих случаях с целью выдержать размер, автор текста вынуждает при чтении переносить ударения в словах или пропускать некоторые звуки. Например, в строке 12 размер выдерживается только если перенести ударение в слове fuit на последний слог, а в строке 15 — если произносить nulla как null. В некоторых строках с той же целью пропущены вспомогательные глаголы, например, erat после pretiosior (1) или esse после manebat (12). Встречаются также грамматические ошибки, например, Persiphone (4), lachrimas (7), caussa (1), opsequio (15), и элементы просторечья.
Структурно эпитафия представляет собой триптих, состоящий из вступления, элогия и заключения.
Вступление (prooemium) (1—
За вступлением следует собственно элогий (elogium, восхваление) (8—
В третьей части эпитафии (35—
За эпитафией следует заключительная часть надписи, состоящая из двух строк, выравненных по центру. Высота букв составляет около 1,5 см; слова разделены средними точками. Элегический дистих сообщает о том, что гробница находится под защитой манов. Ее осквернение приравнивается к оскорблению богов (lex monumenti).
Автор эпитафии неизвестен. Многие детали наводят на мысль, что она была написана самим Авлом; однако нельзя полностью исключить, что он заказал ее сочинителю средней руки, который специализировался на подобных работах, дав ему подробные инструкции. Автор обнаруживает знание основ метрического стихосложения, хотя конечный результат оказывается далек от совершенства: текст содержит вульгаризмы, многочисленные повторы, орфографические ошибки и грубые нарушения размера, свойственные любительскому уровню поэзии. Примеры из мифологии выбраны неудачно, что свидетельствует об «инфантильной эрудиции автора в этой области» (C. Pascal). «Читая Carmina Latina Epigraphica, мы постоянно должны помнить о том, что в большинстве случаев перед нами произведения-импровизации обыкновенных, ничем не примечательных людей среднего культурного уровня, чьи повседневные занятия были далеки от стихосложения, оставивших после себя, вероятно, единственный текст в стихотворной форме. Результат, который может казаться нам посредственным, возможно, представлял собой самое лучшее, на что они были способны» (E. Saltelli). Тем не менее, A. E. Gordon в своем «Иллюстрированном введении в латинскую эпиграфику» (1985 г.) отметил, что данная эпитафия «в филологическом отношении являет собой одну из самых интересных латинских надписей».
Эпитафия изобилует заимствованиями из Овидия. Автор демонстрирует знание всех его произведений, включая «Тристии» (17 очевидных заимствований), что позволяет ограничить самый ранний срок написания эпитафии концом второго десятилетия н. э. В двух строках (13, 24) автор пользуется выражениями из «Элегий» Проперция, например, manibus duris (Prop., IV. 9. 50). Лингвистический и стилистический анализ текста не выявил в нем заимствований из других поэтов; можно говорить лишь о следах влияния произведений Вергилия, чье творчество широко использовалось авторами эпитафий. При этом наряду с традиционными для эпитафий формулами, образами и идиомами, в эпитафии Аллии имеется немало оригинальных выражений, которые в других надписях не встречаются, например, упоминание о ее грубых, натруженных руках (24). Так, N. M. Horsfall (1985 г.) отмечает, что «откровенное описание физических достоинств и отчетливый эротический аромат некоторых деталей уникальны для известной эпитафической поэзии». Владение, хотя и любительское, основами правильного стихосложения и очевидное знание популярной литературы того времени свидетельствует о достаточно высокой образованности Авла. Вместе с тем, недостаток поэтических навыков и неумение справиться без ущерба для смысла с ограничениями, обусловленными рамками стихотворного размера, повлекли за собой нечеткость выражения некоторых мыслей. Упомянутые выше лингвистические погрешности текста вкупе с расплывчатостью отдельных высказываний оказались серьезными препятствиями для переводчиков эпитафии и стали причиной двойственных, и даже тройственных толкований многих строк. Смысл некоторых ее пассажей и вовсе не поддается достоверному восстановлению. Еще в 1913 г. C. Pascal отмечал, что крупные специалисты, исследовавшие надпись, «не смогли предложить убедительные решения многих весьма сложных выражений и ограничились свободным пересказом надписи…».
Другая причина текстологических трудностей, возникающих при трактовке некоторых мест эпитафии, заключается в том, что в самой сложной своей части она носит очень личный характер и по сути является обращением Авла к своей любимой, в отличие от абсолютного большинства других эпитафий, адресованных посетителям кладбища. Это разговор с самым близким человеком, где достаточно намеков, где вполне уместным оказывается восхищение ее безупречной кожей и красивыми ногами, и даже игривое упоминание о белоснежных грудях и о прекрасной форме ее сосков — обычные темы в общении двух любящих людей. Авл как бы делится с Аллией еще живыми воспоминаниями о недавних днях счастья, принося свои слова в дар покойной (35—
Упоминая домашние дела, он говорит о том, что было хорошо известно им двоим, а также их знакомым, и потому выражается скупо, не считая нужным посвящать в подробности посторонних. К сожалению, именно этих подробностей теперь не хватает не только для восстановления хотя бы основных обстоятельств жизни и смерти Аллии, но даже для того, чтобы понять смысл некоторых высказываний Авла. Впрочем, вполне возможно, что в таком же положении оказывались случайные прохожие, читавшие эпитафию, не зная ее предысторию. Воспринять текст в полном объеме мог только близкий семье человек, знавший, например, причину смерти Аллии или место, которое занимали около нее двое юношей.
Тем не менее, скудные отрывочные сведения, содержащиеся в надписи, позволяют хотя бы частично реконструировать некоторые детали, спрятанные за «многословным немногословием» Авла и погрешностями текста.
В ономастической формуле Аллия определена как вольноотпущенница. В первой строке эпитафии она упоминается не по имени, а по месту происхождения: perusina, уроженка Перузии, где она, вероятно, была рождена рабыней семейства Аллиев и довольно продолжительное время жила там, а затем переехала в Рим, где имела свой дом, умерла и была похоронена. Будучи рабыней, она звалась Потестатой, а после того как была отпущена на свободу Авлом Аллием с соблюдением всех формальностей, получила имя «Аллия Потестата». Прямые указания на статус Аллии (вольноотпущенница) и Авла (патрон, 35), четко определяют социальные отношения между умершей и лицом, от имени которого написана эпитафия. Несмотря на эмоциональную силу элогия, эти отношения определяются не как супружеские (отсутствует определение conjuga), а, скорее, как конкубинат. Став вольноотпущенницей, она, поддерживая любовную связь с Авлом, не считала себя свободной (numquam sibi libera visa), сохраняя отношение к нему, как к патрону, что нашло отражение в перечне ее добродетелей (16).
В надписи отсутствует формула возраста покойной (vixit annos…, mensis…, dies…) и вообще любые сведения, которые позволили бы сделать временную привязку к эпохе. Однако можно предположить, что Аллия умерла в зрелом возрасте, успев превратиться в опытную хозяйку и воспитать двух юношей (см. ниже). В эпитафии содержится намек на то, что ее смерть была преждевременной и неожиданной для окружающих. Вероятно, Аллия умерла от скоротечной болезни или несчастного случая. «Все спрашивают, а у меня уже нет сил отвечать…» — пишет Авл, видимо, имея в виду, что многие его знакомые были потрясены, узнав новость о смерти Аллии («Льют слезы они…»), и осаждали его вопросами (6—
По причинам, изложенным выше, уже в самых первых исследованиях многие строки эпитафии получили двойное, и даже тройное толкование. Отдельные высказывания Авла в самых конъюнктурных трактовках превратились в популярные «свидетельства» реалий римской жизни, и в таком качестве кочуют из одной публикации в другую. Примером может служить строка 23 (Levia membra tulit, pilus illi quaesitus ubique): она преподносится как доказательство практики эпиляции в Древнем Риме, хотя речь в ней идет всего лишь о гладкой безволосой коже, которой, видимо, от природы обладала Аллия, без указаний на косметические процедуры.
Другим примером тенденциозного цитирования данного текста служат строки 28—
Версия полиандрии впоследствии также была подвергнута сомнениям. Ранние критики считали, что подобная интерпретация «разрушает все юридические и моральные представления о римском конкубинате» (B. Brugi). «Я должен спросить вас: за кого принимал этот патрон свою вольноотпущенницу? Что могли говорить римляне о моральных качествах этой женщины? Ее должны были приравнять к проститутке. Мы же, наоборот, видим, что она описана такими словами, как sancta, insons, fidissima custos, moresque salubres. Эти качества поднимали вольноотпущенницу на уровень конкубины собственного патрона со свойственным ей достоинством матери семейства». Другой критик, в целом соглашаясь с версией полиандрии, считал, что двумя любовниками являлись сам патрон (автор эпитафии) и его брат (G. Castelli, 1923 г.). Однако, принимая такую гипотезу, приходится признать, что Авл и его брат ко времени смерти Аллии находились в юношеском возрасте, что совершенно не соответствует духу и смыслу эпитафии. Высказывалось также предположение, что duo iuvenes amantes являлись младшими братьями Аллии, воспитанием которых она занималась. Однако такой трактовке противоречит жалоба Авла на то, что после его смерти некому будет ухаживать за гробницей Аллии (47).
E. Saltelli с сомнением относится к версии о полиандрии и приводит следующие аргументы. Во-первых, «…необходимо отметить, что слово amantes не всегда имеет сексуальную окраску». Она подкрепляет мысль ссылками на несколько надписей, где этим словом родители называли собственных детей. Во-вторых, regere iuvenem имеет смысл «направлять», «руководить», «воспитывать ребенка», что также подтверждается ссылками на надписи. В-третьих, «с юридической точки зрения, в конкубинате допускалось наличие нескольких женщин у мужчины, но не наоборот. …По закону, конкубина не являлась свободной женщиной, она находилась в постоянных отношениях со своим патроном, и потому, начиная с классического периода, конкубинат подпадал под законы о браке и должен был соответствовать их нормам, в частности, Lex Iulia de adulteriis». Наличие любовников не соответствовало идеалу римской матроны как univirae и вряд ли упоминание о них могло появиться в посмертном элогии». Известна только одна эпитафия, содержащая прямое указание на полиандрию (CLE 973): она посвящена некоей Лесбии, duo amantes которой, несомненно, находились с ней в любовных отношениях. Впрочем, в эпитафии Лесбии не имеется ни малейших намеков на то, что она состояла в какой-либо форме брачных отношений. Во всех прочих литературных и эпиграфических упоминаниях полиандрии фигурируют проститутки или рабы. A. E. Gordon, решительно отвергая гипотезу полиандрии, указывает, что в элогии Авл описывает тело Аллии так, как это может делать только любящий человек. Его горе неотличимо от глубоких страданий супруга, потерявшего жену, а не некую вольноотпущенницу, и потому сомнительно, чтобы он мог делить ее с другими мужчинами и писать об этом в надгробной надписи.
Наименее спорное толкование этих строк заключается в том, что двое юношей были приемными детьми или воспитанниками Аллии (alumni). Они могли быть родными братьями или не иметь кровных уз. В последнем случае ссылка на мифических героев Ореста и Пилада оказывается вполне уместной. Таковы основные версии, выдвинутые разными исследователями надписи на протяжении XX века. Несмотря на обилие предположений и аргументов, приходится признать, что достоверно установить, кем были эти двое юношей, жившие в доме Аллии, и в каких отношениях они состояли с хозяйкой дома и Авлом, не представляется возможным.
Когда Авл писал в заключительной части элогия «Однако же доколе сохранятся наши похвальные слова, в моих строчках будешь жить ты» (42, 43), он, конечно, не предполагал, что срок, на который строчки сохранят память о его любимой женщине, окажется столь долгим. Благодаря надписи, вернувшейся в мир спустя почти два тысячелетия, жизнь вольноотпущенницы Аллии продолжает вызывать интерес многочисленных исследователей и служить предметом оживленных дискуссий.
