История Рима.

Книга первая
До упразднения царской власти.

с.185

Худо­же­ст­вен­ные спо­соб­но­сти ита­ли­ков

Поэ­зия есть страст­ная речь, а ее измен­чи­вые тона созда­ют мело­дию; в этом смыс­ле поэ­зия и музы­ка суще­ст­ву­ют у каж­до­го наро­да. Одна­ко насе­ле­ние Ита­лии не при­над­ле­жа­ло и не при­над­ле­жит к чис­лу наро­дов, отли­чаю­щих­ся осо­бы­ми поэ­ти­че­ски­ми даро­ва­ни­я­ми; у него нет сер­деч­ной страст­но­сти, нет стрем­ле­ния иде­а­ли­зи­ро­вать все чело­ве­че­ское и вла­гать чело­ве­че­скую душу во все, что без­жиз­нен­но, — ста­ло быть, у него нет имен­но того, в чем заклю­ча­ет­ся свя­тая свя­тых поэ­ти­че­ско­го искус­ства. Его зор­кой наблюда­тель­но­сти, его при­вле­ка­тель­ной раз­вяз­но­сти отлич­но уда­ют­ся иро­ния и лег­кий повест­во­ва­тель­ный тон, какие мы нахо­дим у Гора­ция и Бок­кач­чо, весе­лые любов­ные шуточ­ки вро­де катул­лов­ских и при­ят­ные народ­ные песен­ки вро­де тех, кото­рые поют­ся в Неа­по­ле, но все­го луч­ше уда­ют­ся народ­ная комедия и фарс. На ита­лий­ской поч­ве вырос­ли в древ­но­сти шут­ли­вое под­ра­жа­ние тра­гедии, а в новое вре­мя — шут­ли­вое под­ра­жа­ние эпо­пее. В осо­бен­но­сти по части рито­ри­ки и сце­ни­че­ско­го искус­ства ни один народ не мог и не может рав­нять­ся с наро­дом Ита­лии. Но в выс­ших родах искус­ства он едва ли захо­дил далее лов­ко­сти, и ни одна из его лите­ра­тур­ных эпох не про­из­ве­ла ни насто­я­ще­го эпо­са, ни насто­я­щей дра­мы. Даже луч­шие из лите­ра­тур­ных про­из­веде­ний Ита­лии — «Боже­ст­вен­ная комедия» Дан­те и исто­ри­че­ские труды Сал­лю­стия и Макиа­вел­ли, Таци­та и Кол­лет­ты — про­ник­ну­ты более рито­ри­че­скою, чем наив­ною стра­стью. Даже в музы­ке как в ста­рое, так и в новое вре­мя высту­па­ет нару­жу не столь­ко насто­я­щая твор­че­ская даро­ви­тость, сколь­ко лов­кость, кото­рая быст­ро дохо­дит до вир­ту­оз­но­сти и воз­во­дит на трон вме­сто насто­я­ще­го, дыша­ще­го внут­рен­ней теп­ло­той искус­ства пустой, иссу­шаю­щий серд­це идол. Насто­я­щая сфе­ра италь­ян­ца — не внут­рен­ний мир, насколь­ко вооб­ще воз­мож­но в искус­стве разде­лять внут­рен­нее и внеш­нее: для того чтобы могу­ще­ство кра­соты вполне им овла­де­ло, нуж­но, чтобы она яви­лась перед его гла­за­ми в чув­ст­вен­ном обра­зе, а не пред­ста­ла перед его душой в виде иде­а­ла. Отто­го-то он как бы у себя дома в стро­и­тель­ных и изо­бра­зи­тель­ных искус­ствах, и тут он был в древ­нюю куль­тур­ную эпо­ху луч­шим уче­ни­ком элли­на, а в новей­шее вре­мя — настав­ни­ком всех наро­дов. Дошед­шие до нас пре­да­ния так скуд­ны, что мы не в состо­я­нии про­следить раз­ви­тие поня­тий об искус­стве у каж­дой из отдель­ных народ­ных групп, насе­ляв­ших Ита­лию, и при­нуж­де­ны гово­рить не о рим­ской поэ­зии, а толь­ко о поэ­зии Лаци­у­ма.

Тан­цы, музы­ка и пение в Лаци­у­ме

Латин­ское с.186 поэ­ти­че­ское искус­ство, как и вся­кое дру­гое, воз­ник­ло из лири­ки или, вер­нее, из тех самых древ­них празд­нич­ных лико­ва­ний, в кото­рых тан­цы, музы­ка и пение еще сли­ва­лись в одно нераздель­ное целое. При этом сле­ду­ет заме­тить, что в древ­ней­ших рели­ги­оз­ных обрядах тан­цы и затем музы­ка зани­ма­ли гораздо более вид­ное место, чем пение. В боль­шом тор­же­ст­вен­ном шест­вии, кото­рым начи­на­лись рим­ские побед­ные празд­не­ства, глав­ную роль после изо­бра­же­ний богов и после бой­цов игра­ли тан­цов­щи­ки, серь­ез­ные и весе­лые: пер­вые дели­лись на три груп­пы — на взрос­лых муж­чин, юно­шей и маль­чи­ков; все они были оде­ты в крас­ные пла­тья с мед­ны­ми поя­са­ми и име­ли при себе мечи и коро­тень­кие копья, а взрос­лые сверх того были в шле­мах и вооб­ще в пол­ном воору­же­нии; вто­рые дели­лись на две груп­пы — на «овец», оде­тых в овчин­ные шубы и пест­рые пла­щи, и на «коз­лов», голых до поя­са и заку­тан­ных в козьи меха. «Ска­ку­ны» были едва ли не самым древним и самым свя­щен­ным из всех рели­ги­оз­ных братств, и без пля­су­нов (lu­dii, lu­dio­nes) не мог­ло обой­тись ника­кое пуб­лич­ное шест­вие и в осо­бен­но­сти ника­кое погре­бе­ние, вслед­ст­вие чего тан­цы уже в ста­ри­ну были очень обык­но­вен­ным ремеслом. Но там, где появ­ля­ют­ся пля­су­ны, необ­хо­ди­мо появ­ля­ют­ся и музы­кан­ты или — что в древ­но­сти было одно и то же — флей­ти­сты. И без этих послед­них не мог­ли обой­тись ни жерт­во­при­но­ше­ние, ни свадь­ба, ни погре­бе­ние, и рядом с очень древним пуб­лич­ным брат­ст­вом ска­ку­нов суще­ст­во­ва­ла так­же древ­няя, хотя по ран­гу и гораздо менее важ­ная, кол­ле­гия флей­ти­стов (col­le­gium ti­bi­ci­num); что это были насто­я­щие стран­ст­ву­ю­щие музы­кан­ты, вид­но из того, что напе­ре­кор стро­гой рим­ской поли­ции они сохра­ни­ли за собой древ­нюю при­ви­ле­гию бро­дить в день сво­его годо­во­го празд­ни­ка по ули­цам, надев­ши на себя мас­ки и напив­шись допья­на. Таким обра­зом, пляс­ка была почет­ным заня­ти­ем, музы­ка была заня­ти­ем хотя и под­чи­нен­ным, но необ­хо­ди­мым, отче­го для той и для дру­гой и были учреж­де­ны пуб­лич­ные брат­ства; но поэ­зия была заня­ти­ем более неже­ли слу­чай­ным и до извест­ной сте­пе­ни без­раз­лич­ным, все рав­но была ли она само­сто­я­тель­ной или слу­жи­ла акком­па­не­мен­том для прыж­ков пля­су­нов. Для рим­лян была самой древ­ней пес­ней та, кото­рую себе поют сами для себя листья в зеле­ном лес­ном уеди­не­нии.

Рели­ги­оз­ные гим­ны

Кто полу­чил свы­ше дар под­слу­ши­вать, что шеп­чет и напе­ва­ет в роще «бла­го­сло­вен­ный дух» (fau­nus от fa­ve­re), тот пере­да­ет слы­шан­ное людям в рит­ми­че­ски раз­ме­рен­ной речи (cas­men, позд­нее car­men от ca­ne­re). Этим про­ро­че­ским пес­но­пе­ни­ям одер­жи­мых богом муж­чин и жен­щин (va­tes) при­хо­дят­ся срод­ни и насто­я­щие маги­че­ские изре­че­ния — фор­му­лы заго­во­ра про­тив болез­ней и иных напа­стей — и закли­на­ния, посред­ст­вом кото­рых устра­ня­ют дождь, отво­дят мол­нию или пере­ма­ни­ва­ют посев с одно­го поля на дру­гое; раз­ни­ца толь­ко в том, что в этих послед­них издав­на появ­ля­ют­ся рядом с сло­вес­ны­ми фор­му­ла­ми и чисто вокаль­ные¹. В более точ­ном виде дошли до нас столь же древ­ние рели­ги­оз­ные жалоб­ные пес­ни, кото­рые пелись ска­ку­на­ми и дру­ги­ми жре­че­ски­ми брат­ства­ми и сопро­вож­да­лись тан­ца­ми; одна из них дошла до нас; с.187 это, по всей веро­ят­но­сти, сочи­нен­ная для пооче­ред­но­го пения пля­со­вая пес­ня Зем­ледель­че­ско­го брат­ства во сла­ву Мар­са. Она сто­ит того, чтобы мы при­ве­ли ее цели­ком:

	Enos, La­ses, iuva­te! Ne ve­lue rue, Man­nar, sins in­cur­re in pleo­res! Sa­tur fu, fe­re Mars! li­men sa­li! sta! ber­ber! Se­mu­nis al­ter­nei ad­vo­ca­pit conctos! Enos, Mar­mar, iuva­to! Tri­um­pe!2
К богам	Помо­ги­те нам, Лары! Марс, Марс, не допус­кай, чтобы смерть и гибель обру­ши­лись на мно­гих! Уто­ли свой голод, сви­ре­пый Марс!
К отдель­ным бра­тьям	Вско­чи на порог! стой! топ­чи его!
Ко всем бра­тьям	К сему­нам взы­вай­те вы преж­де, вы преж­де, вы потом, — ко всем!
К богу	Марс, Марс, помо­ги нам!
К отдель­ным бра­тьям	Ска­чи!

Латин­ский язык этой пес­ни и одно­род­ных с нею отрыв­ков салий­ских песен, слыв­ших еще у фило­ло­гов авгу­стов­ско­го вре­ме­ни за древ­ней­шие памят­ни­ки их род­но­го язы­ка, отно­сит­ся к латин­ско­му язы­ку «Две­на­дца­ти таб­лиц» почти так же, как язык Нибе­лун­гов к язы­ку Люте­ра, и как по язы­ку, так и по содер­жа­нию эти почтен­ные пес­но­пе­ния мож­но срав­нить с индий­ски­ми Веда­ми.

Хва­леб­ные и бран­ные пес­ни

Хва­леб­ные и бран­ные пес­ни при­над­ле­жат уже к более позд­ней эпо­хе. О том, что сати­ры были в боль­шом ходу в Лаци­у­ме еще в древ­ние вре­ме­на, мож­но было бы дога­дать­ся по харак­те­ру ита­лий­ско­го наро­да, если бы даже это не было поло­жи­тель­но дока­за­но поли­цей­ски­ми мера­ми, кото­рые при­ни­ма­лись про­тив сати­ри­ков в очень древ­нюю пору. Но более важ­ное зна­че­ние име­ли хва­леб­ные пес­ни. Когда нес­ли хоро­нить како­го-нибудь граж­да­ни­на, за его погре­баль­ны­ми носил­ка­ми шла одна из его род­ст­вен­ниц или при­я­тель­ниц и пела в честь его похо­рон­ную песнь (ne­nia) с акком­па­не­мен­том флей­ти­ста. Точ­но так же и за зва­ны­ми обеда­ми маль­чи­ки, сопро­вож­дав­шие по тогдаш­ним обы­ча­ям сво­их отцов повсюду и даже на пируш­ки, пели хва­леб­ные пес­ни пред­кам попе­ре­мен­но то с акком­па­не­мен­том флей­ты, то без акком­па­не­мен­та, толь­ко про­из­но­ся сло­ва (as­sa vo­ce ca­ne­re). Взрос­лые муж­чи­ны так­же пооче­ред­но пели за пируш­ка­ми, но это было более позд­ним обы­ча­ем, заим­ст­во­ван­ным, веро­ят­но, от гре­ков. Об этих пес­но­пе­ни­ях в честь пред­ков мы не име­ем более подроб­ных сведе­ний, но само собой разу­ме­ет­ся, что они состо­я­ли из опи­са­ний и рас­ска­зов и пото­му раз­ви­ва­ли из лири­че­ских эле­мен­тов поэ­зии и эпи­че­ские.

Мас­ка­рад­ные фар­сы

Дру­гие эле­мен­ты поэ­зии про­яв­ля­лись в несо­мнен­но очень древ­нем весе­лом с.188 тан­це, или «сату­ре»; это было нечто вро­де народ­но­го кар­на­ва­ла, кото­рый празд­но­вал­ся без сомне­ния еще до разде­ле­ния пле­мен. При этом, конеч­но, нико­гда не обхо­ди­лось без пения; но так как этим заба­вам пре­да­ва­лись пре­иму­ще­ст­вен­но на обще­ст­вен­ных празд­не­ствах и на свадь­бах и глав­ным обра­зом, конеч­но, с целью весе­ло про­ве­сти вре­мя, то лег­ко мог­ло слу­чить­ся, что тан­цов­щи­ки или целые груп­пы тан­цов­щи­ков сме­ши­ва­лись меж­ду собою и пение сопро­вож­да­лось чем-то вро­де сце­ни­че­ско­го дей­ст­вия, кото­рое есте­ствен­но отли­ча­лось шут­ли­во­стью и неред­ко даже раз­нуздан­ною весе­ло­стью. Таким путем из пере­мен­но­го пения двух пев­цов воз­ник­ли не толь­ко пес­ни, впо­след­ст­вии извест­ные под назва­ни­ем фес­цен­нин­ских, но и зачат­ки народ­ной комедии, кото­рые нашли для себя пре­крас­но при­спо­соб­лен­ную поч­ву бла­го­да­ря осо­бой чут­ко­сти италь­ян­цев к внеш­не­му и коми­че­ско­му впе­чат­ле­нию и бла­го­да­ря тому, что они любят жести­ку­ли­ро­вать и мас­ки­ро­вать­ся. От этих ста­рин­ных начат­ков рим­ско­го эпо­са и рим­ской дра­мы до нас ниче­го не дошло. Что пес­ни в честь пред­ков сохра­ни­лись путем пре­да­ний, само собой разу­ме­ет­ся и сверх того ясно дока­зы­ва­ет­ся тем, что их обык­но­вен­но пели дети; но от них уже не оста­лось ника­ких сле­дов во вре­ме­на Като­на Стар­ше­го. А комедии — если их мож­но назы­вать этим име­нем — обык­но­вен­но импро­ви­зи­ро­ва­лись и в ту пору и еще дол­го после того. Таким обра­зом, от этой народ­ной поэ­зии и от этой народ­ной мело­дии ничто не мог­ло перей­ти к потом­ству кро­ме раз­ме­ра, музы­каль­но­го и хоро­во­го акком­па­не­мен­та и, быть может, так­же и масок.

Сти­хотвор­ный раз­мер

В древ­ние вре­ме­на едва ли суще­ст­во­ва­ло у лати­нов то, что мы назы­ваем сти­хотвор­ным раз­ме­ром; жалоб­ные пес­ни Арваль­ско­го брат­ства едва ли под­чи­ня­лись какой-нибудь неиз­мен­но уста­нов­лен­ной мет­ри­че­ской систе­ме и, как кажет­ся, были ско­рей похо­жи на ожив­лен­ный речи­та­тив. Но в более позд­нюю пору мы нахо­дим так назы­вае­мый сатур­ний­ский³, или фав­нов­ский, древ­ней­ший раз­мер, кото­рый не был изве­стен гре­кам и воз­ник, веро­ят­но, в одно вре­мя с древ­ней­ши­ми про­из­веде­ни­я­ми латин­ской народ­ной поэ­зии. О нем мож­но соста­вить себе неко­то­рое поня­тие по сле­дую­ще­му сти­хотво­ре­нию, хотя оно и при­над­ле­жит к гораздо более позд­ней эпо­хе:

Quod ré suá di­feídens — áspe­ré af­leícta. Pa­réns ti­méns heic vóvit — vóto hóc solúto De͡cumá factá po­loúcta — leíbe­reís lu­bén­tes Donú danúnt Hér­co͡lei — máxsu­mé ͜mé­re͡to Semól te ͡oránt se vóti — créb­ro cón ͜dém­nes

с.189	Что из стра­ха напа­сти и в горь­ком поло­же­нии Забот­ли­во пообе­щал пра­ро­ди­тель, дав­ший обет При­не­сти в жерт­ву и в уго­ще­ние деся­тую часть,
	то охот­но при­но­сят дети
	В дар Гер­ку­ле­су высо­ко­до­стой­но­му; Они так­же тебя про­сят часто вни­мать их моль­бам.

И хва­леб­ные и шут­ли­вые пес­ни, как кажет­ся, пелись одним и тем же сатур­ний­ским раз­ме­ром, конеч­но под зву­ки флей­ты и, веро­ят­но, так, что цезу­ра была силь­но наме­че­на в каж­дой стро­ке, а при пере­мен­ном пении вто­рой певец под­хва­ты­вал и допе­вал стих. Этот сатур­ний­ский раз­мер, как и все дру­гие, встре­чаю­щи­е­ся в рим­ской и гре­че­ской древ­но­сти, при­над­ле­жит к раз­ряду коли­че­ст­вен­ных; но из всех антич­ных сти­хотвор­ных раз­ме­ров он был наи­ме­нее раз­ви­тым, так как поми­мо мно­гих дру­гих воль­но­стей он доз­во­лял себе про­пуск корот­ких сло­гов в самом обшир­ном раз­ме­ре; сверх того, он и по сво­ей кон­струк­ции был самым несо­вер­шен­ным, так как из про­ти­во­по­став­лен­ных одни дру­гим полу­ст­рок ямбов и тро­хе­ев едва ли мог раз­вить­ся рит­ми­че­ский раз­мер, год­ный для выс­ших поэ­ти­че­ских про­из­веде­ний.

Мело­дии

Бес­след­но исчез­ли и основ­ные эле­мен­ты народ­ной музы­ки и хоро­во­го пения, кото­рые, веро­ят­но, так­же при­ня­ли в ту пору в Лаци­у­ме опре­де­лен­ную фор­му; до нас дошли сведе­ния толь­ко о том, что латин­ская флей­та была коро­тень­ким и тонень­ким музы­каль­ным инстру­мен­том, в кото­ром было толь­ко четы­ре отвер­стия и кото­рый изготов­лял­ся, как дока­зы­ва­ет и его назва­ние, из лег­ких бед­рен­ных костей живот­ных.

Мас­ки

Мы не в состо­я­нии поло­жи­тель­но дока­зать, что к про­дук­там древ­ней­ше­го латин­ско­го искус­ства при­над­ле­жат так­же мас­ки, под кото­ры­ми впо­след­ст­вии неиз­мен­но появ­ля­лись типич­ные лич­но­сти латин­ской народ­ной комедии, или так назы­вае­мых ател­лан: Макк — арле­кин, Бук­ко — обжо­ра, Пап­пус — доб­рый папа­ша — и муд­рый Дос­сенн (кото­рых так ост­ро­ум­но и так мет­ко срав­ни­ва­ли с обо­и­ми слу­га­ми — Пан­та­ло­ном и Док­то­ром, появив­ши­ми­ся в италь­ян­ской комедии Пуль­чи­нел­лы); но если мы при­мем в сооб­ра­же­ние, что употреб­ле­ние масок на нацио­наль­ной сцене в Лаци­у­ме отно­сит­ся к неза­па­мят­ной древ­но­сти, меж­ду тем как оно было усво­е­но гре­че­ской сце­ной в Риме лишь через сто лет после ее осно­ва­ния, что ател­лан­ские мас­ки были бес­спор­но ита­лий­ско­го про­ис­хож­де­ния и, нако­нец, что едва ли мог­ли бы воз­ник­нуть и испол­нять­ся на сцене импро­ви­зи­ро­ван­ные пье­сы без неиз­мен­ных масок, раз навсе­гда ука­зы­ваю­щих акте­ру, како­ва его роль в пье­се, то мы долж­ны будем отне­сти неиз­мен­ные мас­ки к зачат­кам рим­ских дра­ма­ти­че­ских пред­став­ле­ний или, ско­рее, счи­тать их имен­но за такие зачат­ки.

Древ­ней­шее эллин­ское вли­я­ние

Если до нас дошли такие скуд­ные сведе­ния о древ­ней­шей циви­ли­за­ции Лаци­у­ма и об его искус­ствах, то понят­но, что мы име­ем еще более скуд­ные сведе­ния о пер­во­на­чаль­ных сти­му­лах, полу­чен­ных рим­ля­на­ми извне. Сюда, конеч­но, мож­но отне­сти в извест­ном смыс­ле зна­ние ино­стран­ных язы­ков и в осо­бен­но­сти гре­че­ско­го, с кото­рым лати­ны, конеч­но, не были вооб­ще зна­ко­мы (как это уже вид­но из учреж­де­ния осо­бой кол­ле­гии для объ­яс­не­ния про­ри­ца­ний Сивил­лы), но на кото­ром неред­ко уме­ли объ­яс­нять­ся тор­гов­цы; то же мож­но ска­зать и о тес­но свя­зан­ном со зна­ни­ем гре­че­ско­го язы­ка уме­нье читать и писать. Впро­чем, про­све­ще­ние антич­но­го мира не было осно­ва­но на изу­че­нии ино­стран­ных язы­ков или эле­мен­тар­ных тех­ни­че­ских навы­ках; для раз­ви­тия Лаци­у­ма име­ли более важ­ное зна­че­ние те худо­же­ст­вен­ные эле­мен­ты, кото­рые он уже в самую ран­нюю пору заим­ст­во­вал от элли­нов. Толь­ко с.190 одни элли­ны, но не фини­кий­цы и не этрус­ки, име­ли в этом отно­ше­нии вли­я­ние на ита­ли­ков; у этих послед­них мы вовсе не нахо­дим таких сле­дов худо­же­ст­вен­но­го вли­я­ния, кото­рые ука­зы­ва­ли бы на Кар­фа­ген или на Цере, и вооб­ще мы долж­ны отне­сти циви­ли­за­цию фини­кий­цев и этрус­ков к чис­лу тех ублюд­ков, кото­рые бес­плод­ны в сво­ем раз­ви­тии⁴. Но гре­че­ское вли­я­ние не оста­лось бес­плод­ным. Гре­че­ская семи­ст­рун­ная лира (стру­ны — fi­des от σφί­δη) — киш­ка; так­же bar­bi­tus — βάρ­βι­τος) не была, как флей­та, тузем­ным про­дук­том в Лаци­у­ме и все­гда счи­та­лась там чуже­зем­ным инстру­мен­том; а о том, с каких древ­них вре­мен она была там осво­е­на, свиде­тель­ст­ву­ют частью вар­вар­ское иска­же­ние ее гре­че­ско­го назва­ния, частью ее употреб­ле­ние даже при совер­ше­нии свя­щен­ных обрядов