Частная и общественная жизнь греков.

с.555

Гре­че­ское искус­ство.

1. Архео­ло­ги­че­ские откры­тия в Гре­ции.

Лет 50 тому назад широ­кая пуб­ли­ка и лите­ра­ту­ра неред­ко отно­си­лись к архео­ло­гу, как к лицу коми­че­ско­му, забав­ля­ю­ще­му обще­ство сво­им диким и неле­пым вздо­ром. Это было то вре­мя, когда Эдмунд Абу¹ вывел в сво­ем романе «Гор­ный король» («Le roi des Mon­tag­nes») на сце­ну крот­ко­го Меринэ, фран­цуз­ско­го архео­ло­га, чле­на несколь­ких уче­ных обществ. Архео­лог оста­нав­ли­ва­ет­ся перед «слу­чай­но сто­я­щим у доро­ги неболь­шим памят­ни­ком из рако­ви­сто­го извест­ня­ка, выши­ною в 35 сан­ти­мет­ров и тол­щи­ною в 22»; несчаст­ный напря­га­ет свой ум, раз­би­рая нико­гда не издан­ную над­пись, кото­рая была пре­вос­ход­ным обра­зом начер­че­на с.556 зна­ка­ми эпо­хи рас­цве­та. «Если мне удаст­ся разъ­яс­нить эту над­пись», гово­рит уче­ный моло­дой чело­век, «моя судь­ба будет реше­на. Я сде­ла­юсь чле­ном ака­де­мии сло­вес­ных наук и архео­ло­гии Пон­то­де­ме­ра². Но реше­ние зада­чи труд­но и тре­бу­ет мно­го вре­ме­ни. Древ­ность рев­ни­во охра­ня­ет свои тай­ны. Мне кажет­ся, что я напал на памят­ник, отно­ся­щий­ся к Элев­син­ским мисте­ри­ям. В этом слу­чае, может быть, при­дет­ся искать два тол­ко­ва­ния: одно — про­стое, или демо­ти­че­ское, дру­гое — свя­щен­ное, или иера­ти­че­ское. Мне хоте­лось, чтобы вы выска­за­ли свое мне­ние». — «Мое мне­ние», отве­чал я, «мне­ние невеж­ды. Мне кажет­ся, что вы про­сто откры­ли погра­нич­ный камень, мно­же­ство кото­рых мож­но встре­тить вдоль доро­ги, и что над­пись, при­чи­нив­шая вам столь­ко огор­че­ния, может быть пере­веде­на, без вся­ких затруд­не­ний, так: Ста­дий 22, 1851 года».

На теат­раль­ных под­мост­ках архео­лог изо­бра­жал­ся не более мило­сти­во, чем в рома­нах. В одной комедии Лаби­ша³ архео­ло­гия была выстав­ле­на в лице ака­де­ми­ка из горо­да Этам­па, кото­рый чуял рим­ский дух на рас­сто­я­нии ста шагов и был спо­со­бен най­ти под обык­но­вен­ной гру­шей длин­ный щит, scu­tum, меч цен­ту­ри­о­на, gla­dium, — вещь чрез­вы­чай­но ред­кую, золотые салат­ни­ки, поме­чен­ные бук­ва­ми F. C., — Fa­bius Cuncta­tor, вплоть до слез­ни­цы эпо­хи упад­ка, кото­рая слиш­ком хоро­шо была извест­на, чтобы сто­и­ло на ней оста­нав­ли­вать­ся. Мож­но при­ве­сти мно­го при­ме­ров того, как обще­ство пони­ма­ло тогда архео­ло­гию. Для неко­то­рых людей архео­ло­гия была глав­ным обра­зом сло­вом, труд­ным для напи­са­ния.

С тех пор мно­гое изме­ни­лось. Нас пере­ста­ли инте­ре­со­вать преж­ние длин­ные, хотя бле­стя­щие, но поверх­ност­ные обзо­ры, ора­тор­ские повест­во­ва­ния, общие тео­рии и отвле­чен­ные сооб­ра­же­ния. Мы, в наш век вели­ких науч­ных откры­тий, при­об­ре­ли мало-пома­лу вкус к с.557 точ­ным науч­ным при­е­мам и выра­ботан­ным мето­дам иссле­до­ва­ний; мы поня­ли, что изыс­ка­ния, под­вер­гав­ши­е­ся насмеш­кам, уве­ли­чи­ва­ют исто­ри­че­ские позна­ния новы­ми сведе­ни­я­ми; что нау­ки это­го рода нель­зя счи­тать мерт­вы­ми и бес­по­лез­ны­ми, так как они дают нам доступ к тому, что в мире явля­ет­ся, может быть, самым живым, т. е. к сокро­вен­ным чув­ствам, к обыч­ным фор­мам мыш­ле­ния исчез­нув­ших наро­дов. Мы убеди­лись, что архео­ло­гия не явля­ет­ся исклю­чи­тель­но нау­кой о раз­би­тых череп­ках, но что это позна­ние пред­ме­тов и памят­ни­ков древ­но­сти поз­во­ля­ет нам озна­ко­мить­ся с одним из про­яв­ле­ний харак­те­ра цело­го наро­да, и, пожа­луй, самым инте­рес­ным, так как оно каса­ет­ся его мыс­лей и нра­вов.

Когда в 1830 году Отф­рид Мюл­лер⁴ в пер­вый раз точ­но пере­чис­лил все заво­е­ва­ния архео­ло­гии, исто­рия древ­не­го искус­ства пред­став­ля­лась еще очень туман­ной. Нет сомне­ний, что еще в кон­це XVIII века Вин­кель­ман⁵ поло­жил нача­ло мето­дам архео­ло­ги­че­ских заня­тий в сво­ей «Исто­рии искус­ства у древ­них», вышед­шей в свет в 1764 году. Конеч­но, целый ряд уди­ви­тель­ных под­лин­ных памят­ни­ков дал уже воз­мож­ность озна­ко­мить­ся с пред­став­ле­ни­ем гре­ков о кра­со­те, как она пони­ма­лась и вопло­ща­лась в Афи­нах. Мра­мор­ные груп­пы Пар­фе­но­на, уступ­лен­ные в 1816 году Бри­тан­ско­му музею лор­дом Эль­д­жи­ном, фигу­ры Эгин­ских фрон­то­нов, послу­жив­шие в 1820 году осно­вой Мюн­хен­ско­го музея, фри­зы хра­ма Апол­ло­на в Фига­лии, кото­ры­ми так­же обо­га­тил­ся Бри­тан­ский музей, — все эти памят­ни­ки уже посвя­ти­ли уче­ных и худож­ни­ков во все чуде­са до тех пор почти неиз­вест­но­го искус­ства.

Но наряду с эти­ми бле­стя­щи­ми образ­чи­ка­ми, бро­саю­щи­ми вне­зап­ный свет на покры­тый мра­ком неиз­вест­но­сти древ­ний мир, сколь­ко еще было тем­ных углов, с.558 куда взор едва про­ни­кал! Если музеи Неа­по­ля, Фло­рен­ции и Рима были пол­ны образ­ца­ми древ­не­го искус­ства, то эти про­из­веде­ния, раз­ной цен­но­сти и часто изуро­до­ван­ные неудач­ной рестав­ра­ци­ей, мог­ли дать толь­ко при­бли­зи­тель­ное поня­тие о нем. Кро­ме того, мно­гие из этих ста­туй явля­лись лишь посред­ст­вен­ны­ми копи­я­ми, кото­рые выхо­ди­ли мас­са­ми из гре­че­ских мастер­ских эпо­хи упад­ка для укра­ше­ния и запол­не­ния импе­ра­тор­ских двор­цов и домов бога­тых рим­лян. Хотя мы тогда уже научи­лись ценить стиль Фидия или Пра­к­си­те­ля⁶, но все же пер­вые шаги архео­ло­ги­че­ско­го искус­ства, мед­лен­ный и труд­ный пере­ход от услов­ной при­нуж­ден­но­сти пер­во­быт­ной скульп­ту­ры к вели­ко­ле­пию и совер­шен­ству клас­си­ков — все это за неиме­ни­ем памят­ни­ков оста­ва­лось мерт­вой бук­вой. Бла­го­да­ря изу­че­нию хра­мов Песту­ма в Ита­лии, Сели­нун­та и Агри­ген­та в Сици­лии и памят­ни­ков афин­ско­го акро­по­ля, осно­вы гре­че­ской архи­тек­ту­ры более или менее были тогда уже уста­нов­ле­ны. Но кто подо­зре­вал о суще­ст­во­ва­нии древ­ней живо­пи­си? Кому при­хо­ди­ло в голо­ву искать в укра­шен­ных фигу­ра­ми гли­ня­ных вазах, кото­рые так дол­го и упор­но назы­ва­ли этрус­ски­ми ваза­ми, более или менее сво­бод­ное под­ра­жа­ние древним кар­ти­нам? Кто думал о том, чтобы уло­вить в этих рисун­ках, сохра­нив­ших­ся на вазах, хоть сла­бый, но живой отблеск искус­ства Полиг­нота и Апел­ле­са?⁷

Со вре­ме­ни Отф­рида Мюл­ле­ра про­шло мно­го лет, но и он сам счел бы теперь, что его труд при­хо­дит­ся начи­нать сна­ча­ла. Все евро­пей­ские наро­ды в поры­ве бла­го­род­но­го и пло­до­твор­но­го сорев­но­ва­ния оспа­ри­ва­ют друг у дру­га честь извле­че­ния на свет оскол­ков древ­не­го мира. Англия и Фран­ция, Гер­ма­ния и Австрия, Гре­ция и Ита­лия, даже Аме­ри­ка пожерт­во­ва­ли зна­чи­тель­ные сум­мы для под­дер­жа­ния этой бес­кров­ной вой­ны, где победа, как и везде, оста­ет­ся за самым настой­чи­вым, самым счаст­ли­вым, самым бога­тым.

с.559 С одной сто­ро­ны, мы видим Шли­ма­на⁸, кото­ро­го страсть к Гоме­ру вле­чет на места, пол­ные вос­по­ми­на­ний о Тро­ян­ской войне; заступ сме­ло­го иссле­до­ва­те­ля откры­ва­ет нам сокро­ви­ща микен­ско­го акро­по­ля, с его пол­ны­ми золота и дра­го­цен­но­стей гроб­ни­ца­ми, в кото­рых поко­ят­ся доб­лест­ные герои⁹. С дру­гой сто­ро­ны, Делос, свя­щен­ный ост­ров Апол­ло­на, одно из самых древ­них и самых чти­мых свя­ти­лищ Гре­ции, дал нам после деся­ти­лет­них изыс­ка­ний более 1500 над­пи­сей и целый ряд образ­цов арха­и­че­ской скульп­ту­ры¹⁰. Рас­коп­ки Олим­пии откры­ва­ют перед наши­ми гла­за­ми фигу­ры, кото­ры­ми скуль­п­то­ры V века укра­ша­ли фрон­то­ны и мето­пы¹¹ хра­ма Зев­са; глав­ным обра­зом, они дали нам пре­крас­ную груп­пу Гер­ме­са и Дио­ни­са — под­лин­ное про­из­веде­ние Пра­к­си­те­ля, в кото­ром во всем блес­ке про­яв­ля­ет­ся уди­ви­тель­ное искус­ство афин­ско­го худож­ни­ка¹².

Древ­ний тиринф­ский акро­поль, иссле­до­ван­ный Шли­ма­ном, вос­ста­но­вил нам дво­рец древ­ней­шей эпо­хи Гре­ции. Из ска­лы афин­ско­го акро­по­ля слу­чай помог извлечь (в 1882 году) целый ряд ста­туй, погре­бен­ных в тече­ние мно­гих веков у под­но­жья Пар­фе­но­на и пред­став­ших перед нами во всем блес­ке сохра­нив­ших­ся кра­сок, в оба­я­нии пре­ле­сти пер­во­быт­но­го твор­че­ства. Рас­коп­ки, кото­рые фран­цуз­ская шко­ла про­из­во­дит в насто­я­щее вре­мя в Дель­фах, с каж­дым днем откры­ва­ют мно­же­ство с.560 памят­ни­ков, дра­го­цен­ных для изу­че­ния эллин­ских архи­тек­ту­ры, скульп­ту­ры и даже музы­ки¹³.

Малая Азия так­же откры­ва­ет перед нами свои сокро­ви­ща. В то вре­мя, как рас­коп­ки могиль­ных кур­га­нов Гис­сар­лы­ка воз­рож­да­ют перед нами раз­ва­ли­ны Трои, наход­ки Нью­то­на в хра­ме Апол­ло­на Диди­мий­ско­го (1858 г.) обна­ру­жи­ва­ют колос­саль­ные ста­туи, кото­рые укра­ша­ли свя­щен­ные аллеи Бран­хидов¹⁴. Бла­го­да­ря милет­ским рас­коп­кам (1871—73 гг.) Лувр полу­ча­ет части свя­ти­ли­ща Апол­ло­на. Бри­тан­ский музей обо­га­ща­ет­ся кус­ка­ми ста­туй Арте­ми­ды Эфес­ской и Афро­ди­ты Книд­ской. Мав­зо­лей, най­ден­ный Нью­то­ном в Гис­сар­лы­ке (1856 г.), дает нам воз­мож­ность озна­ко­мить­ся с атти­че­ским сти­лем IV века и как бы про­ник­нуть в один из тех неболь­ших ази­ат­ских дво­ров, пред­став­ляв­ших собой насто­я­щие арти­сти­че­ские коло­нии Гре­ции, где пыш­ным цве­том рас­цве­ли искус­ства и циви­ли­за­ция Элла­ды. Фел­ло­ус (Fel­lows) вывез из живо­пис­ной Ликии для Бри­тан­ско­го музея любо­пыт­ные памят­ни­ки Акро­по­ля в Ксан­фе; при­бли­зи­тель­но через пол­сто­ле­тия австрий­ская экс­пе­ди­ция про­из­ве­ла там новые рас­коп­ки, кото­рые обо­га­ти­ли Вен­ский музей фри­зом Гель-Баши (1882 г.). Нако­нец, немец­кие рас­коп­ки в Пер­гам­ском акро­по­ле¹⁵, мож­но ска­зать, совер­шен­но обно­ви­ли исто­рию гре­че­ско­го искус­ства II века и извлек­ли на свет про­из­веде­ния всех скуль­п­то­ров, кото­рые состав­ля­ли сви­ту Атта­лидов¹⁶ и кото­рые при­да­ва­ли мно­го блес­ка это­му уче­но­му, арти­сти­че­ско­му и про­све­щен­но­му дво­ру.

Но как буд­то бы для того, чтобы дать нам воз­мож­ность, несмот­ря на столь­ко откры­тий, еще более оце­нить сво­бод­ное раз­но­об­ра­зие в уди­ви­тель­ном раз­ви­тии с.561 гре­че­ско­го искус­ства, из мра­ка нек­ро­по­лей Тана­г­ры и Мири­ны¹⁷ выхо­дит новая Гре­ция. Это уже не та несколь­ко важ­ная и суро­вая Гре­ция, кото­рая люби­ла изо­бра­жать сво­их геро­ев и богов, а Гре­ция, кото­рая весе­лит­ся и сме­ет­ся и кото­рая, сни­зой­дя с высо­ких вер­шин иде­а­ла до про­стоты зем­ной жиз­ни, вме­сто вели­че­ст­вен­но­го бла­го­род­ства геро­и­че­ских про­из­веде­ний со сво­бод­ной заду­шев­но­стью зани­ма­ет­ся жан­ро­вы­ми сюже­та­ми. Заступ рабо­че­го про­будил от сна в моги­лах Малой Азии целый мирок изящ­ных и кокет­ли­вых ста­ту­эток знат­ных и про­стых дам древ­но­сти со вздер­ну­ты­ми носа­ми, с вычур­ной и каприз­ной при­чес­кой; эти ста­ту­эт­ки по сво­ей любез­ной непри­нуж­ден­но­сти и совер­шен­но совре­мен­но­му виду напо­ми­на­ют ско­рее пре­лест­ные фан­та­зии фран­цу­зов XVIII века, чем эллин­ские про­из­веде­ния IV века.

(Diehl. Ex­cur­sions ar­chéo­lo­gi­ques en Grè­ce. Введе­ние).

2. Одна из рас­ко­пок в Гре­ции (на ост­ро­ве Дело­се).

В одно пре­крас­ное утро 1876 г. меня вызвал к себе г. Дюмон, дирек­тор фран­цуз­ской шко­лы в Афи­нах, и обра­тил­ся ко мне с вопро­сом, не желал ли бы я про­из­ве­сти рас­коп­ки. Я при­нял это пред­ло­же­ние без малей­ше­го коле­ба­ния. 1328 фран­ков 25 сан­ти­мов (око­ло 505 руб.) — вот вся та сум­ма, кото­рая была пред­на­зна­че­на на рас­коп­ки ост­ро­ва Дело­са. Но Дюмон не был из тех людей, кото­рые любят толь­ко помеч­тать о вели­ких вещах. Ему каза­лось луч­ше полу­чить день­ги путем успеш­ной поста­нов­ки пред­при­я­тия, чем выпра­ши­вать их обе­ща­ни­я­ми.

Сама исто­рия ост­ро­ва ясно ука­зы­ва­ла нам про­грам­му наших изыс­ка­ний. Преж­де все­го надо было най­ти и отко­пать храм Апол­ло­на, иссле­до­вать его и опре­де­лить его окруж­ность. Затем сле­до­ва­ло перей­ти к тор­го­вым с.562 поме­ще­ни­ям, так как эти два пунк­та были сре­дото­чи­ем антич­ной жиз­ни: храм и рынок долж­ны были сопри­ка­сать­ся, пото­му что ярмар­ки рас­цве­ли под сенью свя­ти­ли­ща, а храм обо­га­тил­ся от при­но­ше­ний, жерт­ву­е­мых тор­гов­ца­ми. При­зна­ки тор­го­вой дея­тель­но­сти и бла­го­че­стия древ­них гре­ков бро­са­лись в гла­за уже на поверх­но­сти поч­вы: пло­ти­на, набе­реж­ная, бас­сей­ны, гра­нит­ные стол­бы мага­зи­нов, мра­мор­ные колон­ны хра­мов и пор­ти­ков, под­но­жия ста­туй; а най­ден­ные в раз­ных местах над­пи­си гово­ри­ли еще более ясным язы­ком.

Но это не все. У гре­ков, жив­ших на этом ост­ро­ве, был в употреб­ле­нии не толь­ко культ Апол­ло­на, а пото­му необ­хо­ди­мо было отыс­кать и дру­гие хра­мы. Ино­стран­цы, при­но­ся сво­их богов, воз­во­ди­ли для них свя­ти­ли­ща; узкая терра­са дли­ною в 100 мет­ров, рас­по­ло­жен­ная на склоне Кинф­ско­го хол­ма, была запол­не­на раз­ва­ли­на­ми хра­мов, при­пи­сы­вав­ших­ся Сера­пи­су, Изи­де, Ану­би­су, Гар­по­кра­ту и Афро­ди­те, богине сирий­ской. Остат­ки архи­тек­тур­ных про­из­веде­ний на бере­гу свя­щен­но­го озе­ра свиде­тель­ст­во­ва­ли о суще­ст­во­ва­нии дру­гих памят­ни­ков. На склоне хол­ма воз­вы­ша­лись мас­сив­ные сте­ны теат­ров; раз­ва­ли­ны на рав­нине озна­ча­ли место­по­ло­же­ние антич­ной гим­на­зии. Затем по всей поверх­но­сти ост­ро­ва то в оди­ноч­ку, то груп­па­ми были рас­сы­па­ны древ­ние жили­ща; хотя сте­ны и были напо­ло­ви­ну раз­ру­ше­ны, одна­ко выши­на их дости­га­ла ино­гда от трех до четы­рех мет­ров. Таким обра­зом, перед нами пред­стал в самых раз­но­об­раз­ных видах мало до тех пор изу­чен­ный гре­че­ский дом. Пла­ны дома и внут­рен­нее рас­по­ло­же­ние его, живо­пис­ные и моза­ич­ные укра­ше­ния гре­че­ских жилищ, почти неиз­вест­ные до того вре­ме­ни, сде­ла­лись теперь доступ­ны изу­че­нию.

Было бы бес­по­лез­ным пре­уве­ли­че­ни­ем ска­зать, что выпол­не­ние этой про­грам­мы не встре­ча­ло ника­ких пре­пят­ст­вий и что едва сто­и­ло нагнуть­ся, чтобы най­ти все нуж­ное. Преж­де все­го, труд­но было иметь жилье на этом ост­ро­ве, так как он был необи­та­ем в тече­ние цело­го года, за исклю­че­ни­ем вре­ме­ни посе­ва и жат­вы, когда пас­ту­хи и зем­ледель­цы ищут толь­ко вре­мен­но­го убе­жи­ща в жал­ких, с.563 гряз­ных, почти не защи­щаю­щих от вет­ра хижи­нах. Если бы мы пред­виде­ли напе­ред, что нам при­дет­ся про­быть здесь так дол­го, то, веро­ят­но, с само­го же нача­ла выстро­и­ли бы себе дом и, быть может, даже заве­ли бы посе­вы; но мы все­гда чув­ст­во­ва­ли себя как бы на отле­те и берег­ли наши столь скром­ные сред­ства для луч­ше­го при­ме­не­ния. Кро­ме того, в наше рас­по­ря­же­ние было пре­до­став­ле­но до появ­ле­ния бли­жай­шей эпиде­мии зда­ние лаза­ре­та на сосед­нем ост­ро­ве Ринее.

Неко­то­рое затруд­не­ние пред­став­лял так­же и вопрос о про­пи­та­нии. Ни на Дело­се, ни на Ринее не было ниче­го. У меня был сосед на Ринее, некто Бази­лис, но он не все­гда был рас­по­ло­жен про­да­вать про­дук­ты даже за хоро­шую цену. Одна­жды он не согла­сил­ся про­дать мне кури­цу под пред­ло­гом, что она нес­ла яйца. Тогда я попро­сил его про­дать яйца. «Но ведь из яиц выхо­дят куры», ска­зал он и захлоп­нул дверь. При­хо­ди­лось питать­ся кон­сер­ва­ми. Хлеб и све­жие про­дук­ты мы полу­ча­ли из бли­жай­ше­го горо­да Мико­на. Все это было бы пре­крас­но, если бы не нуж­но было пере­ез­жать на лод­ке по морю, кото­рое не все­гда поз­во­ля­ло нам воз­об­нов­лять наши при­па­сы. Мно­го раз при­хо­ди­лось есть заплес­не­ве­лый хлеб или выпра­ши­вать его у рабо­чих и мат­ро­сов. Я с бла­го­дар­но­стью вспо­ми­наю об одном биф­штек­се, кото­рый пред­ло­жил мне коман­дир фран­цуз­ско­го кораб­ля le Sa­né, и о несколь­ких бутыл­ках вина, кото­рые адми­рал рус­ско­го флота Кре­мер велел, без наше­го ведо­ма, поло­жить на дно нашей лод­ки. Мы были не менее чув­ст­ви­тель­ны и к нрав­ст­вен­ным удо­воль­ст­ви­ям, кото­рые испы­ты­ва­ли, видя фла­ги наших нацио­наль­ных цве­тов, полу­чая ново­сти, раз­го­ва­ри­вая на род­ном язы­ке и при­хо­дя хотя бы на мгно­ве­ние в сопри­ка­са­ние с оте­че­ст­вом и куль­тур­ным миром.

Хотя мы все вре­мя работа­ли летом, кли­мат на ост­ро­ве был уме­рен­ный. Этим мы обя­за­ны были север­ным вет­рам, дую­щим там бес­пре­рыв­но с кон­ца июня до нача­ла сен­тяб­ря. За исклю­че­ни­ем несколь­ких без­вет­рен­ных дней, в самом деле чрез­вы­чай­но с.564 мучи­тель­ных, мы стра­да­ли от жары мень­ше, чем в иные дни во Фран­ции. Мы мог­ли бы толь­ко вос­хва­лять ветер, если бы он, осве­жая воздух, не поды­мал бур­ное вол­не­ние и про­тив­ные тече­ния. Нам посто­ян­но при­хо­ди­лось пере­плы­вать море: утром, когда мы еха­ли на работу, и вече­ром, воз­вра­ща­ясь домой или отправ­ля­ясь то за про­ви­зи­ей, то для най­ма рабо­чих; при этом при­хо­ди­лось поль­зо­вать­ся нашей утлой лод­чон­кой. Вол­ны брыз­га­ли нам в лицо, захле­сты­ва­ли в лод­ку воду, кото­рую мы с трудом успе­ва­ли вычер­пать, и про­ма­чи­ва­ли нас до костей. Раз в откры­том море вол­ны вырва­ли у меня руль; дру­гой раз ветер сло­мал мач­ту, выбро­сил нас на голую ска­лу, едва не раз­бив вдре­без­ги.

В Миконе, кро­ме све­жих при­па­сов, мы полу­ча­ли всех наших рабо­чих. Несмот­ря на дур­ную сла­ву людей свар­ли­вых, кото­рою жите­ли Мико­на поль­зо­ва­лись в древ­но­сти и кото­рая оста­лась за ними до сих пор, они про­яв­ля­ли покор­ность и даже пре­дан­ность. За исклю­че­ни­ем одной попыт­ки к стач­ке, сей­час же подав­лен­ной, работы в тече­ние пяти лет про­те­ка­ли мир­но и без повы­ше­ния зара­бот­ной пла­ты.

Над­смотр­щи­ки, кото­рых, по гре­че­ско­му зако­ну, обя­за­ны иметь все про­из­во­дя­щие рас­коп­ки, не все­гда были про­све­щен­ны­ми и любез­ны­ми людь­ми. Эти поис­ти­не все­мо­гу­щие лица, испол­няя на рас­коп­ках роль поли­ции и кон­тро­ли­руя веде­ние работ, мог­ли в любой момент оста­но­вить их. Меж­ду тем, эта обя­зан­ность была воз­ло­же­на на одно­го мат­ро­са, не имев­ше­го заня­тий, но нахо­див­ше­го­ся в род­стве с каким-то мини­ст­ром. Этот чело­век преж­де зани­мал место греб­ца на каком-то каи­ке, а пото­му име­но­вал себя капи­та­ном; он был чело­ве­ком гру­бым, все­це­ло пре­ис­пол­нен­ным созна­ния сво­его досто­ин­ства, и едва умел читать. Я осво­бо­дил­ся от него без осо­бо­го труда после пер­во­го же скан­да­ла, так как министр в это вре­мя сме­нил­ся. Тогда меня награ­ди­ли дру­гим началь­ни­ком, кото­рый во всех отно­ше­ни­ях был пол­ною про­ти­во­по­лож­но­стью пер­во­му, так как отли­чал­ся мяг­ко­стью, покор­но­стью, с.565 ужив­чи­во­стью и любез­но­стью. Дело с ним вести было не толь­ко лег­ко, но и при­ят­но; к несча­стью, он забо­лел лихо­рад­кой. Видя, как он дро­жал от озно­ба, я заку­тал его сво­им пла­щом и запла­тил за его про­езд, так как его коше­лек был пуст. Вско­ре я полу­чил пись­мо, напол­нен­ное… бла­го­сло­ве­ни­я­ми. Бла­го­дар­ность — моне­та настоль­ко ред­кая, что ею сто­ит доволь­ст­во­вать­ся. Его сме­нил поэт, горя­чий сто­рон­ник соци­а­ли­сти­че­ских реформ. Он, видя мою холод­ность к его сти­хам и тео­ри­ям, заявил мне через посред­ство жан­дар­ме­рии о пре­кра­ще­нии рас­ко­пок. После столь­ких пере­дряг я имел пра­во на награ­ду. Я нашел ее в лице г. Кав­ва­диа­са, чело­ве­ка любез­но­го и уче­но­го. Не всем выпа­да­ет такое сча­стье; но в насто­я­щее вре­мя все гре­че­ские над­смотр­щи­ки — люди вос­пи­тан­ные, а часто даже обра­зо­ван­ные.

Теперь, когда все эти непри­ят­но­сти уже в про­шлом, было бы даже, пожа­луй, жаль, если бы их совсем не при­шлось пре­тер­петь: они носи­ли ско­рее юмо­ри­сти­че­ский, чем тра­ги­че­ский, харак­тер и были для нас шко­лой тер­пе­ния и дипло­ма­тии. В общем они послу­жи­ли для нас к луч­ше­му и ничем не повреди­ли рас­коп­кам. Кро­ме того, сколь­ко наслаж­де­ний достав­ля­ла нам эта сво­бод­ная жизнь на откры­том возду­хе, под самым пре­крас­ным в мире небом, на бере­гу свер­каю­ще­го моря, сре­ди несколь­ких изящ­ных ост­ров­ков, кото­рые вызы­ва­ли тыся­чи поэ­ти­че­ских вос­по­ми­на­ний!

Но самое луч­шее заклю­ча­лось в посто­ян­ном воз­буж­де­нии от дея­тель­но­сти, в бес­пре­рыв­ной борь­бе с пре­пят­ст­ви­я­ми, в горя­чем нетер­пе­нии сде­лать откры­тие, в посто­ян­ной неожи­дан­но­сти от неиз­вест­но­го, в радо­сти успе­хов, кото­рые так часто увен­чи­ва­ли наши уси­лия.

(Ho­mol­le. Con­fé­ren­ce fai­te au Tro­ca­dé­ro le 30 juin 1889).

3. Общий вид гре­че­ско­го хра­ма.

Храм обык­но­вен­но стро­ил­ся на воз­вы­шен­но­сти, состав­ляв­шей акро­поль, на усту­пах скал, как в Сира­ку­зах, или, как в Афи­нах, на невы­со­кой горе, кото­рая с.566 явля­лась пер­во­на­чаль­ным убе­жи­щем и место­на­хож­де­ни­ем горо­да. Храм мож­но было видеть со всех кон­цов рав­ни­ны и со всех хол­мов. Кораб­ли, съез­жа­ясь в гавань, при­вет­ст­во­ва­ли его изда­ли. В про­зрач­ном возду­хе он ярко выри­со­вы­вал­ся весь цели­ком. Он не был, как сред­не­ве­ко­вый собор, зажат и стис­нут ряда­ми домов, запря­тан, напо­ло­ви­ну закрыт, недо­сту­пен для взо­ров, за исклю­че­ни­ем подроб­но­стей и верх­них частей. Смот­ря на гре­че­ский храм, мож­но было охва­тить гла­за­ми его осно­ва­ние, сте­ны, всю его мас­су и все раз­ме­ры. Не надо было дога­ды­вать­ся о целом по како­му-нибудь кусоч­ку. Бро­са­ет­ся в гла­за так­же соот­вет­ст­вие меж­ду зда­ни­ем и место­по­ло­же­ни­ем его.

Гре­ки, не желая нару­шать ясно­сти впе­чат­ле­ния, стро­и­ли свои хра­мы неболь­ших или даже малых раз­ме­ров. Из гре­че­ских хра­мов толь­ко два или три дости­га­ют вели­чи­ны совре­мен­ных церк­вей¹⁸. В Гре­ции нель­зя встре­тить ниче­го подоб­но­го огром­ным памят­ни­кам Индии, Вави­ло­на или Егип­та с их гро­моздя­щи­ми­ся один на дру­гой двор­ца­ми, с лаби­рин­том ходов, с бес­чис­лен­ным коли­че­ст­вом оград, зал и колос­сов, кото­рые сво­им мно­же­ст­вом повер­га­ют в кон­це кон­цов чело­ве­ка в сму­ще­ние и бес­по­кой­ство. Он не был похож так­же и на гигант­ские хри­сти­ан­ские собо­ры, кото­рые дава­ли под сво­и­ми сво­да­ми убе­жи­ще цело­му горо­ду: если даже эти церк­ви сто­я­ли на воз­вы­ше­нии, глаз не мог обнять их цели­ком, так как очер­та­ния усколь­за­ли от взо­ра, и общая гар­мо­ния чув­ст­во­ва­лась толь­ко на плане. Гре­че­ский храм был не местом собра­ний, а част­ным жили­щем како­го-нибудь бога, поме­ще­ни­ем для его изо­бра­же­ния, мра­мор­ным ков­че­гом, в кото­ром сто­я­ла одна-един­ст­вен­ная ста­туя. Направ­ле­ние и соче­та­ние его глав­ных линий мож­но было охва­тить взо­ром уже в ста шагах от свя­щен­ной огра­ды.

Хра­мы элли­нов так про­сты, что одним взглядом с.567 мож­но понять общий их харак­тер. В зда­нии не было ниче­го слож­но­го, вычур­но­го, выму­чен­но­го. Он пред­став­лял собой четы­рех­уголь­ник, окру­жен­ный рядом колонн, и сов­ме­щал три или четы­ре эле­мен­тар­ные гео­мет­ри­че­ские фигу­ры, под­черк­ну­тые сим­мет­рич­но­стью их рас­по­ло­же­ния, повто­ре­ни­ем и про­ти­во­по­ло­же­ни­ем друг дру­гу.

Меж­ду частя­ми хра­ма есть такая же связь, как и меж­ду орга­на­ми живо­го тела. Гре­ки нашли эту связь. Они уста­но­ви­ли архи­тек­тур­ный модуль, кото­рым опре­де­ля­лась высота колон­ны по ее диа­мет­ру, а отсюда выте­кал ее стиль, рас­сто­я­ние меж­ду колон­на­ми и общее рас­по­ло­же­ние зда­ния¹⁹. Гру­бая пра­виль­ность мате­ма­ти­че­ских форм была умыш­лен­но нару­ше­на элли­на­ми, чтобы удо­вле­тво­рить сокро­вен­ным тре­бо­ва­ни­ям гла­за. Они с помо­щью искус­но­го изги­ба дела­ли колон­ну тол­ще на двух тре­тях ее высоты. Все гори­зон­таль­ные линии дела­лись у них выпук­лы­ми. Элли­ны осво­бо­ди­лись от стес­не­ний меха­ни­че­ской сим­мет­рии: плос­ко­сти и углы у них скре­щи­ва­лись, раз­но­об­ра­зи­лись, пере­ги­ба­лись. Это при­да­ва­ло архи­тек­тур­ной гео­мет­рии гар­мо­нию, изящ­ный, раз­но­об­раз­ный, неожи­дан­ный вид, неуло­ви­мую гиб­кость жиз­ни, нисколь­ко не умень­шая обще­го впе­чат­ле­ния масс. Поверх­ность зда­ния была покры­та у них в выс­шей сте­пе­ни изящ­ной сетью живо­пис­ных и скульп­тур­ных укра­ше­ний, при­чем общее впе­чат­ле­ние мас­сы зда­ния нисколь­ко не умень­ша­лось. Во всем этом с ори­ги­наль­но­стью их вку­сов мож­но срав­нить толь­ко чув­ство меры. Гре­ки суме­ли соеди­нить два как буд­то бы вза­им­но исклю­чаю­щие друг дру­га свой­ства: необы­чай­ную рос­кошь и необы­чай­ную уме­рен­ность.

с.568 Архи­тек­тур­ное искус­ство в Гре­ции отли­ча­лось здо­ро­вьем и жиз­нен­но­стью. Для гре­че­ско­го хра­ма не при­хо­ди­лось, как для готи­че­ско­го собо­ра, содер­жать целый посе­лок камен­щи­ков, кото­рые посто­ян­но долж­ны были бороть­ся с его непре­кра­щаю­щим­ся раз­ру­ше­ни­ем. Для под­держ­ки его сво­дов он не нуж­дал­ся во внеш­них контр­фор­сах; не нуж­на была так­же и желез­ная опра­ва, кото­рой в готи­че­ском собо­ре под­дер­жи­ва­лись изу­ми­тель­ные соору­же­ния сквоз­ных коло­ко­лен и при­креп­ля­лись к сте­нам пора­зи­тель­ные по слож­но­сти рисун­ка, как бы кру­жев­ные, укра­ше­ния и хруп­кие фили­гран­ные соору­же­ния из кам­ня. Гре­че­ский храм был созда­ни­ем ясно­го разу­ма, а не изощ­рен­ной фан­та­зии. Он стро­ил­ся для дол­го­го суще­ст­во­ва­ния и не нуж­дал­ся в посто­ян­ной под­держ­ке. Если бы гру­бость и фана­тизм людей не спо­соб­ст­во­ва­ли уни­что­же­нию гре­че­ских хра­мов, они были бы еще почти все целы. Пестум­ские хра­мы про­дол­жа­ют свое суще­ст­во­ва­ние в тече­ние 23 веков. Пар­фе­нон был раз­бит попо­лам толь­ко вслед­ст­вие взры­ва поро­хо­во­го погре­ба. В том слу­чае, когда гре­че­ский храм пре­до­став­лен само­му себе, он про­дол­жа­ет сто­ять и не под­вер­га­ет­ся раз­ру­ше­нию; это — след­ст­вие его проч­но­го осно­ва­ния: его мас­са не обре­ме­ня­ет его, а, напро­тив, спо­соб­ст­ву­ет под­дер­жа­нию.

К этой мощ­но­сти надо при­ба­вить непри­нуж­ден­ность и изя­ще­ство. Назна­че­ние гре­че­ско­го хра­ма — не толь­ко про­дол­жи­тель­ность суще­ст­во­ва­ния, как в еги­пет­ских построй­ках. Тяжесть мате­ри­а­ла не подав­ля­ет его; он раз­ви­ва­ет­ся, раз­вер­ты­ва­ет­ся, выпрям­ля­ет­ся подоб­но пре­крас­но­му телу атле­та, в кото­ром сила соче­та­ет­ся с изя­ще­ст­вом и спо­кой­ст­ви­ем. Взгля­ни­те так­же на его укра­ше­ния: какое впе­чат­ле­ние откро­вен­ной и здо­ро­вой южной жиз­не­ра­дост­но­сти про­из­во­дят на глаз все эти золотые щиты, усы­пав­шие, как звезды, архит­рав хра­ма, золотые пьеде­ста­лы на фрон­тоне, бли­став­шие на солн­це льви­ные голо­вы, золотые и ино­гда эмале­вые укра­ше­ния, изви­вав­ши­е­ся по капи­те­лям, мали­но­вая, крас­ная, синяя, жел­тая, зеле­ная шту­ка­тур­ка все­воз­мож­ных ярких и блек­лых оттен­ков. Обра­ти­те, нако­нец, вни­ма­ние на все с.569 баре­лье­фы, ста­туи фрон­то­нов, мето­пов и фри­зов, в осо­бен­но­сти — на колос­саль­ную фигу­ру во внут­рен­ней цел­ле, на все эти скульп­тур­ные про­из­веде­ния из мра­мо­ра, сло­но­вой кости и золота, все тела геро­ев или богов, кото­рые в гла­зах гре­ка явля­лись обра­за­ми, испол­нен­ны­ми муже­ст­вен­ной силы, атле­ти­че­ско­го совер­шен­ства, воин­ст­вен­ной доб­ро­де­те­ли, бла­го­род­ной про­стоты и нена­ру­ши­мо­го спо­кой­ст­вия, — и у вас полу­чит­ся поня­тие о гре­че­ском гении и гре­че­ском искус­стве²⁰.

(Tai­ne. Phi­lo­sophie de l’art, II, стр. 150—156).

4. Пар­фе­нон²¹.

Гре­че­ский храм не был местом собра­ний; он слу­жил как бы обо­лоч­кой для ста­туи боже­ства, кото­ро­му в нем и покло­ня­лись. Это назна­че­ние хра­ма опре­де­ля­ло и раз­ме­ры его. Они как раз рав­ня­лись вели­чине футля­ра нахо­див­ше­го­ся в нем идо­ла или толь­ко слег­ка пре­вы­ша­ли его. В наи­бо­лее древ­них хра­мах и во мно­гих, при­над­ле­жа­щих позд­ней­шей эпо­хе, цел­ла — сред­няя, покры­тая часть хра­ма — отли­ча­ет­ся необы­чай­но малы­ми раз­ме­ра­ми. Такой зна­ме­ни­тый храм, как Эрех­тей­он, рав­ня­ет­ся 10 мет­рам шири­ны и 19 дли­ны, при­чем эти 19 мет­ров внут­ри разде­ля­ют­ся на 3 отдель­ные поме­ще­ния.

Внут­рен­ний наос Пар­фе­но­на зани­ма­ет при­бли­зи­тель­но с.570 30 мет­ров в дли­ну и 19 в шири­ну²², но это про­стран­ство вовсе не пред­на­зна­ча­лось для собра­ния тол­пы наро­да. Кро­ме неболь­ших раз­ме­ров внут­рен­не­го, закры­то­го про­стран­ства, еще более харак­тер­ной чер­той гре­че­ских хра­мов явля­лось соот­но­ше­ние их выши­ны с высотой идо­ла. Ста­туя в выши­ну без копья рав­ня­лась 45 футам, а до кры­ши наоса было не более 55 футов. Подоб­ное же соот­но­ше­ние частей наблюда­лось и в Олим­пии. Фидий сде­лал сво­его Зев­са таким боль­шим, что «если бы он встал, то», по сло­вам Стра­бо­на²³, «про­бил бы кры­шу».

Гре­че­ский храм пред­став­лял собой не толь­ко футляр для идо­ла, — он слу­жил так­же сокро­вищ­ни­цей и музе­ем. Дей­ст­ви­тель­но, в пер­во­на­чаль­ной сво­ей фор­ме идол не был ста­ту­ей; он играл роль при­но­ше­ния богам и делал­ся в виде дра­го­цен­ной вещи, талис­ма­на, обла­даю­ще­го маги­че­ской силой. Вполне есте­ствен­но было пря­тать вме­сте с ним в камен­ный ящик и дру­гие нацио­наль­ные сокро­ви­ща. Поэто­му цел­ла разде­ля­ет­ся на три части. Зад­няя ее поло­ви­на, опи­сто­дом, обра­ща­ет­ся в хра­ни­ли­ще обще­ст­вен­ной каз­ны; самый наос, или свя­ти­ли­ще, в извест­ной мере дела­ет­ся как бы кла­до­вой каз­на­чей­ства. Тут сохра­ня­лись раз­лич­ные метал­ли­че­ские изде­лия, в опи­сто­до­ме же был склад метал­ли­че­ских денег. Все золотые укра­ше­ния лег­ко сни­ма­лись со ста­туи, и Перикл поме­ща­ет их в раз­ряд тех средств, кото­ры­ми Рес­пуб­ли­ка может рас­по­ла­гать в слу­чае надоб­но­сти²⁴. Наос, кро­ме того, слу­жил для скла­ды­ва­ния всех дра­го­цен­ных пред­ме­тов, совер­шен­но так же, как риз­ни­ца — для скла­да цер­ков­ной утва­ри и свя­щен­ных укра­ше­ний, лам­пад, под­свеч­ни­ков, чаш, куриль­ниц. В Пар­фе­ноне хра­ни­лись: золотые и сереб­ря­ные чаши, золотые вен­ки, щиты, шле­мы и золо­че­ные мечи, сереб­ря­ная вызо­ло­чен­ная мас­ка, гри­фы, с.571 золотые зме­и­ные голо­вы,

План Пар­фе­но­на. A — Пери­стиль. B — Про­на­ос. C — Наос или цел­ла. D — Ста­туя Афи­ны. E — Опи­сто­дом.

льви­ные голо­вы, ста­туя моло­дой девуш­ки на колонне, склад­ные сиде­нья, ста­туи из сло­но­вой кости, все­воз­мож­ные лиры, хиос­ские и милет­ские голо­вы, кол­ча­ны из сло­но­вой кости и т. д. Про­на­ос Эрех­тей­о­на так­же был уве­шан кар­ти­на­ми, а в его цел­ле хра­ни­лись: склад­ное седа­ли­ще, про­из­веде­ние Деда­ла; латы Маси­стия, пред­во­ди­те­ля кон­ни­цы в бит­ве при Пла­тее; меч Мар­до­ния²⁵… При­но­ше­ния и релик­вии бук­валь­но навод­ня­ли Дель­фий­ский храм — в такой мере эти хра­мы не были пред­на­зна­че­ны играть роль собра­ния веру­ю­щих. Гре­ки не дума­ли, что они нару­ша­ют ува­же­ние к богине, покро­ви­тель­ни­це горо­да, тем, что скла­ды­ва­ют вокруг нее пред­ме­ты рос­ко­ши и про­из­веде­ния искус­ства, пожерт­во­ван­ные по обе­ту: вещи эти напо­ми­на­ли о сла­ве горо­да и слу­жи­ли как бы дока­за­тель­ст­вом его вели­чия.

Храм, нако­нец, рас­смат­ри­вал­ся еще с третьей сто­ро­ны: он был как бы свя­щен­ным ков­че­гом, где все устра­и­ва­лось так, чтобы идол являл­ся перед веру­ю­щим в наи­бо­лее выгод­ном поло­же­нии.

Зда­ние Пар­фе­но­на было откры­то свер­ху, т. е. в его потол­ке име­лось отвер­стие, через кото­рое про­ни­кал свет: лучи пада­ли, как в наших музе­ях. Когда перед про­цес­си­ей, желаю­щей покло­нить­ся богине, отво­ря­лась дверь, и зана­вес, закры­вав­ший ста­тую, с.572 под­ни­мал­ся или падал, Афи­на пред­ста­ва­ла перед зри­те­ля­ми во весь свой гигант­ский рост, окру­жен­ная как бы сия­ни­ем сла­вы. Все рельеф­ные ее части высту­па­ли в сво­ей мощ­ной леп­ке. Гла­за из дра­го­цен­ных кам­ней сия­ли, золо­то свер­ка­ло, сло­но­вая кость каза­лась мяг­кой, ста­туя как бы теп­ли­лась насто­я­щей и вме­сте с тем иде­аль­ной жиз­нью. Оба­я­ние это­го обра­за созда­ва­лось бла­го­да­ря соеди­не­нию вели­ко­ле­пия и фан­та­стич­но­сти²⁶.

Цел­ла разде­ля­лась внут­рен­ней колон­на­дой²⁷ на три части или кораб­ля; сред­ний корабль был немно­го шире пьеде­ста­ла ста­туи; таким обра­зом, глав­ное назна­че­ние этой части состо­я­ло, по-види­мо­му, в том, чтобы направ­лять взор зри­те­ля и дать воз­мож­ность ста­туе появ­лять­ся как бы из глу­би­ны. Роль сред­не­го кораб­ля луч­ше все­го объ­яс­ня­ет­ся, если срав­нить его с тру­бой сте­рео­ско­па. Поэто­му и самая колон­на­да была устро­е­на так, чтобы созда­вать извест­ный эффект пер­спек­ти­вы. Она была двух­этаж­ная; сна­ча­ла это кажет­ся не вполне объ­яс­ни­мым, так как ника­кой гале­реи на уровне вто­ро­го эта­жа не было. Подоб­ное устрой­ство суще­ст­ву­ет так­же в Песту­ме и Эгине. Оно не име­ло слу­жеб­но­го харак­те­ра, но этим при­спо­соб­ле­ни­ем хоте­ли создать извест­ную иллю­зию отча­сти умст­вен­но­го, а отча­сти опти­че­ско­го харак­те­ра. Худож­ник понял, что ста­туя будет казать­ся выше, если ее окру­жить не очень высо­ким, но двух­этаж­ным соору­же­ни­ем. Таким путем созда­ва­лось не вполне соот­вет­ст­ву­ю­щее дей­ст­ви­тель­но­сти впе­чат­ле­ние боль­шей вели­чи­ны ста­туи, а бла­го­да­ря это­му вели­чие боже­ства долж­но было выиг­рать.

Пал­ла­да была олим­пий­ской боги­ней, а вме­сте с тем она была боги­ней-граж­дан­кой, доступ­ной и при­вет­ли­вой. Поэто­му ей стре­ми­лись при­дать вид мощи без пре­уве­ли­че­ния, вели­ко­ле­пия — без напы­щен­но­сти, и вели­чия — без с.573 таин­ст­вен­но­сти, чтобы изо­бра­же­ние яви­лось поис­ти­не достой­ным это­го могу­ще­ст­вен­но­го и близ­ко­го граж­да­нам

Дори­че­ский стиль.

боже­ства, оби­тав­ше­го в хра­ме. Эта цель была достиг­ну­та сред­ст­вом в такой же мере про­стым, как и дей­ст­ви­тель­ным. Оно состо­я­ло в выде­ле­нии внеш­ней с.574 колон­на­ды²⁸. В неболь­ших по раз­ме­рам, а так­же, веро­ят­но, в древ­них хра­мах перед взо­ра­ми зри­те­лей на пер­вом плане воз­дви­га­лась сте­на свя­ти­ли­ща. Един­ст­вен­ной пре­гра­дой меж­ду людь­ми и боже­ст­вом явля­лась тон­кая пере­го­род­ка. Впо­след­ст­вии худож­ник удва­и­ва­ет эту пре­гра­ду; он делит ее на две части, ото­дви­га­ет одну от дру­гой на зна­чи­тель­ное рас­сто­я­ние так, как в дере­ве отде­ля­ют кору от серд­це­ви­ны. Про­стой ков­чег он обра­ща­ет в ков­чег с двой­ной обо­лоч­кой. Назна­че­ние внут­рен­ней обо­лоч­ки было укры­вать свя­щен­ное изо­бра­же­ние, делая его доступ­ным для взо­ров толь­ко в извест­ные часы; внеш­няя огра­да игра­ла роль как бы пере­до­во­го поста и окру­жа­ла его сво­ей бли­ста­тель­ной и тор­же­ст­вен­ной сви­той.

Капи­тель ионий­ско­го сти­ля.

Внеш­няя колон­на­да была похо­жа на мед­лен­но дви­гав­шу­ю­ся про­цес­сию, кото­рая сде­ла­ла оста­нов­ку на сво­ем пути. Меж­ду колон­на­ми были устро­е­ны про­ме­жут­ки, кото­рые дава­ли воз­мож­ность видеть сте­ны цел­лы. Спе­ре­ди и в зад­ней части хра­ма колон­на­да удва­и­ва­ет­ся, не засло­няя тем не менее две­ри, откры­вав­шей­ся пря­мо про­тив ста­туи. Она созда­ет толь­ко впе­чат­ле­ние блес­ка и вели­чия, но нисколь­ко не напо­ми­на­ет огра­ды. Как это не похо­дит на семь сплош­ных стен индус­ской паго­ды со все умень­шаю­щи­ми­ся в выши­ну две­ря­ми по мере при­бли­же­ния к совер­шен­но сдав­лен­но­му свя­ти­ли­щу, где скор­чив­шись сидит ужас­ный бог! В Гре­ции боги­ня нисколь­ко не стре­мит­ся спря­тать­ся; наобо­рот, она появ­ля­ет­ся перед людь­ми, и высо­кие колон­ны, обли­тые све­том, как бы оста­но­вив­ши­е­ся в сво­ем шест­вии, напо­ми­на­ют пер­вый ряд про­цес­сии, кото­рая с.575 сво­бод­но при­бли­жа­ет­ся со всех сто­рон к нацио­наль­но­му Гению.

Это не все. Зда­ние хра­ма носит в такой же мере рели­ги­оз­ный харак­тер, как поли­ти­че­ский и обще­ст­вен­ный. Оно игра­ет роль не толь­ко каз­но­хра­ни­ли­ща и кла­до­вой. В извест­ной сте­пе­ни храм явля­ет­ся и рату­шей сво­бод­но­го горо­да. Дого­во­ры с ино­стран­ны­ми наро­да­ми заклю­ча­ют­ся имен­но здесь, и он заме­ня­ет собой поме­ще­ние архи­ва. В хра­мах оста­нав­ли­ва­лись при про­езде через горо­да госуда­ри и знат­ные осо­бы. По сло­вам Плу­тар­ха, Аге­си­лай²⁹ во вре­мя сво­их путе­ше­ст­вий жил в хра­мах, а афи­няне пре­до­ста­ви­ли для жилья Димит­рию³⁰ опи­сто­дом Пар­фе­но­на. Оче­вид­но, вдох­но­ве­ние архи­тек­то­ра, стро­ив­ше­го зда­ние, и скуль­п­то­ра, укра­шав­ше­го его, коре­ни­лось ско­рее в пат­рио­ти­че­ском, чем в чисто рели­ги­оз­ном чув­стве. Нацио­наль­ный и город­ской энту­зи­азм, вос­по­ми­на­ния о слав­ном про­шлом горо­да — вот что зани­ма­ло их помыс­лы и побуж­да­ло к твор­че­ству.

Это поро­ди­ло глу­бо­кую идею, нало­жив­шую свой осо­бый отпе­ча­ток на антаб­ле­мент³¹ гре­че­ско­го хра­ма. Архи­тек­тор делил зда­ние на две части: в цел­ле, нахо­дя­щей­ся вни­зу, он при­дал поли­ти­че­ской мыс­ли рели­ги­оз­ную фор­му. Город оли­це­тво­рял­ся в еди­ном гос­под­ст­ву­ю­щем обра­зе, кото­рый воз­буж­дал идею покло­не­ния, жерт­вы и молит­вы. Фриз цел­лы отра­жал тот же самый харак­тер: на нем изо­бра­же­ны были глав­ней­шие цере­мо­нии куль­та. Навер­ху же, в антаб­ле­мен­те, во всем блес­ке пред­ста­ва­ли созда­те­ли нацио­наль­ной гор­до­сти — вели­кие пред­ки, про­сла­вив­шие оте­че­ство; таким обра­зом, этот сво­его рода геро­и­че­ский музей воз­вы­ша­ет­ся над хра­мом, посвя­щен­ным рели­гии, и вен­ча­ет его. И если с.576 худож­ник пустил в ход все свое искус­ство, чтобы в цел­ле взо­ры пря­мо пада­ли на ста­тую Афи­ны, то, рав­ным обра­зом, он поста­рал­ся при­влечь гла­за зри­те­ля и к верх­ним частям антаб­ле­мен­та.

Возь­ми­те, напри­мер, внеш­нюю колон­на­ду. Колон­на име­ет толь­ко одно прав­до­по­доб­ное назна­че­ние: слу­жить под­держ­кой и тем самым при­вле­кать вни­ма­ние к опи­раю­щим­ся на нее частям. Она направ­ля­ет мысль и взор к тем частям зда­ния, кото­рые под­дер­жи­ва­ет. Для того, чтобы она луч­ше дости­га­ла этой цели, худож­ник лишил ее базы. По его мне­нию, если бы колон­на была завер­ше­на с обо­их кон­цов — вни­зу базой, а свер­ху капи­те­лью, — то она пред­став­ля­ла бы сама по себе нечто закон­чен­ное, как бы отдель­ное малень­кое соору­же­ние, по кото­ро­му глаз сколь­зил бы с одно­го кон­ца до дру­го­го, преж­де чем перей­ти на что-нибудь иное. Более того, вдоль стерж­ня колон­ны архи­тек­тор про­де­лы­ва­ет желоб­ки, пред­став­ля­ю­щие как бы мно­го­чис­лен­ные кана­лы, по кото­рым сколь­зит взор; он остав­ля­ет капи­тель, кото­рая, нисколь­ко не задер­жи­вая взо­ра, ведет послед­ний по кри­вой линии к архит­ра­ву.

Здесь для зри­те­ля в пер­вый раз пред­став­ля­ет­ся воз­мож­ность отдох­нуть и сосре­дото­чить­ся. Архит­рав — не про­ме­жу­точ­ный пункт, а стан­ция. Глаз тут на мгно­ве­ние задер­жи­ва­ет­ся и спо­кой­но блуж­да­ет по этой широ­кой белой поло­се, где ника­кое укра­ше­ние не воз­буж­да­ет и не утом­ля­ет его³². Затем взор с удо­воль­ст­ви­ем и жад­но­стью охва­ты­ва­ет геро­и­че­ский музей, сле­до­вав­ший непо­сред­ст­вен­но за архит­ра­вом. Имен­но здесь была поме­ще­на худож­ни­ком изу­ми­тель­ная диа­де­ма из легенд, обле­чен­ных в скульп­тур­ную фор­му. В про­ме­жут­ках меж­ду три­гли­фа­ми он поме­стил воин­ст­вен­ные эпи­зо­ды³³, с.577 а на фрон­тоне были изо­бра­же­ны вели­кие ска­за­ния о про­ис­хож­де­нии нации³⁴. Для этой про­ник­ну­той тор­же­ст­ву­ю­щим настро­е­ни­ем леген­ды баре­лье­фа было недо­ста­точ­но, так как мож­но было опа­сать­ся, что фигу­ры в силу сво­ей отда­лен­но­сти оста­нут­ся неза­ме­чен­ны­ми: надо было устро­ить так, чтобы они высту­па­ли впе­ред и гор­до выде­ля­лись. Поэто­му сце­ны сопер­ни­че­ства Посей­до­на и Афи­ны, бит­вы лапи­тов и цен­тав­ров, афи­нян и ама­зо­нок

Фрон­тон эгин­ско­го хра­ма Афи­ны.

были изо­бра­же­ны в виде силь­но выпук­лых фигур, ярко высту­паю­щих на крас­ном фоне мето­пов и фрон­то­на и отте­нен­ных еще силь­нее блес­ком метал­ли­че­ских пла­сти­нок. На фри­зе цел­лы с.578 худож­ник изо­бра­зил более спо­кой­ный сюжет — про­цес­сию Пана­фи­ней, так как тут ему при­шлось иметь дело с более интим­ной частью зда­ния³⁵. Вот поче­му худож­ник при­бег здесь к баре­лье­фу. На внеш­нем фри­зе он дела­ет фигу­ры совер­шен­но отде­лив­ши­ми­ся от фона, подоб­но ста­ту­ям, и поль­зу­ет­ся яркой и мно­го­цвет­ной окрас­кой.

Про­цес­сия Пана­фи­ней (фриз Пар­фе­но­на).

Если бы в насто­я­щее вре­мя при­шлось искать места для воз­веде­ния церк­ви, то его выбра­ли бы на уровне горо­да, сре­ди домов, на какой-нибудь широ­кой ули­це; доступ к ней поста­ра­лись бы сде­лать лег­ким, так как совре­мен­ная цер­ковь явля­ет­ся местом собра­ний и молитв, а пото­му важ­но, чтобы веру­ю­ще­му было удоб­но про­ни­кать в нее. Гре­че­ский же храм не имел цели слу­жить ни местом сте­че­ния наро­да, ни еже­днев­ным убе­жи­щем для молитв отдель­ных лиц, кото­рые иска­ли для это­го тиши­ны и полу­мра­ка. В Гре­ции част­ный чело­век совер­шал моле­ния и жерт­во­при­но­ше­ния богам у с.579 себя дома. К хра­му он при­бли­жал­ся почти все­гда толь­ко как член наро­да, в пуб­лич­ных про­цес­си­ях. Пар­фе­нон являл­ся, так ска­зать, празд­нич­ным зда­ни­ем; его глав­ней­шим назна­че­ни­ем было слу­жить цен­тром при тор­же­ст­вен­ных нацио­наль­ных празд­ни­ках, в кото­рых он состав­лял часть обста­нов­ки.

Про­цес­сия Пана­фи­ней (фриз Пар­фе­но­на).

В то же вре­мя Пар­фе­нон был каз­но­хра­ни­ли­щем, в нем сохра­ня­лись обще­ст­вен­ные день­ги. Он был загро­мож­ден так­же про­из­веде­ни­я­ми искус­ства и дра­го­цен­ны­ми веща­ми. В виду всех этих обсто­я­тельств, место­по­ло­же­ние хра­ма без вся­ких неудобств мог­ло нахо­дить­ся в неко­то­ром рас­сто­я­нии от насе­лен­ной части горо­да. Кро­ме того, необ­хо­ди­мо было дер­жать его под защи­той в слу­чае каких-либо напа­де­ний. Акро­поль со сво­ей непри­ступ­ной вер­ши­ной, со сво­и­ми сте­на­ми и широ­кой, при­год­ной для про­цес­сии лест­ни­цей был в выс­шей сте­пе­ни удоб­ным местом для потреб­но­стей куль­та. Гре­ки иска­ли для сво­их хра­мов гос­под­ст­ву­ю­ще­го и бро­саю­ще­го­ся в гла­за место­по­ло­же­ния по тем же моти­вам город­ско­го пат­рио­тиз­ма, какие руко­во­ди­ли сред­не­ве­ко­вы­ми людь­ми при построй­ке готи­че­ских собо­ров, с.580 при­ко­вы­вав­ших взор пут­ни­ка уже изда­ли. Афин­ско­му граж­да­ни­ну хоте­лось, чтобы его храм мож­но было видеть ото­всюду, лишь под­няв квер­ху гла­за; чтобы житель Эги­ны с зави­стью смот­рел на него с бере­гов сво­его при­шед­ше­го в упа­док ост­ро­ва; чтобы море­пла­ва­тель, кото­рый про­хо­дил близ Сала­ми­на, созер­цал его, как кар­ти­ну, нари­со­ван­ную на лазур­ном фоне, и, уно­ся в сво­ем уме этот бле­стя­щий образ, про­ни­кал­ся иде­ей мощи и вели­чия Афин. И в виду все­го это­го так­же есте­ствен­ным место­по­ло­же­ни­ем Пар­фе­но­на дол­жен был явить­ся Акро­поль, так как оттуда храм гос­под­ст­ву­ет над горо­дом, окрест­но­стя­ми и над морем³⁶.

(По сочи­не­нию Bout­my. Phi­lo­sophie de l’ar­chi­tec­tu­re en Grè­ce, стр. 163 и сл.).

5. Архи­тек­тур­ная поли­хро­мия (мно­го­цвет­ность).

В насто­я­щее вре­мя употреб­ле­ние раз­но­цвет­ной окрас­ки (поли­хро­мии) при укра­ше­нии гре­че­ских хра­мов никем не отри­ца­ет­ся³⁷, но отно­си­тель­но свойств и соче­та­ний при­ме­няв­ших­ся гре­ка­ми цве­тов суще­ст­ву­ет раз­но­гла­сие.

Гла­зи­ро­ван­ные или рас­кра­шен­ные терра­ко­то­вые изде­лия, нахо­дя­щи­е­ся в таком боль­шом чис­ле в палерм­ском и олим­пий­ском музе­ях, вос­про­из­во­дят, по-види­мо­му, с.581 типич­ную окрас­ку гре­че­ских зда­ний. Цве­та, кото­рые на них встре­ча­ют­ся наи­бо­лее часто, сле­дую­щие: молоч­но-белый, чер­ный, тем­но-крас­ный, жел­тый. На неко­то­рых древ­них построй­ках так­же най­де­ны следы рас­крас­ки.

В дори­че­ских хра­мах три­гли­фы были рас­кра­ше­ны тем­но-синим цве­том; на мето­пах фоном для раз­но­цвет­ных орна­мен­тов, брон­зо­вых укра­ше­ний и баре­лье­фов слу­жи­ла крас­ная крас­ка. Нако­нец, план­ка или ται­νία, рас­по­ло­жен­ная под три­гли­фа­ми, выше архит­ра­ва, была выкра­ше­на в тем­но-крас­ный цвет. В дру­гих частях зда­ния систе­ма окрас­ки отли­ча­лась, по-види­мо­му, боль­шим раз­но­об­ра­зи­ем. Таким обра­зом, архит­рав Пар­фе­но­на, как и в хра­ме Зев­са Олим­пий­ско­го, был белый; он рас­цве­чи­вал­ся толь­ко при­креп­лен­ны­ми к нему золо­че­ны­ми щита­ми, кото­рые соеди­ня­лись меж­ду собой метал­ли­че­ски­ми бук­ва­ми и меанд­ра­ми³⁸ по бело­му фону; меж­ду тем в эгин­ском хра­ме на архит­ра­ве до сих пор сохра­ня­ют­ся следы крас­ной крас­ки. О рас­кра­ши­ва­нии колонн нам ниче­го неиз­вест­но, и кро­ме паль­мо­вых листьев на капи­те­лях Пестум­ско­го хра­ма нет ника­ких сведе­ний отно­си­тель­но поли­хро­мии капи­те­ли и стерж­ня дори­че­ской колон­ны. По мне­нию неко­то­рых уче­ных, гипс и мра­мор в хра­ме были покры­ты сплошь крас­ка­ми, не исклю­чая колонн и скульп­ту­ры мето­пов и фрон­то­нов. Дру­гие, наобо­рот, пола­га­ют, что как колон­ны, так и скульп­тур­ные части на фрон­тоне и мето­пах долж­ны были сохра­нять свой белый цвет и что менее пест­рая окрас­ка хра­ма боль­ше соот­вет­ст­во­ва­ла духу эллин­ско­го гения.

Впро­чем, у нас име­ет­ся доволь­но мно­го образ­цов поли­хро­мии, при­ме­ня­е­мой к белой рез­ной рабо­те. В Олим­пии симус³⁹ хра­ма Зев­са был покрыт паль­мо­вы­ми листья­ми, цвет­ная окрас­ка кото­рых выде­ля­лась на белизне само­го мра­мо­ра, и если льви­ные голо­вы это­го с.582 симу­са были раз­но­цвет­ны­ми, мра­мор все-таки вид­нел­ся повсюду. Рез­ные укра­ше­ния отли­ва вооб­ще покры­ва­лись крас­кой. Самый отлив оста­вал­ся белым или был укра­шен так назы­вае­мы­ми гре­че­ски­ми орна­мен­та­ми по бело­му полю. Быть может, для укра­ше­ния тим­па­нов на фрон­то­нах, капель (gut­tae) три­гли­фов и зуб­ча­тых зару­бок (mu­tu­li⁴⁰) употреб­ля­лась позо­лота, кото­рая слу­жи­ла так­же фоном для скульп­тур­ных или живо­пис­ных укра­ше­ний мето­пов.

Ино­гда поли­хро­мия полу­ча­лась бла­го­да­ря соеди­не­нию мате­ри­а­лов, име­ю­щих окрас­ку раз­лич­ных тонов, как, напри­мер, золо­то и сло­но­вая кость в ста­ту­ях.

При­ме­не­ние брон­зы так­же, по-види­мо­му, про­ис­хо­ди­ло очень часто. Так, баре­лье­фы мето­пов отте­ня­лись орна­мен­та­ми из золо­че­ной брон­зы; на фрон­тон­ных ста­ту­ях часто мож­но видеть впа­ди­ны, ука­зы­ваю­щие, что неко­то­рые подроб­но­сти костю­мов, щиты, копья и проч. были метал­ли­че­ски­ми. На углах фрон­то­нов свер­ка­ли брон­зо­вые пьеде­ста­лы, а на архит­ра­вах были при­креп­ле­ны вызо­ло­чен­ные брон­зо­вые щиты.

Эти заме­ча­ния спра­вед­ли­вы как по отно­ше­нию к внут­рен­ней, так и по отно­ше­нию к внеш­ней сто­роне зда­ния. Яркость кра­сок в архи­тек­ту­ре еще более уве­ли­чи­ва­лась бла­го­да­ря ору­жию, укра­шав­ше­му архит­ра­вы и пла­фон, мра­мор­ным и метал­ли­че­ским ста­ту­ям, сто­лам, тре­нож­ни­кам, вызо­ло­чен­ным вазам и дра­пи­ров­кам. О том, како­во было вели­ко­ле­пие неко­то­рых свя­ти­лищ, свиде­тель­ст­ву­ет оби­лие про­из­веде­ний искусств, кото­ры­ми, по сло­вам Пав­са­ния⁴¹, они были зава­ле­ны. Внут­рен­нее про­стран­ство было заня­то ста­ту­я­ми, порт­ре­та­ми и чрез­вы­чай­но бога­той мебе­лью, на сте­нах же рас­по­ла­га­лись изо­бра­же­ния мифо­ло­ги­че­ских сцен и собы­тий, в кото­рых боже­ство игра­ло глав­ную роль.

Иони­че­ские памят­ни­ки менее изу­че­ны, но и они так­же хра­нят мно­го­чис­лен­ные следы рас­крас­ки. В При­ене, Гали­кар­нассе, Эфе­се и Диди­ме при­ме­ня­лись, кажет­ся, толь­ко с.583 два цве­та: синий блек­ло­го оттен­ка и мато­вый тем­но-крас­ный. При употреб­ле­нии этих цве­тов суще­ст­во­ва­ли опре­де­лен­ные пра­ви­ла. Выпук­лые орна­мен­ты, ярко осве­щав­ши­е­ся солн­цем, окра­ши­ва­лись в синий цвет; крас­ный же цвет пред­на­зна­чал­ся глав­ным обра­зом для тех частей, кото­рые оста­ва­лись в тени, напри­мер, ниж­няя сто­ро­на отли­вов и глу­би­на выпук­ло­стей. Плос­кие части кар­ни­за, фри­за и архит­ра­ва, лож­бин­ки завит­ков, стер­жень и базы колонн оста­ва­лись белы­ми. В иони­че­ских зда­ни­ях, как и в Эрех­тей­оне, золо­то употреб­ля­лось для глаз­ка и стре­лок завит­ков и для укра­ше­ний, изви­вав­ших­ся по скульп­тур­ным работам, с целью при­влечь к ним боль­шее вни­ма­ние.

Тако­вы общие осно­вы поли­хро­мии изу­чен­ных до насто­я­ще­го вре­ме­ни иони­че­ских и дори­че­ских хра­мов. На мра­мо­ре неко­то­рых архит­ра­вов и на шту­ка­тур­ке с внут­рен­ней и внеш­ней сто­рон зда­ния най­де­ны следы орна­мен­тов. Это слу­жит ука­за­ни­ем, что изящ­ные рисун­ки зани­ма­ли ино­гда боль­шие белые поверх­но­сти архит­ра­ва, фри­за и кар­ни­за и при­да­ва­ли все­му зда­нию еще более пест­рый вид. Веро­ят­но, эти рисун­ки были более мно­го­чис­лен­ны внут­ри хра­ма и на пор­ти­ках; они состо­я­ли из завит­ков паль­мо­вых листьев, раз­лич­ных спле­те­ний, меанд­ров, гре­че­ских орна­мен­тов и т. д. По фор­ме и цве­ту они, по-види­мо­му, име­ли боль­шое сход­ство с укра­ше­ни­я­ми раз­ри­со­ван­ных ваз.

(La­loux. L’Ar­chi­tec­tu­re grec­que», — стр. 127 и сл.).

6. Пер­во­быт­ная скульп­ту­ра у гре­ков.

В насто­я­щее вре­мя ребе­нок, не при­сту­пив­шей еще к уче­нию, в силу наслед­ст­вен­но­сти, а так­же бла­го­да­ря вли­я­нию тех изо­бра­же­ний, кото­рые он нахо­дит вокруг себя, с ран­не­го воз­рас­та про­яв­ля­ет боль­ше уме­нья в пере­да­че живых форм, чем взрос­лые гре­ки в древ­ней­шие пер­во­быт­ные вре­ме­на. В наи­бо­лее ста­рин­ных идо­лах чело­ве­че­ские фор­мы ско­рее толь­ко наме­ча­лись, чем изо­бра­жа­лись на самом деле. Рас­пре­де­ляя в извест­ном с.584 поряд­ке оскол­ки, мож­но в кон­це кон­цов усмот­реть намек на чело­ве­че­скую фигу­ру даже в тех най­ден­ных в Трое мра­мор­ных кус­ках, кото­рые были отте­са­ны в фор­ме скрип­ки. Дей­ст­ви­тель­но, этот намек там есть, и чело­век, сде­лав­ший ста­тую, изо­бра­зил по-сво­е­му голо­ву, шею и торс, но не сде­лал рук и ног. Это наме­ре­ние яснее выра­жа­ет­ся в дру­гом памят­ни­ке того же про­ис­хож­де­ния, на этот раз сде­лан­ном из кости. Здесь раз­лич­ные части тела наме­че­ны уже менее несо­вер­шен­ным обра­зом. Хотя конеч­но­стей еще нет, но те места, где при­креп­ля­ют­ся руки, обо­зна­че­ны неболь­ши­ми бугор­ка­ми по обе­им сто­ро­нам бюста.

Пер­во­быт­ные идо­лы.

Пере­ход к груп­пе идо­лов, про­ис­хож­де­ние кото­рых уче­ные отно­сят к ост­ро­вам Архи­пе­ла­га, совер­шен­но неза­ме­тен. Все или почти все эти ста­туи дают один и тот же тип: это — жен­щи­на, изо­бра­жен­ная спе­ре­ди, со скре­щен­ны­ми рука­ми на груди. Тяже­ло­вес­ность и наив­ность испол­не­ния вызы­ва­ют улыб­ку; тем не менее, мож­но заме­тить неко­то­рый шаг впе­ред. В самых древ­них из этих изо­бра­же­ний ноги тес­но сопри­ка­са­ют­ся одна с дру­гой, а руки буд­то при­кле­е­ны к телу. Фигу­ра с.585 пред­став­ля­ет собою как бы силу­эт, выре­зан­ный из тон­кой мра­мор­ной дощеч­ки. Тело сде­ла­но плос­ким; но соот­но­ше­ние раз­лич­ных частей соблюде­но доволь­но хоро­шо, за исклю­че­ни­ем слиш­ком боль­шой и заост­рен­ной квер­ху голо­вы и черес­чур длин­ной шеи. Даже сза­ди наме­че­ны общие очер­та­ния форм. Когда мастер стал более дове­рять себе само­му, он попы­тал­ся разъ­еди­нить ноги; но при подоб­ной рабо­те он мог рас­ко­лоть мра­мор. Неко­то­рые ста­ту­эт­ки свиде­тель­ст­ву­ют о таких опа­се­ни­ях: ниж­ние конеч­но­сти оста­лись у них соеди­нен­ны­ми на зад­нем фоне, кото­рый и виден меж­ду нога­ми.

Пер­во­быт­ные идо­лы.

С тече­ни­ем вре­ме­ни пере­ста­ли боять­ся этой опас­но­сти. Име­ют­ся ста­ту­эт­ки, ноги кото­рых раз­дви­ну­ты, а руки не при­тис­ну­ты к туло­ви­щу; в них уже чув­ст­ву­ет­ся инстинк­тив­ное стрем­ле­ние к реа­лиз­му и жела­ние пред­ста­вить в пре­уве­ли­чен­ном виде основ­ные чер­ты стро­е­ния чело­ве­че­ско­го тела. В ряде ста­ту­эток, най­ден­ных близ Спар­ты, это стрем­ле­ние про­яв­ля­ет­ся еще опре­де­лен­нее и с настой­чи­во­стью, кото­рая пере­хо­дит уже с.586 в тяже­ло­вес­ность. Одна из фигур, по-види­мо­му, при­ня­ла сидя­чую позу, но нам неиз­вест­но, про­изо­шло ли это вслед­ст­вие недо­стат­ка искус­ства скуль­п­то­ра, или он дей­ст­ви­тель­но хотел изо­бра­зить сидя­щую фигу­ру, и при ста­ту­эт­ке рань­ше было какое-то седа­ли­ще.

Воз­мож­но, что эти ста­ту­эт­ки были рас­кра­ше­ны. Крас­ки боль­шею частью исчез­ли с них, пото­му что не были закреп­ле­ны доста­точ­но проч­но, но все же следы рас­крас­ки таких мра­мор­ных фигу­рок ино­гда сохра­ня­ют­ся и до сих пор. Так, на одной голо­ве гла­за выкра­ше­ны чер­ной крас­кой, на носу и на лбу вид­не­ют­ся крас­ные линии, верх­няя часть чере­па обведе­на круг­лой чер­той, и лицо луч­ше отпо­ли­ро­ва­но, чем дру­гие части тела. Тут долж­на была быть корич­не­вая крас­ка, покры­вав­шая лицо. Быть может, все ука­зан­ные подроб­но­сти свиде­тель­ст­ву­ют, что у этих наро­дов, как и у всех дика­рей, был обы­чай татуи­ро­вать­ся, или рас­кра­ши­вать лицо и неко­то­рые дру­гие види­мые части тела.

(Per­rot. His­toi­re de l’art dans l’an­ti­qui­té, VI, стр. 737 и сл.).

7. Рас­кра­шен­ные ста­туи афин­ско­го акро­по­ля.

В 1886 г. на афин­ском акро­по­ле нашли 14 жен­ских ста­туй, изо­бра­жав­ших, по все