1. ОБРАЗ ЦЕЗАРЯ В МИРОВОЙ ИСТОРИОГРАФИИ. МИФ О ЦЕЗАРЕ.
Гай Юлий Цезарь принадлежит к тем редким избранникам истории, чей образ не тускнеет от времени, чья слава переживает века. Выдающийся полководец, не менее выдающийся государственный деятель, разносторонний гений — таков как будто никем не оспариваемый приговор ряда поколений. В обрамлении таких эпитетов, в блеске таких оценок Цезарь вошел в историю. Но так ли это на самом деле? И всегда ли именно так считалось? Ответ на первый вопрос должна дать книга в целом, на второй попытаемся ответить в данной главе.
Как оценивали Цезаря его современники и его ближайшие потомки? Однако, прежде чем перейти к обзору их мнений и высказываний, не мешает, на наш взгляд, выяснить — если будет позволено так сказать — вопрос о ценности самих оценок, т. е. о степени их достоверности. Во-первых, объективная оценка исторического значения той или иной личности всегда дело более сложное, более тонкое и деликатное, чем оценка того или иного исторического события. Во-вторых, по разным причинам к свидетельствам как современников, так и ближайших потомков следует в таких случаях относиться cum grano salis, т. е. с сугубой осторожностью.
Свидетельства современников, безусловно, очень ценны, ибо в них сохраняется непосредственность восприятия, знание таких подробностей и ощущение таких оттенков, которые почти всегда ускользают от тех, кто не был участником или свидетелем событий. Наконец, никто в такой степени, как современник, не способен уловить и передать наиболее характерные с.4 черты обстановки, «аромат эпохи». Вместе с тем никто так часто не подвержен конъюнктурным влияниям, личным пристрастиям, а потому и не в состоянии нелицеприятно оценить значение какой-либо исторической личности в целом, тем более что любой современник лишен тех объективных преимуществ, которые таит в себе ретроспекция.
С другой стороны, потомки, представители последующих поколений, всегда и в полном смысле слова — пленники ретроспекции. Они не в состоянии вырваться из-под ее власти, все их восприятие обусловлено ею, а потому они часто впадают в грех телеологических оценок, обманчиво правдоподобных выводов, опасных исторических аберраций. Судьба и посмертная репутация ряда исторических деятелей — кстати, о некоторых из них речь впереди — лучший тому пример и подтверждение.
И тем не менее свидетельства такого рода очень важны. В нашем же случае, если иметь в виду современников, то, очевидно, следует начинать с «самооценок» Цезаря, содержащихся в его собственных мемуарах. В составе так называемого «Цезарева корпуса» (Corpus Caesarianum) до нас дошел ряд произведений: «Записки о галльской войне», «Записки о гражданской войне», затем «Александрийская война», «Африканская война» и, наконец, «Испанская война». Хотя все эти произведения включены в названный «Corpus Caesarianum» и носят обычно имя Цезаря, но далеко не все они им написаны. Безусловно, перу Цезаря принадлежат два первых мемуара (хотя последняя, т. е. восьмая, книга «Записок о галльской войне» написана Авлом Гиртием, одним из видных офицеров Цезаря), остальные произведения вышли из-под пера его соратников и приверженцев. Причем если об авторе «Александрийской войны» и «Африканской войны» высказывались различные предположения и догадки еще в самой древности (назывались имена Оппия, одного из ближайших друзей Цезаря, и того же Гиртия1), то автор «Испанской войны» не может быть назван даже предположительно. Можно лишь отметить, что сочинение дошло до нас в крайне поврежденном виде и написано, вероятно, одним из младших офицеров Цезаря, а может быть, далее вовсе и не военным (хотя, несомненно, участником событий).
с.5 О значении «Записок» Цезаря (и других произведений «Корпуса») как исторического источника будет сказано в дальнейшем2, а сейчас нас интересует лишь вопрос о том, какой образ Цезаря складывается на основе знакомства с его мемуарами, какие черты своей личности, своего характера он сам подчеркивает и выделяет в «Записках» о галльской и гражданской войнах. Давно замечено, что явно тенденциозные мемуары (в особенности, конечно, «Записки о гражданской войне») весьма умело построены таким образом, что производят впечатление полной правдивости. О себе Цезарь (подобно Ксенофонту в «Анабазисе») неизменно говорит только в третьем лице, что опять-таки подчеркивает объективность и искренность изложения.
Какие же основные черты выделены в «самохарактеристике» Цезаря? В «Галльской войне» уделено много внимания военным дарованиям самого автора: быстроте его действий, мобильности, большой предусмотрительности, умению предвидеть намерения врага. Ряд крупных сражений описан вполне профессионально. Создается образ отнюдь не любителя, дилетанта, но знатока военного дела, опытного и талантливого полководца.
Частично в этом же первом произведении Цезаря, а главным образом в «Записках о гражданской войне» подчеркиваются и другие черты «самохарактеристики»: мягкость и милосердие по отношению к врагам, популярность среди солдат, необычайная преданность воинов своему полководцу. Все это опять-таки подается без всякого «нажима», иногда как бы походя, и производит впечатление полной объективности. Однако эта «объективность» и эта «скромность», как и постоянное упоминание о себе лишь в третьем лице, приобретают несколько иную окраску, если учесть, что таким не бросающимся в глаза приемом имя Цезаря в обоих произведениях упоминается 775 раз!3
В итоге можно сказать, что произведения как самого Цезаря, так и других авторов, входящие в «Corpus Caesarianum», представляют собой образец своеобразного жанра, который занимал определенное место в истории античной литературы. Это жанр военных мемуаров, примечательный, между прочим, тем, что с.6 в подобного рода произведениях причудливо сочетается использование документального материала с элементами «военного романа».
Огромный интерес и значение для оценки личности Цезаря имеет богатое литературное наследие Цицерона. Цицерон не просто современник Цезаря, он тот человек, чья судьба и политическая карьера были тесно связаны с Цезарем, в значительной мере зависели от него, причем эта то более, то менее тесная связь не прерывалась на протяжении всей жизни Цезаря. Потому-то вопросу о взаимоотношениях между этими двумя столь знаменитыми и столь различными деятелями римской истории посвящена огромная литература: нет и не может быть работы, касающейся Цезаря, в которой был бы обойден вопрос о его связях с Цицероном, так же как в тех трудах, где речь идет о жизни и деятельности Цицерона, неизбежно присутствует Цезарь. Существует, кроме того, ряд исследований, специально изучающих историю их взаимоотношений4.
Мы не можем, да и не должны в данном случае подробно рассматривать эту проблему. Однако есть все основания говорить о крайне терпимом, даже в какой-то мере «бережном» отношении Цезаря к великому оратору. В начале гражданской войны Цезарь пытается привлечь его на свою сторону, обращается к нему за советами и поддержкой и даже после того, как Цицерон открыто переходит на сторону Помпея и отправляется к нему в лагерь, Цезарь не зачисляет его в разряд своих врагов, а, вернувшись на родину победителем, оказывает Цицерону явное благоволение. И наконец, когда Цицерон во время последней кампании гражданской войны публикует панегирик заклятому врагу Цезаря — Катону, то всесильный диктатор не только спешит выступить с ответом, но даже как бы извиняется и просит не сравнивать это его «слово воина» с искусной речью выдающегося оратора5.
Таково в самых общих чертах отношение Цезаря к Цицерону; нас же в данном случае интересует «обратный» вопрос: как относился к Цезарю и как оценивал его деятельность один из самых знаменитых его современников. Однако на вопрос, касающийся этой оценки, едва ли можно ответить однозначно. Дело в том, что, знакомясь с литературным наследием Цицерона, мы можем обнаружить по крайней мере три различные с.7 оценки, три различных образа Цезаря, сменяющих друг друга на протяжении сравнительно недолгого времени.
Решающим рубежом, позволяющим Цицерону произвести пересмотр своих взглядов, служат иды марта, т. е. убийство Цезаря. Меняется не столько смысл или внутреннее содержание оценок, сколько их уровень. А это привносит некий качественно новый элемент. Но и до названного рубежа, т. е. и при жизни Цезаря, оценки не были качественно однородны. Все зависит от того, в какой части литературного наследия они содержатся. Есть часть, так сказать, неофициальная — переписка Цицерона с его друзьями и есть часть официальная — его речи и трактаты. Различие высказываний, оценок, характеристик как в той, так и в другой части — факт, едва ли требующий специального разъяснения.
В обширном эпистолярном наследии Цицерона, т. е. там, где он высказывается наиболее прямо и откровенно, преобладает отношение к Цезарю как к политическому интригану и авантюристу, как к человеку, стремящемуся ниспровергнуть существующий государственный строй, захватить единоличную власть. Однако самые первые упоминания в письмах о Цезаре довольно нейтральны — его имя всплывает лишь в связи со скандальным делом Клодия6. Но как только определяются контуры триумвирата (не говоря уже о консульстве Цезаря), отношение заметным образом меняется. Сначала, правда, идут довольно глухие намеки и косвенно-неодобрительные высказывания, но затем все чаще и все более открыто триумвиры называются «властелинами», «несправедливыми властелинами», а затем даже говорится о «царской власти», о «надменных царях». Правда, все эти выпады и обвинения имеют скорее «коллективный» характер, а перед своим изгнанием Цицерон вынужден резко изменить курс и даже искать поддержки у тех же триумвиров, в первую очередь у Помпея.
По возвращении из изгнания наступает период сближения с триумвирами. Именно в этот период укрепляется «дружба» с Цезарем, о которой Цицерон не раз красноречиво рассказывает. Упоминаниями об этой дружбе, проявляемой к тому же с обеих сторон, пестрят и письма Цицерона к своему брату Квинту, с.8 который, кстати сказать, находился в то время в штабе Цезаря и принимал деятельное участие в военных действиях, как в Галлии, так и в Британии. Цезарь в этих письмах почтительно именуется императором, называется «самым славным и щедрым человеком» или «лучшим и могущественным человеком», а в одном из писем Квинту Цицерон прямо заявляет: «После тебя и наших детей он для меня на первом плане — до такой степени, что почти равен вам»7. Все это, конечно, не без расчета на то, что подобные излияния будут доведены до сведения самого Цезаря.
Отношение, однако, снова волшебно меняется, как только возникает угроза гражданской войны. Правда, Цицерон — сторонник примирения и считает, что войны следует избегать любыми средствами, но сам он явно на стороне Помпея, т. е., как и следовало ожидать, на стороне сената. Поэтому в переписке снова берет верх его на сей раз искреннее и издавна неблагожелательное отношение к Цезарю.
Когда же развернулись события гражданской войны и обнаружилась полная к ним неподготовленность Помпея, его растерянность и беспомощность, Цицерон хотя и осуждает своего «героя» достаточно резко, но все же и теперь остается на его стороне. Помпей называется «наш», «наш друг», «наш Помпей», а Цезарь уже больше не титулуется как «император», про него лишь глухо говорится: «он», «тот» и т. п. По мере развития военных действий характеристики и оценки становятся все более определенными. «Никогда государство не было в большей опасности, никогда у бесчестных граждан не было более подготовленного полководца», затем отмечается, что Цезарь охвачен неким безумием8, и, наконец, Цицерон с негодованием восклицает: «О падший разбойник! О этот позор для государства, который едва ли можно вознаградить каким бы то ни было миром!»9
Таким образом, отношение Цицерона к Цезарю во время гражданской войны (во всяком случае до явной победы Цезаря!) не вызывает сомнений: Цезарь злоумышленник против res publica, враг всех «честных» граждан, ненавистник сената, «падший гражданин». Именно этот облик возникает перед глазами того, кто знакомится с «неофициальной» частью литературного наследия Цицерона, с его обширной перепиской.
с.9 Совсем другой образ полководца и политического реформатора встает перед нами, если иметь дело с публичными выступлениями Цицерона, с теми его речами, где в той или иной мере он касается государственной деятельности Цезаря. В речи «О консульских провинциях» Цезарь прославляется как выдающийся полководец и предусмотрительный, даже мудрый государственный деятель. Не один раз говорится о «достоинстве» и «славе» Цезаря. Война в Галлии называется «величайшей». «Так неужели я могу быть недругом тому, — патетически восклицает Цицерон, — чьи донесения, чья слава, чьи посланцы изо дня в день радуют мой слух новыми названиями племен, народов, местностей!»10 Особая заслуга Цезаря перед римским государством заключается в том, что он, понимая, какую потенциальную угрозу таит в себе для римлян существование Галлии, впервые начал не просто оборонительную войну, как бывало до сих пор, но войну, рассчитанную на полное подчинение Галлии. И так как Цезарь «давно совершил достаточно подвигов, чтобы стяжать славу, но еще не все сделал для пользы государства», то, заключает Цицерон, «мы не должны ни отзывать императора, горящего желанием отлично вести государственные дела, ни расстраивать весь почти уже осуществленный план ведения галльской войны и препятствовать его завершению»11.
Речь «О консульских провинциях» была произнесена в 56 г., т. е. задолго до начала гражданской войны, тем более задолго до победы Цезаря. Но до нас дошли три речи Цицерона, относящиеся к тому времени, когда Цезарь стал уже полновластным диктатором (46—
Первая из речей произнесена в сенате осенью 46 г. и посвящена акту милосердия, проявленного Цезарем: разрешению возвратиться из изгнания Марку Клавдию Марцеллу, консулу 51 г., закоренелому врагу Цезаря. Поэтому в данном выступлении Цицерона — речь произносилась, кстати, в присутствии самого диктатора — восхваляется прежде всего милосердие Цезаря и доказывается, что высшая добродетель, делающая человека «богоравным», состоит в победах не над «свирепыми варварами», но над самим собой, с.10 над своим гневом и враждебным чувством по отношению к личным врагам12.
Однако характеристика Цезаря не исчерпывается подчеркиванием его милосердия; наряду с этим «богоравным» качеством отмечается государственная мудрость правителя, величие его замыслов и стоящих перед ним задач. Но об этих задачах и о программе тех реформ, которые выдвигаются Цицероном в речи за Марцелла, будет сказано ниже13. Интересующая нас речь издавна привлекала внимание исследователей, причем некоторые из них считали, что Цицерон в это время искренне верил в то, что Цезарь может оказаться тем вождем res publica, тем «принцепсом государства» (princeps civitatis), образ которого был им же самим нарисован в его знаменитом трактате о государстве14.
Речь в защиту помпеянца Лигария была произнесена перед Цезарем на форуме в 46 г. и построена как «просьба о прощении», поскольку Цицерон не мог отрицать виновности своего подзащитного, боровшегося в Африке на стороне Помпея. И хотя Цезарь перед процессом сказал друзьям: «Почему бы и не послушать Цицерона после столь долгого перерыва, тем более что дело это уже решенное: Лигарий — негодяй и мой враг», но речь Цицерона произвела на него и всех слушателей такое неотразимое впечатление, что Лигарий был прощен15 и вернулся в Рим. Затем он оказался в числе заговорщиков и убийц Цезаря.
В речи за Лигария снова восхваляется главная из добродетелей Цезаря — милосердие. Говорится также «об ярком свете великодушия и мудрости». И наконец, Цицерон, пожалуй впервые, оправдывает даже самые действия и цели Цезаря в гражданской войне: «Было ли у тебя какое-нибудь иное стремление, когда ты вел войну, кроме стремления отразить бесчестие? Чего добивалось твое непобедимое войско, как не защиты своего права и твоего достоинства? А когда ты стремился заключить мир, то ты стремился к согласию с преступниками или же с честными гражданами?»16. Ничем, пожалуй, в интересующем нас плане не отличается от только что рассмотренных речей и выступление Цицерона (в 45 г.) в защиту галатского царя Дейотара, обвиненного его же приближенными в покушении на жизнь Цезаря. Цицерон не только с.11 защищал Дейотара от этого обвинения, но и пытался доказать, путем применения различных хитроумных силлогизмов, что Дейотар стал помпеянцем лишь по недоразумению. В результате его выступления дело Дейотара было прекращено.
Итак, публичные выступления Цицерона, так сказать, официальная часть его литературного наследия, доносят до нас совсем иной облик Цезаря. Если бы мы имели в своем распоряжении только этот материал, то могли бы сказать, что Цицерон считал Цезаря выдающимся полководцем, мудрым государственным деятелем и реформатором, человеком редкого великодушия, который даже гражданскую войну вел скорее вынужденно, только для того, чтобы «отразить бесчестие» и защитить свои права, свое достоинство. На самом же деле Цицерон никогда так не считал и не думал. После смерти Цезаря он получил наконец возможность выражать свое к нему отношение вполне нелицеприятно. Поэтому он и не стремится скрыть явное одобрение и даже радость по поводу мартовских ид. Если его что-то и беспокоит, то только то, что приходится «опасаться побежденных», что «тиран пал, но тирания живет», или, говоря другими словами, Цицерон не без оснований опасается возрождения режима диктатуры, который им всегда и расценивается как тиранический. Что касается самого Цезаря, то он теперь именуется не иначе как «тиран» или «царь» (rex)17. Интересно отметить, что подобная характеристика встречается уже не только в письмах Цицерона, она переходит и в «официальную часть» его наследия. Так, трактат «Об обязанностях» — последнее крупное произведение Цицерона — имеет определенную антицезарианскую направленность.
В самом начале трактата подчеркивается, что слова Энния «нет священной общности, нет и верности — при власти царской» убедительно доказаны примером Цезаря, который ради своего господства и первенствующего положения преступил «все божеские и человеческие законы». Во второй книге трактата Цезарь постоянно называется тираном, поправшим законы и свободу, гибель его вполне заслуженна; в некотором отношении он даже хуже Суллы, ибо вел войну — как выясняется, в полном противоречии с недавними утверждениями самого же Цицерона! — по несправедливой с.12 и недопустимой причине, а после своей отвратительной победы разорил целые общины18.
Характеристики Цицерона и его оценки личности Цезаря после его смерти помимо своей определенности обладают еще одной особенностью. Они становятся явно ретроспективными, они основаны на каких-то итоговых заключениях, и потому в них неизбежно проступает некий налет телеологизма. Уже в первой «Филиппике», сравнивая Марка Антония с Цезарем — и, кстати, не в пользу нового кандидата в диктаторы, — Цицерон говорит, что, «замыслив царствовать», Цезарь затем «с великим трудом, ценой многих опасностей осуществил то, что некогда задумал»19. В пятой «Филиппике» еще более определенно подчеркивается стремление Цезаря к единоличной власти с самых юных лет20.
Поэтому, вероятно, прав Плутарх, утверждавший, что Цицерон был первым, кто начал высказывать и распространять подобную точку зрения. Во всех помыслах и образе действий Цезаря, уверял Цицерон, он якобы с давних пор усматривал его тиранические намерения. «Но когда я вижу, — добавлял он, — как тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя»21. С другой стороны, Цицерон, оказывается, все же точно знал, когда и что Цезарем было задумано и даже осуществлено: «Цезарь, став консулом, утвердился в той царской власти, о которой он помышлял, еще будучи эдилом»22.
Плутарх и Светоний не объясняют, когда именно эти соображения были высказаны Цицероном, но поскольку сходные высказывания в «Филиппиках» датируются вполне точно, то есть основания предполагать, что Цицерон изъявлял свое мнение столь смело и определенно уже после мартовских событий 44 г.
Итак, мы сталкиваемся еще с одним вариантом образа Цезаря. Он отличается от первого из известных нам тем, что Цезарь теперь не просто погубитель res publica, тиран и узурпатор, а коварная, роковая фигура, человек, который злоумышлял против государства и стремился к захвату власти чуть ли не с детских лет. Таким образом, и сам тиран и главным с.13 образом борьба против тирании приобретают некое провиденциальное значение.
Чем же объяснить столь широкий у Цицерона диапазон оценок, «богатство» и «разнообразие» характеристик? Несомненно, это объясняется в первую очередь особенностями личности знаменитого оратора. Известно, что между Цицероном писем и Цицероном речей и трактатов — дистанция огромного размера, та самая дистанция, которая в свое время так болезненно разочаровала, почти травмировала одного из самых первых и самых восторженных его почитателей — Петрарку. Не менее хорошо известно — и не только в случае с Цезарем, — что Цицерон не столь уже редко думал одно, говорил другое, а его многолетняя адвокатская практика, как и практика политических интриг, дала ему огромный опыт и умение наводить, по его же собственным словом, «тень на ясный день»23.
Но очевидно, не только этими особенностями личности Цицерона следует объяснять сущность интересующих нас характеристик. Необходимо учесть и такое обстоятельство. Слишком активно был втянут Цицерон в политическую борьбу: он еще не успел осмотреться и «остыть» от накала мартовских событий 44 г., как начался новый раунд напряженных схваток, причем характер и цель борьбы для него по существу не изменились — и тогда, и теперь речь шла о борьбе против тирании, за спасение res publica. Потому-то едва ли можно требовать от Цицерона объективного отношения даже в его ретроспективных оценках, потому-то он и относился к событиям, к действующим лицам не только как наблюдатель-современник, но и как непосредственный участник событий, как ярый враг или приверженец самих действующих лиц.
И наконец, последнее. Помимо всего прочего, оценки, даваемые Цицероном, — это типичные свидетельства именно современника, «соучастника» со всеми их достоинствами и недостатками, со всем их правдоподобием, к сожалению порой слишком обманчивым. Таковы те соображения и обстоятельства, которые должны быть приняты во внимание, когда речь идет об отношении Цицерона к Цезарю.
Не меньший интерес наряду с оценками Цицерона представляют свидетельства другого современника Цезаря — историка Саллюстия. Его жизнь и политическая с.14 карьера также были связаны с Цезарем. Более того, Саллюст