Становление демократической политической культуры в Элладе VIII—V веков до н. э.: политическая мысль и политический человек доплатоновского периода
(культурологический аспект)
Публикуется по электронному варианту, предоставленному автором, 2015.
с.230
3. 2. ДИСКУССИЯ О СУЩНОСТИ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТИКОВ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ЭЛЛАДЫ В КОНЦЕ V ВЕКА ДО Н. Э.
Как отмечает И. П. Градинар, в любом историческом периоде, в шкале общественной оценки обязательно имеются те критерии, на основе соответствия или несоответствия которым полисное гражданство могло оценивать личность того или иного политика-управленца, считать его своим, или обрушивать на него шквал репрессий. [85, с. 113—
У Ксенофонта, некий Аристипп, анализируя устройство демократических Афин, отмечает следующее: «Человек отказывает себе в удовлетворении многих желаний и в это же время, стоя во главе государства, подвергается наказанию в случае неисполнения всех желаний граждан: да разве это не совершенное безумие? И все это потому, что полисы считают себя вправе распоряжаться своими должностными лицами, как я своими слугами: как я считаю своим правом, чтобы слуги мне доставляли все продукты в изобилии, так и граждане думают, что должностные лица обязаны доставлять им всякие блага в возможно большем количестве, а сами должны от всего этого отказаться» (Апология Сократа. II. 1, 9). Видимо, имея в виду именно данную общественную установку, философ Диоген, однажды закусывая в харчевне и так и не уговорив зайти в столь дешевое место шедшего мимо политика Демосфена, высказал этому демократу следующее: «Тебе стыдно зайти в харчевню, Демосфен, а между тем, твой Господин — простой народ, — ходит сюда ежедневно». Этим, по словам сохранившего информацию о данной ситуации историка Элиана, «философ Диоген намекал на то, что витии и ораторы являются послушными рабами толпы на Народном собрании» (Пестрые рассказы. IX. 19).
с.231 Выше уже говорилось, что в демократической политической культуре Эллады демос представлял полисных политиков (ораторов, магистратов) в виде разновидности государственных рабов, которыми полноправные граждане полиса становились добровольно, также добровольно принимая на себя обязанности по самоограничению и возможному принесению в жертву родному коллективу и своей собственной жизни и личного имущества. Политики в этом случае представлялись обществу уже не в качестве «заботливых пастырей» или харизматически-грозных и самовластных лидеров, ведущих народ через тернистый путь боев и реформ к будущему Процветанию, а в виде действительно диогеновских Слуг, прямая и единственная обязанность которых — обслуживать свой народ, выполнять любые его прихоти, не учить его, а просто выполнять его прямые приказания.
Однако, в период начала кризиса античных демократий и их политической культуры, мы можем не сомневаться в том, что данное общественное восприятие политиков как послушных Слуг Демоса вряд ли разделялось совершенно всеми античными гражданами. И прежде всего оно должно было встречать сопротивление в среде политиков и мыслителей, особенно таких, которые определяли себя как «лучших», ощущали свое волевое и интеллектуальное превосходство над остальной обывательской гражданской массой. И в этом случае наличие чьих-то оппозиционных взглядов для нас, в рамках данной работы, является несомненно очень полезным, так как рассмотрение тех или иных общественных явлений и личных позиций именно в конфликте, как раз и обеспечивает наибольшую научную полноту и объективность рассматриваемого нами вопроса о том, каким образом происходило осмысление феномена демократической власти в общественном сознании в античных полисах. И потому в рамках этого параграфа представляется целесообразным рассмотрение тех общественно-политических дискуссий, что дошли до нас с эпохи античности. А наиболее интересным из такого рода материалов, касающихся «классического» периода нам представляется платоновский диалог «Горгий», где философ Сократ как раз и поднимает столь важную для политической культуры тему роли и значения политиков-магистратов в жизни полиса, их статуса, их социальной миссии.
Но прежде чем проанализировать наиболее интересные фрагменты диалога, напомним ту политическую подоплеку, что имела место в эпоху Сократа, в последней трети с.232 V в. до н. э. в демократических Афинах. Итак, известно, что в первой половине V в. до н. э. политические лидеры типа Фемистокла, Аристида, Кимона имели возможность осуществлять крупные политические и военные проекты в интересах усиления Афин в целом, прежде всего в интересах зажиточной части населения — крепких хозяев, имеющих свои сельские наделы, ремесленные мастерские или торговые интересы. Однако в ходе создания и усиления афинской морской державы возникла такая обширная прослойка афинских граждан, которая занималась обслуживанием именно крупных государственных проектов (моряки, солдаты, портовые работники, персонал военных мастерских и т. д.), которая уже не имела средств производства и собственности, и потому оказалась теснейшим образом привязана к успехам или провалам большой государственной политики. Так, как традиция демократической политической культуры объективно возникал патернализм, а по сути, паразитизм демоса за счет государственного бюджета, построенного в свою очередь на налогах с союзников по Морскому Союзу.
Осмысление именно этой новой политической реальности, по мнению
В итоге, консолидация на одном политическом полюсе не могла не привести к консолидации на другом политическом полюсе, хотя бы по принципу отталкивания «от противного». И это, в свою очередь, не могло не привести в сфере политической культуры к возникновению тех иных оппозиционных представлений о сущности с.233 политики как процесса и деятельности политиков, которые должны были идти вразрез с представлениям демоса о политиках-Слугах Демоса [128, с. 227—
И с нашей точки зрения, как раз одним из наиболее ярких примеров этого оппозиционного осмысления «задним числом» как пути афинской демократии так и основных ценностей ее политической культуры является концепция Сократа, изложенная в платоновском диалоге «Горгий» из раннего, «сократического», периода творчества Платона. В нем описывается ситуация датированная 405 годом до н. э., когда в Афинах состоялся разговор Сократа с основателем школы софистики Горгием Леонтинским и его учениками.
Сократ спросил у присутствующих софистов, в чем состоит искусство софистики. Горгий ответил, что суть состоит в подготовке молодежи к управлению полисом через красноречие, ораторское искусство (Горгий. 449a—
Тогда Сократ заявляет о целесообразности выделения двух основных источников знания — человеческого знания и человеческой веры, после чего уточняет: как именно убеждает софист-оратор людей — быстрым вселением в них веры или долгими и разумными убеждениями и доводами? Горгий, правильно с.234 понимая реальность своего времени и специфику политической практики Народных собраний, говорит о том, что оратор внушает именно веру. Сократ уточняет, что это потому, что толпа не может постигнуть важные вещи за такое короткое время (Горгий. 454d—
Далее Сократ удивляется: Когда граждане соберутся, чтобы выбрать врача или корабельного мастера, когда им нужно соорудить стены, пристани или корабельные верфи, или приготовиться к войне с неприятелем, они обычно прислушиваются прежде всего к мнениям специалистов именно по данным вопросам. Спрашивается: чем же тогда полезным могут быть для них ораторы, если их мышление связано больше всего с теоретическими рассуждениями о справедливом и несправедливом и т. д., а вовсе не с конкретными знаниями, необходимыми для достижения успехов в делах государственной важности?
В ответ Горгий делает краткий экскурс в историю и обращает внимание Сократа на тот факт, что хотя непосредственно о строительстве чего-то требуется мнение экспертов, но факт остается фактом; принятие принципиальных решений о строительстве в Афинах кораблей и стен было сделано когда-то политиками Фемистоклом и Периклом, которые вовсе не являлись специалистами ни во флоте, ни в архитектуре, были лишь ораторами и это ни их самих, ни народ совершенно не смущало, да и добиваться реализации своих проектов им это не мешало (Горгий. 455b—
И вот тут начинается самое интересное. Сократ начинает высказывать свою точку зрения, что поскольку есть душа и тело, есть смысл все то, что относится к душе, назвать искусством государственным, разделив это искусство на две части — на искусство законодателя и искусство правосудия, а вот то, что относится к телу, разделить на два искусства попечения за телом — на гимнастику и врачевание. Все эти четыре искусства постоянно пекутся о высшем благе, одни — для тела, другие — для души, и все было бы хорошо, если бы на свете еще не было бы угодничества, ложного и низкого искусства, точнее видимости искусства. Соответственно тому, что настоящих искусств — четыре, угодничество также делится на четыре части, укрываясь за каждым из четырех искусств, прикидываясь ими, о высшем благе не думает, а охотится за безрассудством, приманивая его желанным наслаждением.
Эти четыре вида угодничества Сократ определяет как сноровки. Так, за врачебным искусством укрылось поварское дело, за гимнастикой — украшение тела: занятие зловредное, лживое, с.235 низкое, неблагородное. Софистика — это сноровка в деле законодателя, красноречие — сноровка в деле правосудия. Они между собой довольно близки, и потому, по словам Сократа, софисты и ораторы топчутся в полном замешательстве относительно одного и того же, и сами не знают, какой от них прок, и всем остальным это непонятно. И вывод из всего сказанного Сократом таков: в политической практике полисов красноречие полезно только для тех, кто желает сотворить что-то несправедливое: награбить золота, совершить растраты, обидеть другого гражданина и уйти от ответственности на суде и т. д. и т. п. В общем, пользы для тех, кто желает поступать справедливо, в софистике и красноречии нет никакой (Горгий. 464b—
После данного вывода Сократа присутствующий при разговоре молодой и политически активный афинянин Калликл оказался настолько удивлен, что спросил у друга Сократа Херефонта, всерьез ли Сократ это утверждает, или шутит? Ведь если Сократ прав, выходит, вся человеческая жизнь перевернута вверх дном, и афиняне во всем поступают не как надо, а наоборот! (Горгий. 481c). По сути, их политическая культура и традиции, построенные как раз на красноречии и ораторском искусстве — ложны!
Сократ переключается с диалога с Горгием на диалог с Калликлом и указывает как черту афинской политической культуры то, что если в Народном собрании политик что-то предложит, а народ афинский окажется другого мнения, оратор оказывается вынужден разворачиваться наоборот и предлагать именно то, что желательно афинянам. Так что в итоге никто не может противиться даже тем замыслам народа, что явно неправильны. Таким образом, Сократ отмечает тот факт, что имеющиеся политики по сути являются заложниками демоса, они — его обслуга, они только потакают перед ним.
Затем Сократ жестко ставит перед Калликлом следующий вопрос: «А вот красноречие для народа — в Афинах и в других городах, как мы о нем будем судить? Кажется ли тебе, что ораторы постоянно держат в уме высшее благо и стремятся, чтобы граждане, внимая их речам, сделались как можно лучше, или же они гоняются за благоволением граждан и ради собственной выгоды пренебрегают общей, общаясь с народом как с ребенком — только бы ему угодить! — и вовсе не задумываясь, станет ли ему от этого лучше или хуже?» (выделено курсивом автором) (Горгий. 502e). Ведь по мнению Сократа, главная задача любого политика заключается в том, чтобы сделать сограждан как можно лучше, а с.236 раз так, значит, и оценивать всех политиков и ораторов целесообразно именно с этой точки зрения.
А далее Сократ ставит самый главный и по сути дела крамольный для тогдашних Афин и их политической культуры вопрос: А стали ли афиняне после правления Фемистокла или Перикла лучше? А не стали ли они, наоборот, благодаря Периклу, только хуже, чем были? Ведь сам Сократ много раз лично слышал от людей: «Перикл, впервые установив и введя жалование, превратил тем самым афинян в лодырей, трусов, пустомель и корыстолюбцев?» (Горгий. 514a, 515e).
Калликл с видимым раздражением говорит о том, что это — точка зрения проспартански настроенных граждан, тем самым пытается перевести философскую дискуссию уже в чисто идеологическое пространство, изобразить нелояльность Сократа существующему строю. Но Сократ со своей обычной рассудительностью говорит и о том, что в начале правления Перикла граждане не подвергали его суду, а вот в конце его правления вдруг наложили на него взыскания, осудили за воровство и чуть было смертного приговора не вынесли, считая его, видимо, скверным гражданином. По логике Сократа, «если мы ругаем скотника, который разбаловал быков и лошадей, и они, дотоле смирные, вдруг одичали и стали лягаться, бодаться и кусаться, не стоит ли признать его дурным скотником? (выделено автором) Выходит, что Перикл, который присматривал над людьми, в итоге довел их до того, что они у него одичали и вдобавок накинулись на него самого, чего он уже никак не ожидал» (Горгий. 514a—
Так по оценке Сократа, проблемой афинской политической культуры является то, что афинские стратеги чересчур успешно выполняют пожелания своего города, слишком расторопны в исполнении прихотей демоса. Они потакают афинянам, когда на самом деле, по словам Сократа, им следовало бы давать другое направление — когда убеждением, а когда и силой, так, чтобы граждане становились лучше (Горгий. 514b—
с.237 Далее следует итоговый вывод Сократа, выраженный в непривычно эмоциональной для Сократа речи-обращении к Калликлу. Поскольку она нам очень важна, процитируем ее полностью: «Вот и теперь, Калликл, ты поступаешь в точности так же, как и те, кто хвалит пекарей и поваров. Ты хвалишь людей, которые кормили афинян, доставляя им то, чего они желали. Говорят, будто они возвеличили наш город, а что из-за этих правителей он раздулся в гнойную опухоль, того не замечают… И если я вижу, теперь, что когда город обходится с кем-нибудь из своих государственных мужей как с преступником, обвиняемые негодуют и сетуют на незаслуженную обиду. “Мы оказали городу столько благодеяний, а теперь несправедливо из-за него гибнем!” — так они говорят. Но это ложь от начала до конца! Ни один глава государства не может незаслуженно погибнуть от руки того города, который он возглавляет. Этих мнимых государственных мужей постигает примерно та же беда, что софистов. Софисты — учителя мудрости — в остальном действительно мудры, но в одном случае поступают нелепо: они называют себя наставниками добродетели, но часто жалуются на учеников, которые их обижают, отказывая в вознаграждении и других знаках благодарности за науку и доброе обхождение. Это же верх бессмыслицы! …И это нелепо и по отношению к государственным деятелям, которые утверждают, будто они стоят во главе государства и стараются сделать его как можно лучше, а потом, когда обстоятельства изменяются, обвиняют его во всех пороках. Разве они чем-то отличаются от софистов? Вовсе нет!» (Горгий. 519a—
Таковы наиболее интересные высказывания из того платоновского диалога «Горгий», где с нашей точки зрения с очень высокой точностью воспроизводятся те общественно-политические дискуссии, что имели место в демократических Афинах по вопросу о сущности идеального демократического политика, имели принципиальное значения для эволюции демократической политической культуры. Оценивая приведенные цитаты с точки зрения оценки их оппозиционной социокультурной направленности, можно увидеть, что все сказанное Сократом условно относится к пяти тезисам:
Во-первых, Сократ набрался смелости и озвучил уже присутствующее (по его словам) в обществе мнение о том, что потакание политиками необразованному большинству на Народном Собрании на самом деле не только не приносит пользу Афинам, но нанесло ему вред, развратив демос.
с.238 Во-вторых, политики-демократы прошлого (Фемистокл, Перикл) создали такие прочные традиции потакания демосу на Народном собрании, что новые поколения афинских политиков, фактически стали заложниками политиков прошлых. И потому без уже привычного для народа потакания новые молодые политики уже не в состоянии сделать успешную политическую карьеру.
В-третьих, Сократ оскорбляет прошлых и действующих политиков, сравнивая их с софистами, что по афинским меркам конца V века до н. э. было словом почти ругательным.
В-четвертых, Сократ очень негативно относится к политическому гегемону Афин, демосу в целом. Называя всех тех, из кого в Афинах было составлено Народное собрание, сборищем невежд, которых трудно чему-то научить на уровне разума, Сократ явно высказывал политическую позицию раздраженных гегемонией демоса крупных собственников и аристократов, и потому очень сильно рисковал.
В-пятых, буквально несколькими фразами Сократ выразил свое полное неприятие и афинской политики прошлых лет и афинской политики его времени, тем самым показав себя последовательным диссидентом и человеком, мягко говоря, не лояльным афинской демократии. Как справедливо указывает
Причем, совершенно ясно, что негативная позиция Сократа по отношению к демократической политической культуре, выраженная им в «Горгии», была именно последовательной. Воспроизводя разговор Сократа и Алкивиада, произошедший за 10—