Ф. Любкер. Реальный словарь классических древностей

ДИВИНА́ЦИЯ

[1] Di­vi­na­tio,

I) искус­ство и дар гада­ния, μαν­τι­κή, т. е. τέχ­νη. Вера в спо­соб­ность людей пред­ска­зы­вать буду­щее посред­ст­вом воз­буж­ден­ной боже­ст­вен­ной силы и узна­вать волю богов, не поль­зу­ясь обык­но­вен­ны­ми сред­ства­ми ума, встре­ча­ет­ся во всех вооб­ще рели­ги­ях древ­не­го мира, а в част­но­сти у гре­ков и рим­лян пода­ла повод к воз­ник­но­ве­нию мно­гих свое­об­раз­ных обрядов и учреж­де­ний, нахо­див­ших­ся в самой тес­ной свя­зи со всем бытом этих наро­дов. Вера эта осно­вы­ва­лась на убеж­де­нии, что боги, по при­су­щей им непре­стан­ной бди­тель­но­сти и забот­ли­во­сти, жела­ют откры­вать свою волю людям. Если исклю­чить спо­соб откро­ве­ния, состо­я­щий в речи бога, непо­сред­ст­вен­но обра­щен­ной к чело­ве­ку, как это, по пре­да­нию, быва­ло в древ­нее мифи­че­ское вре­мя при сно­ше­ни­ях богов с людь­ми, то для того вре­ме­ни, когда мир богов стал в более отда­лен­ные отно­ше­ния к миру чело­ве­че­ско­му, оста­ва­лись два спо­со­ба боже­ст­вен­ных откро­ве­ний: чело­век мог полу­чать откро­ве­ние или в душе, без вся­ких внеш­них, чув­ст­вен­ных зна­ков, или же — совне, при посред­стве чув­ст­вен­ных зна­ме­ний, тре­бу­ю­щих тол­ко­ва­ния. Из этих двух спо­со­бов откро­ве­ния про­изо­шли те два рода гада­ний, на кото­рые разде­ля­лась вся­кая di­vi­na­tio: гада­ние есте­ствен­ное или безыс­кус­ст­вен­ное (ἄτεχ­νος) и искус­ст­вен­ное (ἔντεχ­νος).


[2] A. Безыс­кус­ст­вен­ное гада­ние. Харак­те­ри­сти­че­ская осо­бен­ность его состо­я­ла в про­ник­но­ве­нии чело­ве­ка боже­ст­вен­ным духом, в изли­я­нии боже­ст­вен­но­го духа в дух чело­ве­че­ский, во вдох­но­ве­нии, когда чело­век, побуж­да­е­мый боже­ст­вен­ной силой, θεόπ­νευσ­τος ὁρμή, fu­ror di­vi­nus, изре­ка­ет вну­ше­ния боже­ства, дела­ет­ся орга­ном боже­ст­вен­но­го духа, не теряя, одна­ко, как это быва­ет на самой низ­шей сте­пе­ни есте­ствен­ной рели­гии, сво­ей чело­ве­че­ской инди­виду­аль­но­сти и не пре­вра­ща­ясь в про­стое орудие, лишен­ное соб­ст­вен­ной воли. Самый бла­го­род­ный и высо­кий вид такой диви­на­ции явля­ет­ся в про­ро­че­стве у евре­ев, когда про­све­щен­ный ум, при непо­сред­ст­вен­ном, посто­ян­ном обра­ще­нии с боже­ст­вом, при ясном созна­нии и пол­ной сво­бо­де, полу­ча­ет боже­ст­вен­ные откро­ве­ния; впро­чем, сла­бые следы такой про­ро­че­ской силы встре­ча­ют­ся и у гре­че­ских и рим­ских языч­ни­ков. Так напри­мер, гоме­ров­ский μάν­τις в тес­ней­шем смыс­ле, как Каль­хант, познаю­щий насто­я­щее, про­шед­шее и буду­щее, при всей сво­бо­де созна­ния, непре­рыв­но нахо­дит­ся в состо­я­нии оду­шев­ле­ния, не тре­бу­ю­ще­го для сво­его воз­буж­де­ния ника­ко­го внеш­не­го пово­да; для него не суще­ст­ву­ет пре­де­ла меж­ду чело­ве­че­ским и боже­ст­вен­ным зна­ни­ем. Но подоб­ная сво­бо­да созна­ния нико­гда не полу­ча­ла пер­вен­ст­ву­ю­ще­го зна­че­ния в язы­че­стве; напро­тив того, там более высту­па­ли такие фор­мы боже­ст­вен­но­го откро­ве­ния, при кото­рых под­ле­жа­щее лицо нахо­ди­лось, ско­рее, в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии; про­ро­че­ская сила огра­ни­чи­ва­лась отдель­ны­ми момен­та­ми и полу­ча­лась при посред­стве каких-либо выс­ших обсто­я­тельств. В этой низ­шей сте­пе­ни безыс­кус­ст­вен­ной диви­на­ции мож­но раз­ли­чать три вида: экс­таз, сно­виде­ния и ора­ку­лы.

[3] 1) Экс­таз, вос­хи­ще­ние (Cic. div. 1, 31) — вре­мен­ное состо­я­ние необык­но­вен­но­го воз­буж­де­ния, при кото­ром дей­ст­ву­ет про­ро­че­ская сила, когда душа, отвле­чен­ная от тела, всту­па­ет в более тес­ное обще­ние с боже­ст­вом. Душа, по мне­нию древ­них, от при­ро­ды лишь в несо­вер­шен­ной сте­пе­ни вла­де­ет этой про­ро­че­ской силой; чтобы раз­ре­шить ее и воз­будить к дея­тель­но­сти, для это­го тре­бу­ет­ся неко­то­рое внеш­нее, обык­но­вен­но, не духов­ное вли­я­ние. Сти­хий­ные силы воды, зем­ли, огня могут сво­им вли­я­ни­ем на тело осво­бо­дить эту силу, про­яв­ля­ю­щу­ю­ся в осо­бен­но­сти при болез­нен­ных состо­я­ни­ях тела и пре­иму­ще­ст­вен­но в час смер­ти. Plat. Apol. 39 C. Cic. div. 1, 30, 38. И у Гоме­ра встре­ча­ет­ся этот послед­ний род пред­ска­за­ния. Od. 18, 153. Il. 6, 447. 22, 358. 16, 843 слл. Жен­щин счи­та­ли осо­бен­но спо­соб­ны­ми при­хо­дить в состо­я­ние тако­го про­ро­че­ст­вен­но­го экс­та­за (Кас­сандра, Сивил­лы, Пифия);

[4] 2) Сно­виде­ние счи­та­лось мгно­вен­ным откро­ве­ни­ем боже­ства; дума­ли, что душа чело­ве­ка, нахо­дя­ща­я­ся во вре­мя сна в осо­бен­ном состо­я­нии меж­ду созна­ни­ем и бес­со­зна­тель­но­стью, по пре­иму­ще­ству спо­соб­на к обще­нию с боже­ст­вом и к при­ня­тию от него откро­ве­ний. «Сно­виде­ние посы­ла­ет­ся Зев­сом» (Hom. Il. 1, 63). Гомер не зна­ет осо­бо­го бога сно­виде­ний (несмот­ря на Il. 2, 6), како­вой дей­ст­ви­тель­но встре­ча­ет­ся у позд­ней­ших писа­те­лей (Paus. 2, 10, 2). Виде­ния во сне суть бес­чув­ст­вен­ные обра­зы, обле­чен­ные в телес­ную фор­му; но ино­гда вме­сто них явля­ет­ся дух умер­ше­го (напр., Патрок­ла Il. 23, 65) или даже боже­ство (Od. 6, 13). Обра­зы эти под­чи­ня­ют­ся воле того боже­ства, кото­рое их посы­ла­ет, и лишь на вре­мя сна поль­зу­ют­ся крат­ковре­мен­ным подо­би­ем жиз­ни. То, что они пере­да­ют сло­ва­ми, это про­стое откро­ве­ние, не тре­бу­ю­щее объ­яс­не­ния; но быва­ют и дру­го­го рода сно­виде­ния, кото­рые пред­став­ля­ют это откро­ве­ние под видом сим­во­ли­че­ско­го обра­за (Od. 19, 535 слл.) и пото­му под­ле­жат тол­ко­ва­нию. Тол­ко­ва­ние сно­виде­ний по пра­ви­лам искус­ства было делом осо­бен­но­го лица, ὀνει­ροκ­ρί­της или ὀνει­ροπό­λος. Впро­чем, откро­ве­ния во сне уже у Гоме­ра счи­та­ют­ся не все­гда досто­вер­ны­ми. Он раз­ли­ча­ет меж­ду обман­чи­вы­ми и вер­ны­ми сно­виде­нья­ми (Od. 19, 560 слл.); даже само боже­ство может поже­лать обма­нуть чело­ве­ка чрез сно­виде­ние (Il. 2, 1 слл.). Пото­му сле­ду­ет отыс­ки­вать при­зна­ки, по кото­рым мож­но бы судить о досто­вер­но­сти сно­виде­ния и чест­ном наме­ре­нии боже­ства, послав­ше­го сон. Не вся­кий сон зна­ме­на­те­лен; осо­бое зна­че­ние при­да­ва­ли сно­виде­ни­ям, явля­ю­щим­ся под утро. Od. 4, 841. Рядом с наблюде­ни­ем за слу­чай­ны­ми сно­виде­ни­я­ми у гре­ков и рим­лян было еще осо­бое, нароч­ное при­спо­соб­ле­ние для вызо­ва сно­виде­ний, так назы­вае­мая ἐγκοίμη­σις, in­cu­ba­tio, при ора­ку­лах, давав­ших отве­ты посред­ст­вом сно­виде­ний и появ­ле­ний во сне умер­ших;

[5] 3) Ора­ку­лы. Место, где нахо­дил­ся ора­кул, по-гре­че­ски назы­ва­лось μαν­τεῖον, χρησ­τή­ριον; спра­ши­вать ора­кул — χρῆσ­θαι; изре­че­ние ора­ку­ла — χρησ­μός, μάν­τευ­μα, φή­μη, θεοπ­ρό­πιον, θέσ­φα­τον, λό­γιον; послед­не­му сло­ву соот­вет­ст­ву­ет латин­ское ora­cu­lum, про­из­вод­ное от os, oris, ora­re; вооду­шев­лен­ный про­ри­ца­тель назы­вал­ся χρησ­μῳ­δός или χρησ­μο­λόγος, впро­чем, сло­вом χρησ­μο­λόγος обо­зна­ча­ли как истол­ко­ва­те­ля и объ­яс­ни­те­ля ора­ку­ла, так и того, кото­рый соби­рал изре­че­ния ора­ку­лов, сооб­щал дру­гим и при­ме­нял к отдель­но­му слу­чаю собран­ные им пред­ска­за­ния. Общая всем ора­ку­лам осо­бен­ность состо­ит в том, что пред­ска­за­ния их свя­за­ны с опре­де­лен­ной мест­но­стью и с куль­том извест­но­го хра­ма и что посред­ни­ком меж­ду богом и чело­ве­ком явля­ет­ся извест­ное сосло­вие жре­цов. Такие учреж­де­ния, где выдаю­ще­е­ся сво­им обра­зо­ва­ни­ем сосло­вие жре­цов, поль­зу­ясь обста­нов­кой и пре­да­ни­я­ми извест­ной мест­но­сти, успе­ло устро­ить пра­виль­ный ора­кул, авто­ри­тет кото­ро­го осно­вы­вал­ся на вере в при­сут­ст­вие боже­ства и посто­ян­но под­дер­жи­вал­ся вер­но­стью изда­ва­е­мых им про­ри­ца­ний, поль­зо­ва­лись гораздо боль­шим дове­ри­ем, чем отдель­ные зна­ме­ния богов и слу­чай­ные сно­виде­ния.

[6] Осо­бый род ора­ку­лов пред­став­ля­ют выше­упо­мя­ну­тые ора­ку­лы по сно­виде­ни­ям и явле­ни­ям духов умер­ших (νε­κυομαν­τεῖα, νεκ­ρο­μαν­τεῖα, ψυ­χοπομ­πεῖα), кото­рые обык­но­вен­но соеди­не­ны были с куль­том геро­ев или дру­гих под­зем­ных божеств. Сюда отно­сят­ся свя­ти­ли­ща про­ри­ца­те­лей Амфи­а­рая в Оро­пе, Амфи­ло­ха и Моп­са в Кили­кии, Каль­хан­та и Пода­ли­рия при мысе Гар­гане в Апу­лии и Аскле­пия в Епи­дав­ре. В их хра­мах люди, искав­шие боже­ст­вен­ных откро­ве­ний, осо­бен­но для исце­ле­ния боль­ных, ложи­лись спать на шку­ре при­не­сен­но­го в жерт­ву живот­но­го. Здесь обра­зы умер­ших, εἴδω­λα, выхо­ди­ли из зем­ли и явля­лись во сне (а ино­гда и наяву), вызван­ные к про­ро­че­ско­му слу­же­нию пре­иму­ще­ст­вен­но при­не­се­ни­я­ми им жертв и воз­зва­ни­я­ми к под­зем­ным силам. К этим ора­ку­лам обра­ща­лось наи­бо­лее суе­ве­рие про­сто­го наро­да. [7] Гораздо боль­шее зна­че­ние име­ли у гре­ков про­ри­ца­ли­ща, где откро­ве­ния пере­да­ва­лись уста­ми чело­ве­ка, где муж­чи­ны или жен­щи­ны в состо­я­нии экс­та­за, воз­буж­ден­но­го обык­но­вен­но физи­че­ски­ми вли­я­ни­я­ми, напр. источ­ни­ков и т. п., про­из­но­си­ли сло­ва, из кото­рых затем жре­цы свя­ти­ли­ща состав­ля­ли связ­ные изре­че­ния и при­ме­ня­ли их к пред­ло­жен­но­му вопро­су. Боже­ст­вом, руко­во­дя­щим эти­ми ора­ку­ла­ми, был по пре­иму­ще­ству про­ри­ца­тель Апол­лон, воз­ве­щав­ший роду чело­ве­че­ско­му волю отца сво­его Зев­са, пер­во­на­чаль­но­го источ­ни­ка вся­ко­го рода пред­ска­за­ний. Самое зна­ме­ни­тое про­ри­ца­ли­ще было в Дель­фах (см. Del­phi­cum ora­cu­lum). Подоб­ные ему были в Абах (Ἄβαι) в Фокиде (Hdt. 1, 46. 8, 33. Soph. Oed. tyr. 899), в Эдеп­се (Αἴδη­ψος) на о. Евбее (Strab. 10, 445), у горы Птоя (Πτῶον) (Hdt. 8, 135), в Гиси­ях (Ὑσιαί) в Бео­тии (Paus. 9, 2. 1), в Арго­се, где про­ро­че­ст­ву­ю­щая жри­ца вдох­нов­ля­лась кро­вью жерт­вен­но­го живот­но­го (Paus. 2, 24. 1). В Малой Азии самы­ми зна­чи­тель­ны­ми ора­ку­ла­ми были: ора­кул Апол­ло­на Кла­рос­ско­го близ Коло­фо­на и Дидим­ско­го близ Миле­та. Кла­рос­ский ора­кул, по пре­да­нию, был осно­ван кри­тя­на­ми под пред­во­ди­тель­ст­вом Ракия, женив­ше­го­ся на доче­ри Тире­сия Ман­тое (Μαν­τώ), при­слан­ной туда из Дель­фов; в этом рас­ска­зе про­яв­ля­ет­ся связь меж­ду кла­рос­ским и дель­фий­ским ора­ку­ла­ми. В Кла­ро­се про­ро­че­ст­во­вал жрец; он вхо­дил в свя­щен­ную пеще­ру, напи­вал­ся там вдох­нов­ля­ю­щей воды и давал отве­ты в сти­хах. Tac. ann. 2, 54. Дидим­ский ора­кул, веро­ят­но, так­же был осно­ван кри­тя­на­ми. Hdt. 6, 19. Strab. 9, 421. 14, 634. Пер­вый храм, гово­ри­ли, постро­ил Бранх, сын Апол­ло­на и родо­на­чаль­ник быв­ше­го там сосло­вия жре­цов Бран­хидов. Здесь, как и в Дель­фах, про­ро­че­ст­во­ва­ла жен­щи­на, кото­рая оро­ша­ла подол сво­его пла­тья и свои ноги водой источ­ни­ка и вды­ха­ла выхо­див­шие из него испа­ре­ния.

[8] Тре­тий род ора­ку­лов состав­ля­ли ора­ку­лы зна­ме­ний. Сюда отно­сил­ся, меж­ду про­чим, и ора­кул Зев­са в Олим­пии. Жре­цы его назы­ва­лись Иамида­ми; в более древ­ние вре­ме­на к нему обра­ща­лись весь­ма часто. Пред­ска­за­ния здесь дава­лись по при­ме­там уби­то­го жерт­вен­но­го живот­но­го и по явле­ни­ям, про­ис­хо­див­шим во вре­мя жерт­во­при­но­ше­ния. Hdt. 8, 134. Strab. 8, 542. Xen. Hell. 4, 7, 2. Подоб­ным обра­зом дава­лись пред­ска­за­ния в хра­ме Исмен­ско­го Апол­ло­на близ Фив. Зна­ме­ни­тый додон­ский ора­кул (см. Ζεύς, 4) при­над­ле­жал к тому же роду ора­ку­лов. Здесь пред­ска­за­ния дава­лись по дви­же­нию листьев свя­щен­но­го дуба (φυλ­λο­μαν­τεία), по жур­ча­нию источ­ни­ка и по зву­кам мед­ных чаш. При ора­ку­ле на ост­ро­ве Дело­се про­ро­че­ст­во­ва­ли по шеле­сту свя­щен­но­го лав­ра. Подоб­но­го рода ора­ку­лы, спо­со­бы кото­рых были весь­ма раз­но­об­раз­ны, пред­став­ля­ют пере­ход к искус­ст­вен­но­му про­ро­че­ству, пото­му что здесь уже тре­бо­ва­лось истол­ко­ва­ние зна­ме­ний. И при про­ри­ца­ли­щах, вро­де дель­фий­ско­го, име­ло место посред­ни­че­ство искус­ства, так как не сами вопро­шаю­щие полу­ча­ли непо­сред­ст­вен­ное откро­ве­ние, а близ­кие к боже­ству, оду­шев­ля­е­мые им слу­жи­те­ли ора­ку­ла, жре­цы, кото­рые вос­при­ни­ма­ли непо­нят­ное про­фа­нам откро­ве­ние и через свое объ­яс­не­ние дела­ли его понят­ным для вопро­шаю­щих.

[9] Про­ис­хож­де­ние ора­ку­лов скры­ва­ет­ся в глу­бо­кой древ­но­сти. Уже Гомер упо­ми­на­ет о додон­ском ора­ку­ле как о вполне уста­но­вив­шем­ся учреж­де­нии (Od. 14, 327. Il. 16, 235), а гово­ря о пифий­ском ора­ку­ле, пре­воз­но­сит его богат­ство. Il. 9, 104. Этот послед­ний ора­кул, по-види­мо­му, имел уже тогда поли­ти­че­ское вли­я­ние. Od. 8, 80. Впро­чем, гораздо боль­шее зна­че­ние ора­ку­лы полу­чи­ли со вре­ме­ни вла­ды­че­ства дорян; имен­но с это­го вре­ме­ни воз­вы­сил­ся дель­фий­ский ора­кул, так что затем­нил все дру­гие, не исклю­чая и додон­ско­го. Дей­ст­вию ора­ку­лов в это вре­мя на обра­зо­ва­ние нра­вов и поли­ти­че­ско­му вли­я­нию их сле­ду­ет при­да­вать весь­ма боль­шое зна­че­ние. Пока обра­зо­ван­ные жре­цы, под­дер­жи­ва­е­мые луч­ши­ми и муд­рей­ши­ми пред­ста­ви­те­ля­ми наро­да, без вся­ких корыст­ных целей дей­ст­во­ва­ли в поль­зу оте­че­ства, рели­гии и нрав­ст­вен­но­сти, вли­я­ние их было проч­но и они поль­зо­ва­лись боль­шим поче­том; но когда вме­сте с упад­ком народ­но­го духа и ора­ку­лы сде­ла­лись оруди­ем пар­тий и жре­цы, при воз­рас­тав­шем неве­рии и суе­ве­рии ста­ли искать сво­ей выго­ды и обо­га­ще­ния, неред­ко даже при помо­щи хит­ро­сти и обма­на, то они посте­пен­но лиша­лись и зна­че­ния, и поче­та.

У рим­лян и вооб­ще у ита­лий­ских наро­дов хотя и суще­ст­во­ва­ли ора­ку­лы, подоб­ные гре­че­ским, но они совер­шен­но вытес­не­ны были искус­ст­вен­ны­ми спо­со­ба­ми гада­ния.


[10] B. Искус­ст­вен­ное гада­ние. Cic. div. 1, 49, 18. 2, 11. Харак­те­ри­сти­че­ская чер­та это­го рода гада­ния состо­ит в том, что оно осно­ва­но не на внут­рен­нем боже­ст­вен­ном вдох­но­ве­нии, а на наблюде­нии и истол­ко­ва­нии извест­ных зна­ме­ний, посы­ла­е­мых боже­ст­вом, и пото­му этот род диви­на­ции пред­став­ля­ет собой искус­ство, кото­рое, напр., у Гоме­ра, как осо­бое ремес­ло, ста­вит­ся наряду с заня­ти­я­ми вра­чей и гла­ша­та­ев и т. п. Od. 17, 383. 9, 135. В спо­со­бах отыс­ка­ния сверхъ­есте­ствен­ной свя­зи дан­ных явле­ний достиг­ли неко­то­ро­го опре­де­лен­но­го мето­да, не осно­вы­ва­ясь, одна­ко, при этом на обык­но­вен­ных заклю­че­ни­ях разу­ма, а пре­да­ва­ясь стран­ным фан­та­сти­че­ским сооб­ра­же­ни­ям, как и вооб­ще обла­стью это­го искус­ства были вооб­ра­же­ние и рели­ги­оз­ное чув­ство. Искус­ст­вен­ное гада­ние было весь­ма рас­про­стра­не­но у гре­ков и рим­лян. Вся­кое необык­но­вен­ное явле­ние при­ни­ма­лось за зна­ме­ние боже­ст­вен­но­го откро­ве­ния, τέ­ρας, sig­num, тем более важ­ное, чем зна­ме­на­тель­нее был момент жиз­ни и чем более было воз­буж­де­но настро­е­ние духа, с кото­рым сов­па­да­ло явле­ние. Тако­го рода τέ­ρας мог­ло являть­ся само собой без уси­лий со сто­ро­ны чело­ве­ка, а ино­гда чело­век сам отыс­ки­вал и вызы­вал его посред­ст­вом извест­ных при­готов­ле­ний.

[11] a) Гре­ки. У Гоме­ра пре­об­ла­да­ет пер­вый род зна­ме­ний, т. е. неча­ян­ных явле­ний. Глав­ней­шие τέ­ρατα или σή­ματα у него — явле­ния на небе, жили­ще богов, осо­бен­но Зев­са, кото­рый пре­иму­ще­ст­вен­но счи­та­ет­ся винов­ни­ком всех τέ­ρατα, како­вы, напр., гром, мол­ния, раду­га, неожидан­ное появ­ле­ние боль­шой высо­ко паря­щей пти­цы (οἰωνός), орла, яст­ре­ба, цап­ли и т. п., пото­му что на них смот­ре­ли как на вест­ни­ков богов из Олим­па. Даже неча­ян­но ска­зан­ное чело­ве­ком зна­ме­на­тель­ное сло­во (φή­μη, κλη­δών), чиха­нье и т. п. были τέ­ρατα. Изред­ка встре­ча­ют­ся чудо­вищ­ные явле­ния вро­де кро­ва­во­го дождя и т. п. Il. 11, 53. 16, 459; ср. Od. 20, 345 слл. 12, 394. При неко­то­рых из этих явле­ний зна­ме­на­тель­ным счи­та­ет­ся их направ­ле­ние в пра­вую или в левую сто­ро­ну (Il. 2, 353. 12, 196) или вре­мя, напр., после молит­вы. Во всех этих слу­ча­ях объ­яс­не­ние явля­лось лег­ко, само собой: они боль­шей частью про­сто воз­ве­ща­ли сча­стье или несча­стье. Но часто τέ­ρας до того сов­па­да­ло с дея­ни­я­ми чело­ве­ка, что нель­зя было не дать ему более опре­де­лен­но­го содер­жа­ния, и в таком слу­чае уже тре­бо­ва­лось искус­ство тол­ко­ва­ния, ман­ти­ка, кото­рой зани­мал­ся зна­ток дела; про­ри­ца­тель, μάν­τις, отли­чав­ший­ся от жре­ца, ἱερεύς, как истол­ко­ва­тель боже­ст­вен­ной воли, προ­φή­της, θεοπ­ρό­πος. Таки­ми μάν­τεις были или цари-про­ри­ца­те­ли, напр., Амфи­а­рай, Гелен, или δη­μιοερ­γοί. Od. 1, 416. 15, 255. 16, 83. Они у Гоме­ра под­разде­ля­ют­ся на οἰωνο­πόλοι или οἰωνισ­ταί, augu­res (Od. 1, 202) и θυοσ­κόοι, ha­rus­pi­ces (Il. 24, 221), но без точ­ней­ше­го опре­де­ле­ния их харак­те­ра. Ино­гда τέ­ρας было объ­яс­ня­е­мо по непо­сред­ст­вен­но­му вдох­но­ве­нию лицом, не при­над­ле­жав­шим к сосло­вию тол­ко­ва­те­лей. В неко­то­рых слу­ча­ях при­да­ет­ся зна­че­ние толь­ко обсто­я­тель­ствам, сопро­вож­даю­щим дей­ст­вие, напр. чис­лу и месту (Il. 8. 245 слл. 2, 301 слл.), а часто τέ­ρας само в себе заклю­ча­ет сим­во­ли­че­ское пред­став­ле­ние буду­ще­го. Od. 15, 525 слл. 2, 146 слл. Il. 12. 200 слл.

[12] В позд­ней­шие вре­ме­на ман­ти­ка в Гре­ции удер­жи­ва­ла еще свое зна­че­ние, хотя была оттес­не­на на зад­ний план ора­ку­ла­ми и пре­иму­ще­ст­вен­но при­ме­ня­лась в част­ных делах. Кро­ме зна­ме­ний, о кото­рых упо­мя­ну­то выше, встре­ча­ет­ся еще мно­же­ство дру­гих, напр., сол­неч­ные и лун­ные затме­ния, появ­ле­ние комет, падаю­щие звезды, бури, раз­ли­вы рек, дви­же­ние и запах под­ни­маю­щих­ся испа­ре­ний (καπ­νο­μαν­τεία) и т. п. При­да­ва­лось так­же нема­лое зна­че­ние раз­но­го рода живот­ным, пау­кам, зай­цам, зме­ям, а в осо­бен­но­сти пти­цам, кото­рым, пре­иму­ще­ст­вен­но перед дру­ги­ми живот­ны­ми, при­да­вал­ся таин­ст­вен­ный харак­тер. Наблюда­ли за их поле­том, за поло­же­ни­ем сидя­щих и за их кри­ком; этим искус­ст­вом (οἰωνοὺς или ὄρνι­θας γνῶ­ναι) обла­дал οἰωνισ­τής или οἰωνο­πόλος.

Что каса­ет­ся нароч­но вызван­ных зна­ме­ний, то сле­ду­ет упо­мя­нуть о гада­нии по внут­рен­но­сти жерт­вен­ных живот­ных (ἱερο­μαν­τεία, ἱεροσ­κο­πία), быв­шем в боль­шом употреб­ле­нии у гре­ков. Рас­смат­ри­ваю­щие внут­рен­но­сти живот­ных назы­ва­лись βω­μοσ­κό­ποι, ἱεροσ­κό­ποι, θυοσ­κό­ποι, σπλαγχνοσ­κό­ποι, ἡπα­τοσ­κό­ποι. От это­го дей­ст­вия отли­ча­ет­ся πυ­ρομαν­τεία, гада­ние по горе­нию жерт­вен­но­го огня, кото­рым зани­ма­лись πυρ­κόοι и изо­бре­те­ние кото­ро­го при­пи­сы­ва­лось Амфи­а­раю. Более низ­кий вид гада­ния, при кото­ром суе­вер­ным обра­зом как бы вызы­вал­ся слу­чай, чтобы най­ти в нем боже­ст­вен­ное откро­ве­ние, пред­став­ля­ет πη­γομαν­τεία или ὑδρο­μαν­τεία, при­чем обра­ща­ли вни­ма­ние на то, тонул ли какой-либо пред­мет в воде или всплы­вал на ее поверх­ность, или наблюда­ли за кру­га­ми, про­из­веден­ны­ми на воде бро­шен­ным в нее кам­нем. Было так­же гада­ние ситом, κοσ­κι­νομαν­τεία: сито веша­лось на одной или несколь­ких нитях, и когда оно кру­жи­лось, назы­ва­ли несколь­ко имен; чело­век, при про­из­но­ше­нии име­ни кото­ро­го оно оста­нав­ли­ва­лось, был тот, кото­ро­го иска­ли. Сюда при­над­ле­жит так­же χει­ρομαν­τεία, или искус­ство гада­ния по руке и ее лини­ям. О нем упо­ми­на­ет Ари­сто­тель, а Арте­ми­дор во 2 в. по Р. Х. воз­вел его в тео­рию. Ср. Axi­no­man­tia. См. Her­mann, Lehrbuch der griech. An­ti­qui­tä­ten, II. (2-е изд., 1857). Nä­gelsbach, Ho­mer. Theo­lo­gie, 4 отд. Nach­hom. Theol. 4 отд.

[13] b) Рим­ляне. У рим­лян искус­ст­вен­ное гада­ние было гораздо важ­нее и более раз­ви­то, чем у гре­ков. Назва­ния отно­ся­щих­ся сюда зна­ме­на­тель­ных явле­ний были: os­ten­tum, por­ten­tum, monstrum, pro­di­gium, omen. Por­ten­tum или os­ten­tum озна­ча­ют обык­но­вен­но чрез­вы­чай­ные явле­ния неоду­шев­лен­ной при­ро­ды, monstrum и pro­di­gium — необык­но­вен­ные явле­ния в цар­стве живот­ных и людей, при­чем monstrum по боль­шей части обо­зна­ча­ет про­ти­во­есте­ствен­ное явле­ние. В про­ти­во­по­лож­ность этим види­мым зна­ме­ни­ям, omen отно­сит­ся, пре­иму­ще­ст­вен­но, к слу­ху; впро­чем, это раз­ли­чие не все­гда стро­го соблюда­ет­ся. Гово­ря о види­мых зна­ме­ни­ях, мы будем назы­вать их pro­di­gia, а сло­вом omi­na обо­зна­чать вос­при­ни­ма­е­мые слу­хом. И те и дру­гие явля­ют­ся неча­ян­но. Pro­di­gia заме­ча­лись рим­ля­на­ми весь­ма часто и в весь­ма раз­но­об­раз­ных видах, так как дух это­го наро­да был устрем­лен на подоб­но­го рода вещи с осо­бой суе­вер­ной наблюда­тель­но­стью. В исто­ри­че­ских кни­гах Т. Ливия упо­ми­на­ет­ся боль­шое чис­ло про­ди­гий. Вся­кий раз, когда слу­ча­лось pro­di­gium, и в осо­бен­но­сти, если оно пред­ве­ща­ло несча­стие, счи­та­лось необ­хо­ди­мым устро­ить pro­cu­ra­tio. При­ни­мая над­ле­жа­щие меры, если не ина­че, то посред­ст­вом молитв и очи­сти­тель­ных обрядов при содей­ст­вии жре­цов, мож­но было отвра­тить угро­жаю­щее бед­ст­вие и вновь зару­чить­ся мило­стью богов. Обык­но­вен­ны­ми сред­ства­ми уми­ло­стив­ле­ния, кото­рые употреб­ля­лись част­ны­ми лица­ми и государ­ст­вом, были моль­бы, молеб­ные про­цес­сии, празд­не­ства с жерт­во­при­но­ше­ни­я­ми, уго­ще­ния богов и т. п. Liv. 1, 20. 31. 4, 21. 5. 13. 21, 1. Во мно­гих слу­ча­ях зави­се­ло от про­из­во­ла част­но­го лица, при­нять и отне­сти к себе зна­ме­ние, или же откло­нить его от себя, поль­зу­ясь быст­рым и спо­кой­ным сооб­ра­же­ни­ем в ту мину­ту, когда оно навя­зы­ва­лось, и, при­ду­мы­вая под­хо­дя­щее счаст­ли­вое зна­че­ние, сде­лать для себя бла­го­при­ят­ным то, что каза­лось небла­го­при­ят­ным. Таким же обра­зом посту­па­ли по отно­ше­нию к omen, под кото­рым в тес­ном смыс­ле пони­ма­лось вся­кое про­стое, ска­зан­ное кем-либо сло­во, если толь­ко в нем усмат­ри­ва­ли пред­зна­ме­но­ва­ние. Omen име­ло зна­че­ние толь­ко для того, кто при­ни­мал его на свой счет (ac­ci­pio omen, pla­cet omen, или non ad me per­ti­net[1]). Обра­ща­лось при этом вни­ма­ние не на смысл, в кото­ром ска­за­но было сло­во, а лишь на то, как пони­ма­лось оно лицом, при­ни­мав­шим это omen на свой счет. От его про­из­во­ла во мно­гих слу­ча­ях вполне зави­се­ло, какой при­дать смысл сло­ву, желал ли он видеть в нем bo­num или ma­lum omen[2]; но при сло­вах, кото­рые уже сами по себе выра­жа­ли что-нибудь бла­го­при­ят­ное или небла­го­при­ят­ное, лич­но­му про­из­во­лу поло­же­ны были пре­де­лы. Рим­ляне, несмот­ря на эту сво­бо­ду при­ни­мать или откло­нять omi­na и pro­di­gia, ока­зы­ва­лись в выс­шей сте­пе­ни бояз­ли­вы­ми и пред­у­смот­ри­тель­ны­ми по отно­ше­нию к ним. При совер­ше­нии тор­же­ст­вен­ных дей­ст­вий с край­ней осто­рож­но­стью ста­ра­лись пред­у­предить вся­кое такое слу­чай­ное явле­ние: при­но­сив­ший жерт­ву закры­вал голо­ву, чтобы не видеть ника­ко­го несоот­вет­ст­ву­ю­ще­го слу­чаю явле­ния; жерт­во­при­но­ше­ние сопро­вож­да­лось музы­кой, чтобы не слы­шать ника­ких дур­ных omi­na. При набо­ре войск и при про­из­вод­стве цен­за преж­де все­го вызы­ва­лись такие лица, име­на кото­рых име­ли счаст­ли­вое зна­че­ние, напр. Sal­vius, Va­le­rius и т. п.

[14] Вто­рой род гада­ния, при кото­ром не поль­зо­ва­лись слу­чай­но пред­став­ляв­ши­ми­ся явле­ни­я­ми, а наме­рен­но иска­ли откро­ве­ния, добы­вал пред­ска­за­ния из стро­го опре­де­лен­ных явле­ний и, в виде насто­я­ще­го искус­ства, испол­нял­ся осо­бо учреж­ден­ны­ми кор­по­ра­ци­я­ми, на осно­ва­нии пере­да­вав­ше­го­ся из рода в род уче­ния. Подоб­ные учреж­де­ния были утвер­жде­ны пра­ви­тель­ст­вом и име­ли посто­ян­ное и силь­ное вли­я­ние на государ­ст­вен­ные дела. Они у рим­лян поль­зо­ва­лись таким же поло­же­ни­ем и зна­че­ни­ем, какое выпа­ло на долю ора­ку­лов у гре­ков. В этом гада­нии, про­из­во­див­шем­ся пуб­лич­ны­ми учреж­де­ни­я­ми, раз­ли­ча­ют­ся четы­ре спо­со­ба: sor­tes, lib­ri si­byl­li­ni, ha­rus­pi­cia и augu­ria, из кото­рых послед­ние счи­та­лись важ­ней­ши­ми и по досто­ин­ству и по обще­ст­вен­но­му зна­че­нию.

1) Sor­tes, гада­ние посред­ст­вом жре­бия. Важ­ней­шие учреж­де­ния это­го рода нахо­ди­лись в горо­дах Prænes­te и Cære. О про­ис­хож­де­нии пре­не­стин­ско­го ора­ку­ла и о спо­со­бе сове­ща­ний с ним сооб­ща­ют­ся сведе­ния Цице­ро­ном (div. 2, 41). Дубо­вые палоч­ки с выре­зан­ны­ми на них древни­ми бук­ва­ми хра­ни­лись в хра­ме Фор­ту­ны, были выни­ма­е­мы рукой маль­чи­ка и по ним дава­лись отве­ты. Mac­rob. Sat. 1, 23. Hor. od. 1, 35, 1. Suet. Cal. 57. Do­mit. 15. Sor­tes в Цере состо­я­ли из подоб­ных же пало­чек; высы­хая, они дела­лись потонь­ше и ино­гда какая-нибудь из них слу­чай­но выпа­да­ла из связ­ки; в таком слу­чае нахо­див­ша­я­ся на ней над­пись при­ни­ма­лась за пред­ска­за­ние. Liv. 21, 62. 22, 1. (Sua spon­te sor­tes at­te­nuatæ).

[15] 2) Lib­ri si­byl­li­ni. Тарк­ви­ний Приск или же Тарк­ви­ний Гор­дый при­об­рел от кум­ской сивил­лы (про­ри­ца­ли­ще кото­рой опи­сы­ва­ет Вер­ги­лий. Aen. 3, 441 слл.) три (или девять) кни­ги пред­ска­за­ний, в кото­рых, по сде­лан­но­му иссле­до­ва­нию, дума­ли най­ти пред­ска­за­ния каса­тель­но важ­ных собы­тий в жиз­ни рим­ско­го государ­ства. Lac­tant. 1, 6, 7. Gell. 1, 19. Plin. 13, 13. К ним при­ба­ви­лись про­ри­ца­ния тибур­ской сивил­лы, кото­рые, по пре­да­нию, при­плы­ли в Рим по Ание­ну (Anio) и Тиб­ру, и так назы­вае­мые кни­ги бра­тьев Мар­ци­ев. Эти car­mi­na Mar­cia­na были напи­са­ны на латин­ском язы­ке (Liv. 25, 12), тогда как сивил­ли­ны кни­ги состав­ле­ны были по-гре­че­ски. Они хра­ни­лись в камен­ном ящи­ке под сво­дом хра­ма Юпи­те­ра в Капи­то­лии. В 84 г. до Р. Х. они были истреб­ле­ны пожа­ром; тогда из изре­че­ний их, повсюду рас­про­стра­нен­ных, сде­ла­но было новое собра­ние сивил­ли­ных пред­ска­за­ний, вновь пере­смот­рен­ное Авгу­стом и Тибе­ри­ем. Эти новые кни­ги со вре­мен Авгу­ста нахо­ди­лись в двух золотых ларях под поста­мен­том ста­туи Апол­ло­на в хра­ме Пала­тин­ско­го Апол­ло­на. Suet. Oct. 31. Хра­не­ние сивил­ли­ных книг и про­из­вод­ство по ним пред­ска­за­ний пору­че­ны были кол­ле­гии так назы­вае­мых in­terpre­tes или sa­cer­do­tes Si­byl­li­ni. Кол­ле­гия эта сна­ча­ла, веро­ят­но уже в пери­од царей (Liv. 3, 10. 5, 13), состо­я­ла из двух жре­цов, а с 367 г. до Р. Х. из 10 (5 пат­ри­ци­ев и 5 пле­бе­ев, ср. Liv. 6, 37. 42) и во вре­ме­на Сул­лы и Авгу­ста из 15 лиц, duum­vi­ri, de­cem­vi­ri, quin­de­cim­vi­ri sac­ro­rum, sac­ris fa­ciun­dis. Они были осво­бож­де­ны от всех дру­гих государ­ст­вен­ных долж­но­стей и повин­но­стей и име­ли обя­зан­ность по при­ка­за­нию сена­та и в при­сут­ст­вии пра­ви­тель­ст­вен­ных лиц рас­кры­вать свя­щен­ные кни­ги (adi­re, con­su­le­re, inspi­ce­re lib­ros), узна­вать, чего мож­но было ожидать от како­го-нибудь важ­но­го пред­при­я­тия, како­го уми­ло­стив­ле­ния тре­бо­ва­ли боги по слу­чаю слу­чив­ших­ся про­ди­гий и т. п. Liv. 3, 10. 5, 13. 6, 37. 7, 27. 10, 8. Сивил­ли­ны пред­ска­за­ния весь­ма дол­го сохра­ня­ли свое зна­че­ние и даже в позд­ней­шие вре­ме­на со сто­ро­ны хри­сти­ан поль­зо­ва­лись извест­ным вни­ма­ни­ем.

[16] 3) Ha­rus­pi­ces или Arus­pi­ces, гада­те­ли по жерт­вам, в обшир­ном смыс­ле про­ри­ца­те­ли и истол­ко­ва­те­ли зна­ме­ний. Про­ис­хож­де­ние это­го име­ни не вполне извест­но. Неко­то­рые про­из­во­ди­ли его от ἱεροσ­κό­πος, дру­гие от ha­ru­ga = hos­tia. Это были пред­ска­за­те­ли из Етру­рии, где издав­на весь­ма раз­ви­то было уче­ние о гада­ни­ях. Эта нау­ка (dis­cip­li­na Et­rus­ca) счи­та­лась боже­ст­вен­ным даром; она была сооб­ще­на этрус­кам Таге­том (Ta­ges), вну­ком Юпи­те­ра (Ov. met. 15, 553) и состав­ля­ла целые кни­ги (lib­ri Ta­ge­ti­ci, Et­rus­ci). Она издрев­ле была при­ня­та в Риме и соеди­не­на с учреж­де­ни­ем авгу­ров; но за все вре­мя суще­ст­во­ва­ния рес­пуб­ли­ки ни один рим­ля­нин не был ha­rus­pex, а зва­ние это при­над­ле­жа­ло етрус­кам, кото­рые в слу­чае надоб­но­сти вызы­ва­лись в Рим из Етру­рии. Они, как чуже­зем­цы-наем­ни­ки, не име­ли зна­че­ния, рав­но­го досто­ин­ству авгу­ров, изби­рав­ших­ся из знат­ней­ших рим­ских семейств, но поль­зо­ва­лись, одна­ко, боль­шим поче­том. Во вре­ме­на рес­пуб­ли­ки ha­rus­pi­ces не состав­ля­ли жре­че­ской кол­ле­гии; лишь импе­ра­тор Клав­дий осно­вал col­le­gium ha­rus­pi­cum на оди­на­ко­вых пра­вах с дру­ги­ми жре­че­ски­ми кол­ле­ги­я­ми (Tac. ann. 11, 15) из 60 чле­нов, во гла­ве кото­рых сто­ял ma­gis­ter pub­li­cus. В эту кол­ле­гию, суще­ст­во­вав­шую до вре­мен Гоно­рия, 419 г. по Р. Х., посту­па­ли, веро­ят­но, и при­род­ные рим­ляне. [17] Глав­ны­ми заня­ти­я­ми гаруспи­ков в Риме были: a) pro­cu­ra­tio pro­di­gio­rum, уми­ло­стив­ле­ние богов по слу­чаю появ­ле­ния про­ди­гий и истол­ко­ва­ние зна­че­ния их мог­ли совер­шать и de­cem­vi­ri, pon­ti­fi­ces, сенат и кон­су­лы, но более высо­кую инстан­цию в этом деле состав­ля­ли сивил­ли­ны кни­ги, а самую выс­шую ha­rus­pi­ces ex Et­ru­ria ac­ci­ti. Liv. 27, 39. 32, 1. 24, 10. Даже в част­ных делах ино­гда обра­ща­лись к гаруспи­кам. Свои отве­ты, res­pon­sa, они дава­ли, кажет­ся, пись­мен­но; b) ars ful­gu­ra­to­ria. Рим­ляне обра­ща­лись к одним гаруспи­кам для погре­бе­ния мол­нии и уми­ло­стив­ле­ния по пово­ду ее богов, к кото­ро­му при­бе­га­ли каж­дый раз, когда мол­ния пора­жа­ла извест­ные места. Ее погре­ба­ли сле­дую­щим обра­зом: соби­ра­ли поч­ву на том месте, куда уда­ри­ла мол­ния, и зары­ва­ли ее там же вме­сте с крем­нем, сим­во­лом мол­нии; место это затем было ого­ро­же­но, оста­ва­ясь откры­тым толь­ко свер­ху; оно назы­ва­лось pu­teal, а так­же bi­den­tal, по двух­лет­не­му живот­но­му, кото­рое при этом слу­чае при­но­си­лось в жерт­ву. Тот класс гаруспи­ков, на обя­зан­но­сти кото­ро­го лежа­ло уми­ло­стив­ле­ние по пово­ду мол­нии, назы­вал­ся ful­gu­ra­to­res. У етрус­ков кро­ме совер­ше­ния этих обрядов они еще и наблюда­ли за появ­ле­ни­ем мол­нии; у рим­лян же эта обя­зан­ность воз­ла­га­лась на маги­ст­ра­тов и авгу­ров; c) ex­tis­pi­ci­na, гада­ние по внут­рен­но­стя­ми жерт­вен­ных живот­ных, в Риме в доци­це­ро­нов­ское вре­мя вытес­ни­ло пти­це­га­да­ние, к кото­ро­му поте­ря­ли дове­рие. При гада­нии рас­смат­ри­ва­лись в осо­бен­но­сти печень с жел­чью, лег­кие, серд­це и саль­ник жерт­вен­но­го живот­но­го.

[18] 4) augu­res, пти­це­га­да­те­ли, назы­вав­ши­е­ся в древ­ней­шие вре­ме­на так­же aus­pi­ces. Кро­ме наблюде­ния за дру­ги­ми явле­ни­я­ми, глав­ным заня­ти­ем авгу­ров было гада­ние по пти­цам. Они состав­ля­ли почет­ную кол­ле­гию жре­цов, учреж­ден­ную, по пре­да­нию, Рому­лом и утвер­жден­ную Нумой. Ромул избрал двух (или трех) авгу­ров, по одно­му из каж­дой три­бы, а Нума при­со­еди­нил к ним еще дво­их. (Liv. 10, 6. Cic. div. 1, 15. r. p. 2, 14, 26). Впро­чем, вер­нее, может быть, пред­по­ло­жить, что пер­во­на­чаль­ное чис­ло трех авгу­ров было удво­е­но Тарк­ви­ни­ем При­ском. Когда в 300 г. до Р. Х. в силу lex Ogul­nia к этой пер­во­на­чаль­но пат­ри­ци­ан­ской долж­но­сти допу­ще­ны были и пле­беи, то чис­ло авгу­ров воз­рос­ло до 9 (4 пат­ри­ция и 5 пле­бе­ев). Сул­ла уста­но­вил 15 авгу­ров (Liv. ep. 89), и это чис­ло оста­ва­лось нор­маль­ным, а Юлий Цезарь — 16 (Dio Cass. 42, 51). Кол­ле­гия эта, в кото­рой долж­но было цар­ст­во­вать вели­чай­шее согла­сие, име­ла пра­во сама допол­нять чис­ло сво­их чле­нов выбо­ром новых, а в 154 г. до Р. Х., по пред­ло­же­нию народ­но­го три­бу­на Гнея Доми­ция Аге­но­бар­ба (lex Do­mi­tia de sa­cer­do­ti­bus), выбор из чис­ла наме­чен­ных кол­ле­ги­ей на эту долж­ность трех кан­дида­тов (de­no­mi­na­ti) был пред­став­лен наро­ду или, ско­рее, мень­шин­ству наро­да, состав­лен­но­му выбран­ны­ми по жре­бию 17 три­ба­ми. Авгу­ры всту­па­ли в долж­ность не ина­че как после пред­ва­ри­тель­но про­из­веден­но­го авгу­рия (inau­gu­ra­ri); за этим непре­мен­но сле­до­вал бога­тый пир (ce­na adi­tia­lis), на кото­ром долж­ны были при­сут­ст­во­вать все авгу­ры. Долж­ность их пре­кра­ща­лась толь­ко с их смер­тью. Внеш­ним зна­ком отли­чия была бога­тая одеж­да, tra­bea, испещ­рен­ная пур­пу­ро­вы­ми поло­са­ми, и li­tuus, изо­гну­тый жезл без суков, вро­де посо­ха. Они так­же вла­де­ли зем­лей в вей­ент­ской обла­сти. Нау­ка авгу­ров назы­ва­лась ius augu­rum или augu­rium и была изло­же­на в извест­ных кни­гах (Cic. legg. 2, 13. n. d. 2, 4). Реше­ния их на пред­ло­жен­ные вопро­сы (re­fer­re ad augu­res) назы­ва­лись dec­re­ta или res­pon­sa augu­rum. Cic. div. 1, 17. 2, 28. 36. Меж­ду тем как вся­кий мог заме­чать и раз­уз­на­вать слу­чай­ные зна­ме­на­тель­ные явле­ния, на обя­зан­но­сти авгу­ров лежа­ло иссле­до­вать волю боже­ства по пра­ви­лам и ука­зы­вать на усло­вия, при кото­рых долж­ны были являть­ся зна­ме­ния и пред­ве­щать бла­го­при­ят­ный или небла­го­при­ят­ный исход дела. Эти зна­ме­ния были пяти родов: sig­na ex cae­lo, ex avi­bus, ex tri­pu­diis, ex quad­ru­pe­di­bus и ex di­ris. [19] a) sig­na ex cae­lo. Важ­ней­шие из них: ful­mi­na, мол­нии, ful­gu­ra, зар­ни­цы, to­nit­rua, гро­мы назы­ва­лись на язы­ке авгу­ров ma­nu­biae Iovis. Cic. div. 2, 18—21. Fest. p. 129 M; b) sig­na ex avi­bus. Пти­цы разде­ля­лись на os­ci­nes, т. е. такие, у кото­рых зна­ме­на­те­лен был голос (воро­ны, совы, дят­лы, пету­хи) и ali­tes, кото­рых полет имел зна­че­ние (орлы, кор­шу­ны). Авгур к ним обра­щал­ся с вопро­са­ми (con­su­le­bat) или наблюдал за ними (ser­va­bat, ob­ser­va­bat). Если они бла­го­при­ят­ст­во­ва­ли нача­то­му пред­при­я­тию (ad­di­ce­re, ad­mit­te­re, se­cun­da­re), то они назы­ва­лись ad­dic­ti­vae, ad­mis­si­vae, prae­pe­tes, se­cun­dae, а в про­тив­ном слу­чае, если они ab­di­ce­bant, ar­ce­bant, mo­ne­bant, ref­ra­ga­ban­tur, то назы­ва­лись ad­ver­sae или евфи­ми­сти­че­ским выра­же­ни­ем al­te­rae; c) sig­na ex tri­pu­diis или augu­ria pul­la­ria, гада­ния по еде­нию кур. К ним обра­ща­лись во вре­мя коми­ций и пре­иму­ще­ст­вен­но перед нача­лом вой­ны и бит­вы; для этой цели пол­ко­во­д­ца на войне все­гда сопро­вож­дал pul­la­rius, содер­жа­тель кур. Он дер­жал цып­лят (pul­li) в клет­ке, и если они, выпу­щен­ные оттуда, быст­ро устрем­ля­лись на бро­шен­ную им пищу и хва­та­ли ее с такой жад­но­стью, что она пада­ла на зем­лю из клю­вов, то это счи­та­лось бла­го­при­ят­ным зна­ме­ни­ем и назы­ва­лось tri­pu­dium so­lis­ti­mum. (Cic. div. 1, 15. 2, 34). Если же куры, напро­тив, ниче­го не ели, неохот­но или мед­лен­но выхо­ди­ли из кле­ток или уле­та­ли, то в этом виде­ли пред­зна­ме­но­ва­ние несча­стья. Ино­гда доби­ва­лись бла­го­при­ят­но­го зна­ме­ния, моря голо­дом кур, или же при­бе­га­ли к обма­ну (Liv. 10, 40); d) augu­ria ex quad­ru­pe­di­bus или pe­destria, т. е., гада­ния по чет­ве­ро­но­гим живот­ным, если, напр., перед кем-нибудь пере­бе­жа­ла через доро­гу лиси­ца, соба­ка и т. п., счи­та­лись, ско­рее, част­ны­ми авгу­ри­я­ми и, будучи неча­ян­ны­ми зна­ме­ни­я­ми, толь­ко пото­му могут быть при­чис­ле­ны к авгу­ри­ям, что и они тол­ко­ва­лись авгу­ра­ми по извест­ным пра­ви­лам; [20] e) то же самое сле­ду­ет ска­зать и о зна­ме­ни­ях ex di­ris. Под назва­ни­ем di­ra (di­rus = ma­lus, omi­no­sus, gra­via ma­la por­ten­dens) разу­ме­ли вся­кий слу­чай­ный дур­ной знак, кото­рый не отно­сил­ся ни к како­му из четы­рех раз­рядов преды­ду­щих явле­ний, напр. споты­ка­ние ногой, раз­рыв рем­ня на сапо­ге, чиха­нье и т. п.

Sig­na ex cælo и ex avi­bus долж­ны были наблюдать­ся с опре­де­лен­но­го места. Для этой цели все­гда изби­ра­ли воз­вы­шен­ность со сво­бод­ным кру­го­зо­ром. В горо­де aus­pi­cia ur­ba­na совер­ша­лись на augu­ra­cu­lum, нахо­див­шем­ся на Капи­то­лии. Вре­ме­нем авспи­ций обык­но­вен­но была пол­ночь при ясном небе; при­нес­ши жерт­ву и помо­лив­шись, авгур очер­чи­вал жез­лом (li­tuus) про­стран­ство (templum) на небе и на зем­ле, сре­ди кото­ро­го он хотел делать свои наблюде­ния (templum ca­pe­re, fa­ce­re), и освя­щал его. На этом про­стран­стве он опять отде­лял мень­шее место (templum) для сво­ей палат­ки (ca­pe­re ta­ber­na­cu­lum), ограж­ден­ной колья­ми, копья­ми, дос­ка­ми и хол­стом (lo­cus saep­tus, templum lin­tea­tum) и имев­шей лишь один выход. Потом он садил­ся, покрыв голо­ву, и ожидал зна­ме­ние. По уче­нию етрус­ков, авгур обра­щал­ся лицом на юг, так что восток, стра­на све­та и сча­стья, был от него нале­во, а запад, стра­на тьмы и бед­ст­вия — напра­во. Таким обра­зом, счаст­ли­вые зна­ме­ния назы­ва­лись si­nistra, а несчаст­ные — dextra. Verg. A. 2, 693. 9, 631. Ovid. fast. 4, 833. У гре­че­ских пред­ска­за­те­лей дело про­ис­хо­ди­ло наобо­рот: они обра­ща­лись лицом на север, а пото­му у них пра­вая сто­ро­на зна­ме­но­ва­ла сча­стье, левая — бед­ст­вие, и в таком смыс­ле выра­же­ния dextra и si­nistra часто употреб­ля­ют­ся и у рим­ских поэтов. Hor. od. 3, 27, 15. При авспи­ци­ях важ­но было si­len­tium; все долж­но было про­ис­хо­дить в тишине и без малей­шей поме­хи. Кро­ме наблюде­ния (spec­tio) к заня­ти­ям авгу­ра при­над­ле­жа­ла так­же nun­tia­tio, изве­ще­ние о том, что было им заме­че­но; если виден­ное им озна­ча­ло неуда­чу или пре­пят­ст­вие, то изве­ще­ние это назы­ва­лось ob­nun­tia­tio.


II) Di­vi­na­tio в юриди­че­ском смыс­ле назы­ва­лось судеб­ное иссле­до­ва­ние о том, кому из несколь­ких обви­ни­те­лей пору­чить обви­не­ние под­суди­мо­го. Осталь­ные, так­же желаю­щие обви­нять под­суди­мо­го в том же пре­ступ­ле­нии, полу­ча­ли или отказ от вер­хов­но­го судьи, или же поз­во­ле­ние при­со­еди­нить­ся к обви­не­нию в каче­стве так назы­вае­мых su­perscrip­to­res (см. Su­perscrip­tio). Речь, кото­рую про­из­но­сил желаю­щий быть обви­ни­те­лем, чтобы дока­зать на это свое пра­во, так­же назы­ва­лась di­vi­na­tio. Тако­ва была речь Цице­ро­на про­тив Цеци­лия, заявив­ше­го так­же жела­ние высту­пить обви­ни­те­лем Верре­са.

См. также:
ДИВИНАЦИЯ (Словарь античности)

  • ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ САЙТА

  • [1]«При­ни­маю зна­ме­ние», «зна­ме­ние угод­но» или «отно­сит­ся не ко мне» (пере­вод О. В. Люби­мо­вой).
  • [2]Доб­рое или дур­ное зна­ме­ние.

  • «Реаль­ный сло­варь клас­си­че­ских древ­но­стей по Люб­ке­ру». Изда­ние Обще­ства клас­си­че­ской фило­ло­гии и педа­го­ги­ки. СПб, 1885, с. 418—424.
    См. по теме: ЭМПИРОМАНТИЯ, ЕМПИРОМАНТИЯ • ДЕНЬ • НЕПРИСУТСТВЕННЫЕ ДНИ •
    ИЛЛЮСТРАЦИИ
    (если картинка не соотв. статье, пожалуйста, выделите ее название и нажмите Ctrl+Enter)
    1. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Фигуры в тогах перед храмом Юпитера Капитолийского. Правая панель рельефа «Жертвоприношение перед храмом Юпитера Капитолийского».
    Мрамор. 118—125 гг. н. э.
    Париж, Лувр.
    2. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Жертвенное гадание (экстиспиций). Левая панель рельефа «Жертвоприношение перед храмом Юпитера Капитолийского».
    Графика Пьера Жака (1576 г.).
    3. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Посвятительный рельеф Гераклу от гаруспика Г. Фульвия Сальвиса.
    Известняк. Ок. 70—65 гг. до н. э.
    Остия, Археологический музей.
    4. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Реконструкция рельефа, изображающего оглашение авгурий и принесение священных обетов.
    О. Ферретти. 1907 г.
    Париж, Лувр.
    5. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Рельеф, изображающий оглашение авгурий и принесение священных обетов.
    Серый мрамор.
    1-я четверть II в. н. э.
    Париж, Лувр.
    6. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Жертвенное гадание (экстиспиций). Левая панель рельефа «Жертвоприношение перед храмом Юпитера Капитолийского».
    Мрамор. 118—125 гг. н. э.
    Париж, Лувр.
    ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА