В. Г. Борухович

Научное и литературное значение труда Геродота

Геродот. История в девяти книгах. Изд-во «Наука», Ленинград, 1972. Приложения. С. 457—499.
Используется греческий шрифт.

с. 457 Сре­ди мно­го­чис­лен­ных и раз­но­об­раз­ных наук, заве­щан­ных нам антич­ным миром, исто­рия с осо­бой нагляд­но­стью хра­нит сле­ды этой пре­ем­ствен­но­сти: уже к кон­цу V в. до н. э. исто­ри­че­ский жанр дости­га­ет высо­чай­ше­го раз­ви­тия в про­из­ве­де­нии афин­ско­го исто­ри­ка Фуки­ди­да. Одна­ко в нача­ле сво­е­го раз­ви­тия исто­рия была преж­де все­го жан­ром худо­же­ствен­ной про­зы, соеди­няя в себе две, каза­лось бы, столь раз­но­род­ные сто­ро­ны чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, как нау­ку и искус­ство. Бла­го­да­ря послед­не­му обсто­я­тель­ству сочи­не­ния гре­че­ских и рим­ских исто­ри­ков тем более при­вле­ка­ют вни­ма­ние чита­те­лей. Осо­бое место в исто­рии евро­пей­ской нау­ки зани­ма­ет тво­ре­ние Герод­о­та: оно явля­ет­ся пер­вым памят­ни­ком исто­ри­че­ской мыс­ли и одновре­мен­но пер­вым памят­ни­ком худо­же­ствен­ной про­зы. Цице­рон мет­ко опре­де­лил зна­че­ние твор­че­ско­го подви­га гени­аль­но­го гре­че­ско­го писа­те­ля, назвав его «отцом исто­рии» (Cic. De leg. I, 1): с той поры этот почет­ный титул проч­но закре­пил­ся за Герод­о­том.

Одна­ко, когда Герод­от начал писать свой труд, рож­де­ние исто­ри­че­ской нау­ки было уже совер­шив­шим­ся фак­том1. Она воз­ник­ла в пер­вой поло­вине VI в. до н. э. в Ионии, и в част­но­сти в Миле­те, выда­ю­щем­ся цен­тре гре­че­ской куль­ту­ры арха­и­че­ской эпо­хи. Один из самых обра­зо­ван­ных авто­ров древ­но­сти, гре­че­ский гео­граф Стра­бон заме­ча­ет: «Ранее всех появи­лись поэ­ти­че­ские жан­ры и достиг­ли высо­ко­го раз­ви­тия и сла­вы. Затем, под­ра­жая им, но осво­бо­див­шись от мет­ра, сохра­няя, одна­ко, все осталь­ные отли­чия поэ­зии, напи­са­ли свои про­из­ве­де­ния писа­те­ли кру­га Кад­ма, Фере­ки­да, Гека­тея» (I, 2, 6). Назы­вая миле­тян Кад­ма и Гека­тея наи­бо­лее выда­ю­щи­ми­ся про­за­и­ка­ми ран­не­го пери­о­да, Стра­бон обра­ща­ет вни­ма­ние на то, что гре­че­ская про­за появи­лась намно­го поз­же с. 458 поэ­зии (на этом осно­ва­нии грам­ма­ти­ки сто­и­че­ской шко­лы счи­та­ли про­зу выро­див­шей­ся поэ­зи­ей).

Глав­ная при­чи­на позд­не­го раз­ви­тия жан­ра исто­ри­че­ско­го повест­во­ва­ния заклю­ча­лась в том, что усло­вия для его раз­ви­тия появи­лись толь­ко на рубе­же VII—VI вв. до н. э., когда в Элла­де про­ис­хо­дят глу­бин­ные соци­аль­ные пре­об­ра­зо­ва­ния, явив­ши­е­ся резуль­та­том оже­сто­чен­ной клас­со­вой борь­бы в гре­че­ских поли­сах. Эти про­цес­сы с осо­бой силой про­яви­лись в Ионии. В сво­ем соци­аль­ном и эко­но­ми­че­ском раз­ви­тии ионий­ские горо­да выры­ва­ют­ся дале­ко впе­ред по срав­не­нию с госу­дар­ства­ми мате­ри­ка2.

Новое обще­ство ощу­ща­ет потреб­ность в более деталь­ной ори­ен­та­ции в окру­жа­ю­щем мире, про­дик­то­ван­ную прак­ти­че­ски­ми зада­ча­ми. Оно инте­ре­су­ет­ся как сво­им про­шлым, так и тем, как живут иные дале­кие стра­ны, и этой ясно выра­жен­ной потреб­но­сти удо­вле­тво­ря­ет воз­ни­ка­ю­щая про­за. Так как лите­ра­тур­ный про­цесс в это вре­мя пере­ста­ет быть фор­мой кол­лек­тив­но­го само­вы­ра­же­ния общи­ны, в зарож­да­ю­щей­ся гре­че­ской про­зе перед нами высту­па­ют авто­ры в сво­ем инди­ви­ду­аль­ном обли­ке.

Древ­ней­шие про­из­ве­де­ния гре­че­ской про­зы носи­ли назва­ние λόγος, что зна­чит «сло­во», «рас­сказ». Герод­от упо­треб­ля­ет этот тер­мин, обо­зна­чая им обла­да­ю­щие тема­ти­че­ским един­ством части сво­е­го тру­да, а так­же весь труд (VII 152). Позд­нее этот тер­мин при­об­рел мно­го зна­че­ний, но вна­ча­ле он упо­треб­лял­ся для про­ти­во­по­став­ле­ния про­за­и­че­ско­го сло­ва поэ­ти­че­ско­му и вооб­ще поэ­зии, напри­мер в одах Пин­да­ра (Pyth. I, 94; Nem. VI, 39). В каче­стве лите­ра­тур­но­го жан­ра логос отли­чал­ся от бас­ни, сказ­ки и мифа (Пла­тон в «Федоне» про­во­дит чет­кое раз­ли­чие меж­ду λόγος и μῦθος)3. Для логоса была харак­тер­на тен­ден­ция рас­ска­зать о дей­стви­тель­но встре­ча­ю­щем­ся, но эта дей­стви­тель­ность на прак­ти­ке ока­зы­ва­лась сме­шан­ной с мифи­че­ски­ми и про­сто фан­та­сти­че­ски­ми подроб­но­стя­ми, пред­став­ляв­ши­ми инте­рес для слу­ша­те­лей. Воз­мож­но, что про­за­и­че­ский логос в какой-то мере отра­жал демо­кра­ти­че­скую реак­цию на ари­сто­кра­тизм эпо­са, воз­ве­ли­чи­вав­ше­го басилев­сов.

Образ­цы древ­ней­шей ионий­ской про­зы были исто­ри­че­ски­ми, мифо­ло­ги­че­ски­ми, этно­гра­фи­че­ски­ми, гео­гра­фи­че­ски­ми, мора­ли­зи­ру­ю­щи­ми и есте­ствен­но­на­уч­ны­ми сочи­не­ни­я­ми, а так­же сбор­ни­ка­ми раз­лич­но­го рода анек­до­тов и рас­ска­зов из жиз­ни выда­ю­щих­ся людей. Есте­ствен­но-гео­гра­фи­че­ские сюже­ты инте­ре­со­ва­ли куп­цов и море­хо­дов, исто­ри­че­ские были с. 459 важ­ны при реше­нии поли­ти­че­ских и тер­ри­то­ри­аль­ных спо­ров. Нема­лую роль игра­ла зани­ма­тель­ность рас­ска­за: вели­чай­ший исто­рик древ­но­сти Фуки­дид про­ти­во­по­став­лял свой труд сочи­не­ни­ям подоб­но­го рода как «лишен­ный басен» и «не столь при­ят­ный для слу­ха». Кри­ти­куя сочи­не­ния сво­их пред­ше­ствен­ни­ков и совре­мен­ни­ков, Фуки­дид назы­ва­ет их «лого­гра­фа­ми» (I, 21). По-види­мо­му, это сло­во не было тер­ми­ном, озна­ча­ю­щим опре­де­лен­ный лите­ра­тур­ный жанр. В Атти­ке IV в. до н. э. лого­гра­фа­ми чаще назы­ва­ли лиц, избрав­ших сво­ей про­фес­си­ей состав­ле­ние речей для высту­па­ю­щих в каче­стве ист­ца или ответ­чи­ка в судеб­ном про­цес­се. Отсю­да мож­но сде­лать вывод, что в атти­че­ском диа­лек­те клас­си­че­ской эпо­хи еще не было тер­ми­нов, обо­зна­ча­ю­щих раз­лич­ные жан­ры про­зы, и исто­ри­ков про­сто при­чис­ля­ли к про­за­и­кам. Ари­сто­тель в «Рито­ри­ке» (II, 11, 7) отчет­ли­во про­ти­во­по­став­ля­ет лого­гра­фов поэтам, когда гово­рит о лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ни­ях, ста­вя­щих сво­ей целью про­слав­ле­ние чьих-то заслуг. Несмот­ря на то что тер­мин «лого­граф» нель­зя при­знать удач­ным, нау­ка все же не рас­по­ла­га­ет дру­гим сколь­ко-нибудь удо­вле­тво­ри­тель­ным обо­зна­че­ни­ем груп­пы ран­них гре­че­ских исто­ри­ков, писав­ших до Герод­о­та и Фуки­ди­да или быв­ших их совре­мен­ни­ка­ми4. Необ­хо­ди­мо сра­зу же ого­во­рить­ся, что сочи­не­ние Герод­о­та прин­ци­пи­аль­но ничем осо­бым не отли­ча­лось от сочи­не­ний его пред­ше­ствен­ни­ков и совре­мен­ни­ков: раз­ли­чие состо­я­ло лишь в уровне лите­ра­тур­ной ода­рен­но­сти и широ­те замыс­ла.

ЛОГОГРАФЫ — ПЕРВЫЕ ИСТОРИКИ ЭЛЛАДЫ

Про­из­ве­де­ния лого­гра­фов до нас не дошли, и сохра­нив­ши­е­ся в соста­ве сочи­не­ний более позд­них авто­ров цита­ты (за точ­ность кото­рых пору­чить­ся нель­зя) не могут дать нам вполне ясно­го пред­став­ле­ния о харак­те­ре гре­че­ской исто­ри­че­ской про­зы до Герод­о­та5. Прак­ти­че­ски гре­че­ская исто­рио­гра­фия начи­на­ет­ся для нас с Герод­о­та, как поэ­зия — с Гоме­ра. Но если в отно­ше­нии пред­ше­ствен­ни­ков Гоме­ра мы вынуж­де­ны огра­ни­чить­ся общим утвер­жде­ни­ем fuerunt ante Homerum poetae, то, гово­ря о пред­ше­ствен­ни­ках Герод­о­та, мы пере­хо­дим от более или менее веро­ят­ных гипо­тез к реаль­ным исто­ри­че­ским дан­ным. Под­ра­зу­ме­вая под с. 460 лого­гра­фа­ми, как уже гово­ри­лось выше, кон­крет­ных гре­че­ских исто­ри­ков, писав­ших до него, Фуки­дид под­чер­ки­ва­ет, что они стре­ми­лись в сво­их сочи­не­ни­ях ско­рее к тому, чтобы вызвать инте­рес у слу­ша­те­лей, чем к истине (I, 21). Отсю­да, меж­ду про­чим, выте­ка­ет, что во вре­ме­на Фуки­ди­да про­из­ве­де­ния исто­ри­ков чаще чита­лись вслух при боль­шом сте­че­нии слу­ша­те­лей, как это было с поэ­ма­ми Гоме­ра. Обра­ща­ет на себя вни­ма­ние и тот факт, что, гово­ря о твор­че­стве лого­гра­фов, Фуки­дид упо­треб­ля­ет тер­мин ξυντιθέναι («состав­лять», «скла­ды­вать») вме­сто тер­ми­на ξυγγράφειν и дела­ет это, веро­ят­но, для того, чтобы под­черк­нуть раз­вле­ка­тель­ный харак­тер сочи­не­ний. Зна­ком­ство с фраг­мен­та­ми сочи­не­ний лого­гра­фов все же поз­во­ля­ет сде­лать заклю­че­ние, что жанр исто­ри­че­ско­го повест­во­ва­ния ко вре­ме­ни Герод­о­та полу­чил зна­чи­тель­ное раз­ви­тие. Еще во вре­ме­на Дио­ни­сия Гали­кар­насско­го (конец I в. до н. э. — нача­ло I в. н. э.) про­из­ве­де­ния лого­гра­фов изу­ча­лись и име­ли успех у чита­ю­щей пуб­ли­ки. В сочи­не­нии упо­мя­ну­то­го авто­ра, посвя­щен­ном Фуки­ди­ду, мы нахо­дим раз­вер­ну­тую харак­те­ри­сти­ку их твор­че­ства: «Соби­ра­ясь начать свое сочи­не­ние, посвя­щен­ное Фуки­ди­ду, я хочу ска­зать несколь­ко слов и о дру­гих исто­ри­ках, как при­над­ле­жав­ших к стар­ше­му поко­ле­нию, так и о тех, кото­рые жили в его вре­мя. На их фоне станет осо­бен­но ясным и направ­ле­ние его твор­че­ства, и сила, в нем заклю­чен­ная. Боль­шое коли­че­ство исто­ри­ков жили в раз­ных частях Элла­ды до Пело­пон­нес­ской вой­ны. К их чис­лу отно­сят­ся Эвге­он с Само­са, Деиох с Про­кон­не­са, Эвдем с Паро­са, Дамо­кл фиге­ле­ец, Гека­тей миле­тя­нин, Аку­си­лай из Аргоса, Харон из Ламп­са­ка, Меле­са­гор из Хал­ке­до­на. Несколь­ко ранее Пело­пон­нес­ской вой­ны и до вре­ме­ни Фуки­ди­да жили Гел­ла­ник с Лес­боса, Дамаст сиге­ец, Ксе­но­мед хио­сец, Ксанф лиди­ец и боль­шое коли­че­ство дру­гих. Направ­ле­ние их твор­че­ства было сход­ным в выбо­ре и постро­е­нии сюже­та, и в отно­ше­нии каче­ства сочи­не­ний они так­же немно­гим отли­ча­лись друг от дру­га. Одни из них опи­сы­ва­ли эллин­ские дела, дру­гие — вар­вар­ские. Эти фак­ты и собы­тия изла­га­лись ими не в тес­ной свя­зи друг с дру­гом, но отдель­но для каж­до­го наро­да или госу­дар­ства. Они пре­сле­до­ва­ли все­гда одну цель: собрать воеди­но все пре­да­ния отдель­но для каж­до­го наро­да или госу­дар­ства, кото­рые сохра­ня­лись у мест­ных жите­лей или были запи­са­ны в рели­ги­оз­ных и свет­ских кни­гах, ниче­го не добав­ляя к ним или убав­ляя от них. В этих сочи­не­ни­ях встре­ча­лись мифы, дошед­шие от древ­ней­ших вре­мен, и неко­то­рые сце­ни­че­ско­го харак­те­ра пери­пе­тии, кажу­щи­е­ся весь­ма наив­ны­ми нынеш­ним людям. Стиль изло­же­ния был в основ­ном оди­на­ков у всех, кто изби­рал один и тот же диа­лект. Важ­ней­ши­ми осо­бен­но­стя­ми их сти­ля были ясность, чисто­та, сжа­тость, выбор выра­же­ний в соот­вет­ствии с темой, отсут­ствие вся­кой искус­ствен­но­сти. Их про­из­ве­де­ния — одни в боль­шей, дру­гие в мень­шей сте­пе­ни — носят на себе отпе­ча­ток какой-то све­же­сти и пре­ле­сти, явля­ю­щей­ся при­чи­ной того, что они не исчез­ли и про­дол­жа­ют сохра­нять­ся» (Dion. Halic. Thuc. 5).

с. 461 Пере­чис­ляя пред­ше­ствен­ни­ков Фуки­ди­да, Дио­ни­сий Герод­о­та не упо­ми­на­ет, но почти все из того, что ска­за­но им о лого­гра­фах, свой­ствен­но и само­му «отцу исто­рии».

Лого­гра­фов при­ня­то делить на стар­ших и млад­ших. К пер­вым при­над­ле­жит Гека­тей, наи­бо­лее заме­ча­тель­ный, по-види­мо­му, из всех пред­ше­ствен­ни­ков Герод­о­та: стиль его счи­тал­ся образ­цом лите­ра­тур­но­го ионий­ско­го диа­лек­та ран­ней эпо­хи6. Он был совре­мен­ни­ком гре­ко-пер­сид­ских войн, в кото­рых его родине, горо­ду Миле­ту, при­над­ле­жа­ла на пер­вых порах веду­щая роль. О пози­ции, кото­рую зани­мал Гека­тей в раз­го­ра­ю­щем­ся вос­ста­нии ионий­ских гре­ков, ясно гово­рят сле­ду­ю­щие сло­ва Герод­о­та: «Исто­рик Гека­тей вна­ча­ле не сове­то­вал начи­нать вой­ну про­тив пер­сид­ско­го царя, пере­чис­ляя все наро­ды, над кото­ры­ми власт­во­вал Дарий, и ука­зы­вая на его воен­ную мощь. После того как он не сумел их убе­дить, он стал сове­то­вать гре­кам доби­вать­ся гос­под­ства на море, ука­зы­вая при этом, что добить­ся это­го мож­но, если сде­лать сле­ду­ю­щее. Извест­но ведь, гово­рил он, что воен­ные силы миле­тян ничтож­ны. Но если взять сокро­ви­ща из хра­ма в Бран­хи­дах, кото­рые туда посвя­тил Крез Лидий­ский, то мож­но будет с пол­ным осно­ва­ни­ем рас­счи­ты­вать на уста­нов­ле­ние гос­под­ства гре­ков на море» (V 36).

Из это­го сооб­ще­ния Герод­о­та вид­но преж­де все­го, что Гека­тей был чело­ве­ком, обла­дав­шим боль­ши­ми позна­ни­я­ми в гео­гра­фии. Дей­стви­тель­но, из дру­го­го места сочи­не­ния Герод­о­та мы узна­ем, что он побы­вал в Егип­те, в Фивах, где выяс­нял свою гене­а­ло­гию у тамош­них жре­цов (II 143). Сооб­щив об этом, Герод­от, воз­мож­но не без иро­нии, добав­ля­ет, что Гека­тей выво­дил свое про­ис­хож­де­ние от богов в шест­на­дца­том колене. Побы­вал Гека­тей и в дру­гих стра­нах, за что его еще в древ­но­сти назва­ли ἀνὴρ πολυπλάνης — мно­го­стран­ство­вав­ший муж (Agathemer. I, 1). По-види­мо­му, он осо­бен­но инте­ре­со­вал­ся Восто­ком, как мож­но заклю­чить из сооб­ще­ния Ага­тар­хи­да (De rubro mari, p. 48). Гре­ки в те вре­ме­на охот­но совер­ша­ли путе­ше­ствия на Восток, в част­но­сти в Еги­пет. Там побы­ва­ли Солон, Фалес, Пифа­гор, позд­нее Демо­крит, Эвдокс с Кни­да и мно­гие дру­гие.

Цити­ро­ван­ный выше рас­сказ Герод­о­та поз­во­ля­ет нам так­же сде­лать вывод, что Гека­тей был чело­ве­ком пере­до­вых взгля­дов, не побо­яв­шим­ся посяг­нуть на сокро­ви­ща, при­над­ле­жав­шие боже­ству. Далее Герод­от сооб­ща­ет, что гре­ки все же не при­ня­ли сове­та Гека­тея из стра­ха перед боже­ством.

Напи­сан­ное Гека­те­ем сочи­не­ние, быв­шее резуль­та­том его стран­ствий, носи­ло назва­ние «Обо­зре­ние зем­ли» (Περίοδος γῆς). Сочи­не­ние это состо­я­ло из двух книг (в одной опи­сы­ва­лась Евро­па, в дру­гой — Азия), и к нему была при­ло­же­на гео­гра­фи­че­ская кар­та, одна из пер­вых7. Дру­гое с. 462 его про­из­ве­де­ние назы­ва­лось «Гене­а­ло­гии», и в нем опи­сы­ва­лись родо­слов­ные дре­ва людей, вос­хо­дя­щие к богам. Инте­рес к гене­а­ло­ги­че­ским иссле­до­ва­ни­ям был тогда очень живым — до нас дошли над­пи­си с воз­во­ди­мой к богам гене­а­ло­ги­ей отдель­ных лиц.

По соб­ствен­ным сло­вам Гека­тея, он опи­сы­вал все, что каза­лось ему истин­ным и прав­ди­вым, так как рас­ска­зы гре­ков слиш­ком раз­но­об­раз­ны и смеш­ны, по край­ней мере кажут­ся ему таки­ми. Здесь мы ясно раз­ли­ча­ем эле­мен­ты кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния Гека­тея к мифам. След­стви­ем это­го были его попыт­ки рацио­на­ли­сти­че­ски осмыс­лить ста­рин­ные ска­за­ния. Так, Кер­бер — мифи­че­ское чудо­ви­ще, сте­ре­гу­щее Аид, — пре­вра­ща­ет­ся у него в огром­ную змею, посе­лив­шу­ю­ся на мысе Тенар (т. е. там, где, по пред­став­ле­ни­ям гре­ков, нахо­дил­ся вход в Аид). Этот же рацио­на­ли­сти­че­ский под­ход заме­тен у Гека­тея в его попыт­ках эти­мо­ло­ги­че­ско­го истол­ко­ва­ния имен, напри­мер: «Оре­сфей, сын Дев­ка­ли­о­на, при­шел в Это­лию, чтобы захва­тить там цар­скую власть, и его соба­ка роди­ла ствол, и он при­ка­зал зако­пать его, и из него вырос­ла вино­град­ная лоза со мно­ги­ми гроз­дья­ми. Поэто­му и сына сво­е­го он назвал Фити­ем. А от него родил­ся Ойней, полу­чив­ший это имя от вино­град­ной лозы, так как древ­ние элли­ны назы­ва­ли вино­град­ные лозы ойна­ми…»8.

Отры­вок, при­ве­ден­ный выше, явля­ет­ся харак­тер­ным образ­цом сти­ля Гека­тея, с его нани­зы­ва­ю­щей систе­мой пред­ло­же­ний — это стиль еще уст­но­го рас­ска­за, про­сто­го и безыс­кус­ствен­но­го, что гово­рит о тес­ной свя­зи твор­че­ства Гека­тея с фольк­ло­ром. «Милет­ские рас­ска­зы» (а Милет был роди­ной Гека­тея) сла­ви­лись на про­тя­же­нии всей антич­но­сти. Все же Гека­тей недо­ста­точ­но вла­дел лите­ра­тур­ной тех­ни­кой. Он не умел, напри­мер, выде­лить пря­мую речь, как вид­но из сле­ду­ю­ще­го отрыв­ка: «Кеик, счи­тая это опас­ным, при­ка­зал Герак­ли­дам немед­лен­но уда­лить­ся из его стра­ны. Ведь я не в силах вам помочь: иди­те к дру­го­му наро­ду, чтобы и сами вы не погиб­ли, и мне не было вре­да…»9.

Наи­бо­лее замет­ной фигу­рой сре­ди млад­ших лого­гра­фов явля­ет­ся Гел­ла­ник с ост­ро­ва Лес­боса, жив­ший при­бли­зи­тель­но в одно вре­мя с Герод­о­том, писав­ший так­же на ионий­ском диа­лек­те, хотя его род­ным был эолий­ский. Он напи­сал ряд исто­ри­че­ских сочи­не­ний, в том чис­ле хро­ни­ку «Жри­цы Геры Аргос­ской», где имя каж­дой жри­цы свя­зы­ва­лось с опре­де­лен­ны­ми собы­ти­я­ми. Гел­ла­ник был пер­вым, кто решил изло­жить исто­рию Атти­ки — так назы­ва­е­мую «Атти­ду». Это было резуль­та­том воз­рос­шей роли Афин­ско­го госу­дар­ства в жиз­ни Элла­ды: его исто­рия ста­ла темой, при­вле­кав­шей все­об­щее вни­ма­ние.

Неко­то­рые из состав­лен­ных Гел­ла­ни­ком мест­ных исто­рий назы­ва­лись име­на­ми геро­ев-покро­ви­те­лей, эпо­ни­мов дан­ной мест­но­сти или с. 463 госу­дар­ства. Сочи­не­ние «Дев­ка­ли­о­ния» изла­га­ло исто­рию Фес­са­лии и было назва­но по име­ни Дев­ка­ли­о­на, потом­ком кото­ро­го был Фес­сал, эпо­ним­ный герой Фес­са­лии. Дру­гое сочи­не­ние Гел­ла­ни­ка назы­ва­лось «Тро­и­ка» и рас­ска­зы­ва­ло о мифах Тро­ян­ско­го цик­ла. Осно­вой повест­во­ва­ния послу­жи­ла здесь исто­рия рода Дар­да­ни­дов, мифи­че­ских царей Трои. Такая орга­ни­за­ция мате­ри­а­ла явля­ет­ся вполне есте­ствен­ной для пред­ста­ви­те­ля обще­ства, в кото­ром родо­вые инсти­ту­ты еще очень силь­ны.

Гел­ла­ник необы­чай­но широ­ко — боль­ше, чем дру­гие лого­гра­фы, — исполь­зо­вал мифо­ло­ги­че­ский мате­ри­ал и писал не толь­ко в про­зе, но и в сти­хах под вли­я­ни­ем ско­рее все­го эпи­че­ской поэ­зии.

Заме­ча­ния Дио­ни­сия Гали­кар­насско­го и то, что сохра­ни­лось до наше­го вре­ме­ни от твор­че­ства лого­гра­фов, поз­во­ля­ют сде­лать сле­ду­ю­щие заклю­че­ния об их твор­че­стве:

1. Боль­шин­ство пер­вых про­за­и­че­ских писа­те­лей Элла­ды про­ис­хо­ди­ло из гре­че­ских горо­дов Малой Азии или при­ле­га­ю­щих ост­ро­вов, что объ­яс­ня­ет­ся высо­ким уров­нем соци­аль­но­го раз­ви­тия гре­че­ских поли­сов ука­зан­но­го рай­о­на.

2. Сочи­не­ния их изла­га­ли исто­рию отдель­ных горо­дов или мест­но­стей Элла­ды, за немно­ги­ми исклю­че­ни­я­ми.

3. Про­из­ве­де­ния лого­гра­фов содер­жа­ли в себе мно­же­ство отступ­ле­ний от основ­ной темы, пред­став­ляв­ших собой экс­кур­сы на мифо­ло­ги­че­ские, гео­гра­фи­че­ские, этно­гра­фи­че­ские темы.

4. Харак­тер­ной осо­бен­но­стью твор­че­ства лого­гра­фов было рацио­на­ли­сти­че­ское истол­ко­ва­ние мифов и легенд, сви­де­тель­ство­вав­шее о зачат­ках науч­ной кри­ти­ки.

5. Источ­ни­ка­ми для их сочи­не­ний слу­жи­ли преж­де все­го эпи­че­ские поэ­мы, затем раз­лич­но­го рода пре­да­ния, сохра­няв­ши­е­ся в наро­де, рели­ги­оз­ные и свет­ские кни­ги, хро­ни­ки, мате­ри­а­лы над­пи­сей. Но осо­бен­но боль­шую роль игра­ло соб­ствен­ное наблю­де­ние и осмыс­ле­ние фак­тов, рас­спро­сы и иссле­до­ва­ние, что вна­ча­ле и выра­жа­лось тер­ми­ном «исто­рия».

6. Уста­нов­ле­ние стро­го соот­вет­ству­ю­щей фак­там исто­ри­че­ской исти­ны не было глав­ной зада­чей лого­гра­фов, стре­мив­ших­ся не столь­ко к досто­вер­но­сти, сколь­ко к кра­соч­но­сти и лите­ра­тур­но­сти изло­же­ния. Их сочи­не­ния были в боль­шей мере худо­же­ствен­ны­ми, чем науч­ны­ми сочи­не­ни­я­ми.

Собра­ния отрыв­ков сочи­не­ний лого­гра­фов, из кото­рых луч­ши­ми явля­ют­ся изда­ние Яко­би (F. Jacoby. Die Fragmente der griechischen Historiker. Berlin—Leiden, 1923— ) и не поте­ряв­шее сво­е­го науч­но­го зна­че­ния собра­ние Мюл­ле­ра в пяти томах (C. Müller. Fragmenta historicorum graecorum. P., 1868—1883), цен­ны не толь­ко тем, что они сами по себе содер­жат, но важ­ны и пото­му, что поз­во­ля­ют судить о лите­ра­тур­ном дви­же­нии, наи­бо­лее ярким пред­ста­ви­те­лем кото­ро­го явил­ся Герод­от.

с. 464

ЖИЗНЬ И СТРАНСТВИЯ ГЕРОДОТА

Уже в древ­но­сти труд Герод­о­та отно­си­ли к самым заме­ча­тель­ным про­из­ве­де­ни­ям исто­рио­гра­фии. Ари­сто­тель в «Поэ­ти­ке» (IX), уста­нав­ли­вая прин­ци­пи­аль­ное отли­чие исто­рии от поэ­зии, при­во­дит в при­мер Герод­о­та, счи­тая его, оче­вид­но, наи­бо­лее выда­ю­щим­ся исто­ри­ком. При­чи­ной были не толь­ко его науч­ные заслу­ги, но и бле­стя­щий талант рас­сказ­чи­ка, масте­ра худо­же­ствен­ной про­зы, сумев­ше­го из самых раз­но­об­раз­ных мате­ри­а­лов — соб­ствен­ных наблю­де­ний и изыс­ка­ний, легенд, мифов, исто­ри­че­ских анек­до­тов, уст­ных рас­ска­зов, доку­мен­таль­ных дан­ных, тру­дов сво­их пред­ше­ствен­ни­ков и т. п. создать яркое и цель­ное по сво­е­му харак­те­ру про­из­ве­де­ние. Оно было делом всей его жиз­ни, и в нем он рас­ска­зал о собы­ти­ях вели­чай­ше­го миро­во­го зна­че­ния — гре­ко-пер­сид­ских вой­нах, пред­опре­де­лив­ших весь ход исто­ри­че­ско­го про­цес­са в Элла­де. В то же вре­мя труд Герод­о­та уди­ви­тель­но вер­но и пол­но отра­жа­ет чер­ты гре­че­ско­го нацио­наль­но­го харак­те­ра той дале­кой поры.

Про­жи­тая им жизнь, а осо­бен­но обшир­ные и дли­тель­ные путе­ше­ствия нало­жи­ли свой отпе­ча­ток на его про­из­ве­де­ние. К сожа­ле­нию, био­гра­фи­че­ские дан­ные о нем явля­ют­ся крайне скуд­ны­ми: по суще­ству мы рас­по­ла­га­ем толь­ко крат­ки­ми, мало­со­дер­жа­тель­ны­ми и не очень точ­ны­ми справ­ка­ми в ста­тьях сло­ва­ря Суды Ἡρόδοτος, Πανύασις, Ἑλλάνικος). Неко­то­рое пред­став­ле­ние о его путе­ше­стви­ях мож­но полу­чить из его тру­да. Вре­мя его рож­де­ния обыч­но уста­нав­ли­ва­ет­ся на осно­ва­нии цита­ты из сочи­не­ния писа­тель­ни­цы Пам­фи­лы, жив­шей при импе­ра­то­ре Нероне (Aul. Gell. N. A. XV, 23). Она сооб­ща­ет, что к нача­лу Пело­пон­нес­ской вой­ны Герод­о­ту было 53 года. Так как эта вой­на нача­лась в 431 г. до н. э., мы полу­ча­ем 484 г. до н. э. как дату рож­де­ния исто­ри­ка10.

То, что Пело­пон­нес­ская вой­на нача­лась еще при жиз­ни Герод­о­та, вид­но из рас­ска­за о втор­же­нии спар­тан­цев в Атти­ку в нача­ле вой­ны и опу­сто­ше­ни­ях, кото­рые они там учи­ни­ли (IX 73). Так как Герод­от зна­ет о высе­ле­нии жите­лей Эги­ны в 431 г. до н. э. (VI 91), но ни сло­вом не упо­ми­на­ет об их истреб­ле­нии в 424 г., ста­но­вит­ся ясно, как ост­ро­ум­но заклю­чил Яко­би, что к это­му вре­ме­ни исто­ри­ка уже не было в живых11.

с. 465 Он не упо­ми­на­ет и о пер­сид­ском царе Дарии II, пра­вив­шем с 425 г. до н. э., что при живом инте­ре­се «отца исто­рии» к Восто­ку, и осо­бен­но к Пер­сии, вряд ли мог­ло бы иметь место, если бы этот царь всту­пил на пре­стол при его жиз­ни. Сле­до­ва­тель­но, Герод­от умер меж­ду 431—425 гг. до н. э. Ука­зан­ные даты его жиз­ни под­твер­жда­ют­ся и общи­ми сооб­ра­же­ни­я­ми, выте­ка­ю­щи­ми из содер­жа­ния его тру­да. Опи­сы­вая собы­тия гре­ко-пер­сид­ских войн, он часто ссы­ла­ет­ся на уст­ные рас­ска­зы участ­ни­ков и оче­вид­цев, людей стар­ше­го поко­ле­ния.

Роди­на Герод­о­та, мало­ази­ат­ский город Гали­кар­насс, был осно­ван гре­ка­ми дори­че­ско­го пле­ме­ни, но там жили и мно­гие пред­ста­ви­те­ли мест­но­го пле­ме­ни карий­цев, сме­шав­ши­е­ся с гре­ка­ми. Карий­ское имя носил отец Герод­о­та Ликс и дядя его (или дво­ю­род­ный брат) Пани­а­сид. Послед­не­го пре­да­ние при­чис­ля­ет к выда­ю­щим­ся эпи­че­ским поэтам, и это дает осно­ва­ние пред­по­ла­гать, что заня­тие лите­ра­тур­ным твор­че­ством было тра­ди­ци­он­ным в семье исто­ри­ка12. В Гали­кар­нассе он с дет­ско­го воз­рас­та наблю­дал, как при­бы­ва­ют в гавань кораб­ли из самых отда­лен­ных стран Восто­ка и Запа­да, и это мог­ло заро­нить в его душу жела­ние познать дале­кие и неве­до­мые стра­ны.

В моло­дом воз­расте он при­нял уча­стие в поли­ти­че­ской борь­бе, высту­пив про­тив Лигда­ми­да, тира­на Гали­кар­насса. В этой борь­бе погиб его дядя Пани­а­сид, сам же Герод­от ока­зал­ся вынуж­ден­ным поки­нуть роди­ну.

Он при­был на ост­ров Самос, кото­рый был одним из самых бога­тых и раз­ви­тых ионий­ских госу­дарств. Мощ­ный флот Само­са в недав­нем про­шлом кон­тро­ли­ро­вал мор­ские пути в Запад­ном Сре­ди­зем­но­мо­рье. Живя там, любо­зна­тель­ный и общи­тель­ный гали­кар­нассец быст­ро осво­ил­ся с инте­ре­са­ми тамош­ней жиз­ни. В сво­ем тру­де он обна­ру­жи­ва­ет пре­крас­ную осве­дом­лен­ность в мест­ной исто­рии. Наи­бо­лее ярко это про­яв­ля­ет­ся в его рас­ска­зе о гибе­ли самос­ско­го тира­на Поли­кра­та, в свя­зи с кото­рой он при­во­дит раз­лич­ные вари­ан­ты тра­ди­ции. Он зна­ет даже, где Поли­крат при­ни­мал при­быв­ше­го к нему вест­ни­ка от пер­сид­ско­го намест­ни­ка Орой­та, как про­те­ка­ла бесе­да (III 120)13. К это­му госте­при­им­но­му ост­ро­ву, при­ютив­ше­му его в труд­ную мину­ту жиз­ни, он отно­сил­ся с осо­бой любо­вью, поэто­му он назвал его «наи­бо­лее выда­ю­щим­ся (πρώτη) из гре­че­ских и вар­вар­ских госу­дарств» (III 139).

Вско­ре пред­при­им­чи­вый гали­кар­нассец поки­нул Самос и отпра­вил­ся в даль­ней­шие путе­ше­ствия. Для него нача­лась жизнь, пол­ная с. 466 стран­ствий: он путе­ше­ство­вал по суше и плыл на кораб­ле (желая точ­нее узнать об еги­пет­ском боже­стве Герак­ле, он отплыл в фини­кий­ский город Тир) (II 44). Когда, в каком поряд­ке и на какие сред­ства он совер­шал свои путе­ше­ствия, при дан­ном состо­я­нии источ­ни­ков уста­но­вить нель­зя14. Они дли­лись, по-види­мо­му, не менее 10 лет, если учи­ты­вать даль­ность его путе­ше­ствия и тогдаш­ние транс­порт­ные сред­ства. Посколь­ку око­ло 445 г. он уже читал в Афи­нах части сво­е­го тру­да и полу­чил за это награ­ду15, мож­но допу­стить, что вре­мя путе­ше­ствий Герод­о­та пада­ет на 455—445 гг.16.

Более все­го Герод­о­та при­вле­кал Восток, куль­тур­ные дости­же­ния кото­ро­го вызы­ва­ли у него нескры­ва­е­мое вос­хи­ще­ние. Он объ­ез­дил огром­ное про­стран­ство от Ливии до Вави­ло­на, Асси­рии и Акба­тан (I 98; V 89 — наи­боль­шую из кре­пост­ных стен Акба­тан он срав­ни­ва­ет с обвод­ной сте­ной в Афи­нах). Осо­бен­но его пора­зи­ло виден­ное в Егип­те, где он про­был три меся­ца, под­няв­шись вверх по Нилу до ост­ро­ва Эле­фан­ти­ны. Отсю­да он отпра­вил­ся в даль­ней­шие путе­ше­ствия. Обшир­ную инфор­ма­цию в Егип­те он соби­рал как от мест­ных гре­ков и сме­шан­но­го гре­ко-тузем­но­го насе­ле­ния, так и от жре­цов (поль­зу­ясь, разу­ме­ет­ся, услу­га­ми пере­вод­чи­ков: в Егип­те их ока­за­лось так мно­го, что он при­нял их за осо­бое сосло­вие — II 164).

Вто­рой рай­он путе­ше­ствий Герод­о­та обни­ма­ет собой Малую Азию, Гел­лес­понт и Север­ное При­чер­но­мо­рье до милет­ской коло­нии Оль­вии, рас­по­ло­жен­ной в устье Дне­про-Буг­ско­го лима­на. Труд его обна­ру­жи­ва­ет хоро­шее зна­ком­ство авто­ра с Эфе­сом, доли­ной Меанд­ра, Сар­да­ми, Тев­тра­ни­ей, Или­о­ном, Лес­бо­сом, Гел­лес­пон­том. Об Оль­вии он рас­ска­зы­ва­ет как оче­ви­дец, назы­вая име­на людей, с кото­ры­ми он там бесе­до­вал. Тре­тьим рай­о­ном путе­ше­ствий Герод­о­та были гре­че­ские госу­дар­ства Бал­кан­ско­го полу­ост­ро­ва и ост­ро­вов Эгей­ско­го моря. Он пре­крас­но ори­ен­ти­ру­ет­ся в рай­о­нах Атти­ки и в самих Афи­нах (ср., напри­мер, V 77, где он как оче­ви­дец опи­сы­ва­ет посвя­ще­ния на афин­ском акро­по­ле), был в Фивах (V 59: «Кад­мей­ские пись­ме­на я сам видел в хра­ме Апол­ло­на Исмен­ско­го в бео­тий­ских Фивах») и Дель­фах. Ему хоро­шо извест­ны посвя­ще­ния Кре­за в Дель­фы, их место­по­ло­же­ние: сре­ди них он назы­ва­ет золо­тую кро­пиль­ни­цу с над­пи­сью, сде­лан­ной спар­тан­ца­ми, с. 467 в кото­рой они назы­ва­ют себя жерт­во­ва­те­ля­ми. «На самом деле и эта чаша — дар Кре­за, а над­пись начер­тал один из дель­фий­цев в уго­ду лаке­де­мо­ня­нам: имя его я знаю, но не назо­ву» (I 51). Как спра­вед­ли­во отме­ча­ет С. Я. Лурье, такую инфор­ма­цию мог иметь писа­тель, став­ший в Дель­фах сво­им чело­ве­ком17. По-види­мо­му, Герод­от объ­ез­дил и Пело­пон­нес, побы­вав на Ист­ме, где он видел захва­чен­ную гре­ка­ми в бою фини­кий­скую три­ре­му, посвя­щен­ную богам (VIII 121), в Сики­оне, где он посе­тил свя­ти­ли­ще Адрас­та (V 67), в Тегее (ср. IX 70, где гово­рит­ся о посвя­ще­ни­ях в хра­ме Афи­ны Алеи). Он побы­вал и на ост­ро­вах — Дело­се (II 170), Фасо­се, Зак­ин­фе и мно­гих дру­гих.

Не оста­вил он без вни­ма­ния и север Бал­кан­ско­го полу­ост­ро­ва. Харак­тер опи­са­ний, отно­ся­щих­ся к Маке­до­нии и Фра­кии, таков, что они мог­ли быть сде­ла­ны толь­ко оче­вид­цем (ср. V 17). К пра­вя­щей дина­стии Маке­до­нии автор про­яв­ля­ет осо­бую сим­па­тию, вся­че­ски ста­ра­ясь заву­а­ли­ро­вать пер­со­филь­скую пози­цию царей Маке­до­нии в гре­ко-пер­сид­ских вой­нах. Как чело­век, охот­но и мно­го стран­ство­вав­ший, а так­же близ­кий к пра­вя­щим поли­ти­че­ским кру­гам в Афи­нах18, Герод­от при­нял уча­стие в осно­ва­нии обще­эл­лин­ской коло­нии Фурии. Стре­мясь упро­чить вли­я­ние Афин­ско­го мор­ско­го сою­за на юге Ита­лии и одновре­мен­но спло­тить всех элли­нов вокруг Афин, Пери­кл в сере­дине 40-х годов V в. до н. э. заду­мал осно­вать на месте раз­ру­шен­но­го кро­тон­ца­ми горо­да Сиба­ри­са коло­нию афи­нян и их союз­ни­ков. К уча­стию в этом пред­при­я­тии при­гла­ша­лись все жела­ю­щие. За дея­тель­ное уча­стие в руко­вод­стве осно­ва­ни­ем Фурий Герод­от был про­зван фурий­цем, и это имя сохра­ни­лось за ним у ряда антич­ных авто­ров19. Вме­сте с Герод­о­том уча­стие в осно­ва­нии коло­нии при­ня­ли фило­соф Про­та­гор, афин­ский поли­ти­че­ский дея­тель Ксе­но­крат, милет­ский архи­тек­тор Гип­по­дам. Веро­ят­но, уже живя в Фури­ях, исто­рик совер­шил путе­ше­ствия по запад­ной части Сре­ди­зем­но­мо­рья и побы­вал в Сици­лии (Сира­ку­зах — VII 153).

В Фури­ях, одна­ко, вско­ре нача­лась борь­ба меж­ду про­афин­ски­ми и про­спар­тан­ски­ми эле­мен­та­ми20. Герод­от нигде не упо­ми­на­ет этой коло­нии, с. 468 но хоро­шо зна­ет мест­ность, где она была осно­ва­на. Он назы­ва­ет Сиба­рис (V 44—45; VI 21), Мета­понт (IV 15), зна­ком с мест­ны­ми сюже­та­ми Кро­то­на (исто­рия Демо­ке­да — III 129—138), Тарен­та (Ари­он — I 24). Мы нахо­дим у него срав­не­ние Ски­фии с югом Ита­лии (IV 99).

Обсто­я­тель­ства смер­ти Герод­о­та точ­но неиз­вест­ны. Не исклю­че­но, что из Фурий он вер­нул­ся в Афи­ны, где и умер, как пред­по­ла­га­ет Майрс21.

ТЕМА И КОМПОЗИЦИЯ ТРУДА ГЕРОДОТА

В антич­но­сти про­из­ве­де­ние Герод­о­та обыч­но цити­ро­ва­ли как «Исто­рии» (так оно назва­но в Лин­дос­ской хро­ни­ке)22. Пред­по­ла­га­ют, что свой труд он выпу­стил в свет в Фури­ях, но точ­ных дан­ных на этот счет тра­ди­ция не сохра­ни­ла. Ари­сто­тель в «Рито­ри­ке» (III, 9, 2) сле­ду­ю­щим обра­зом цити­ру­ет нача­ло тру­да Герод­о­та: Ἡροδότου Θουρίου ἣδ᾿ ἱστορίης ἀπόδεξις (Герод­от фури­ец пред­став­ля­ет ниже­сле­ду­ю­щее изыс­ка­ние). У Ари­сто­те­ля Герод­от назы­ва­ет себя фурий­цем, но за точ­ность цити­ро­ва­ния здесь пору­чить­ся нель­зя. Во всех дошед­ших до нас руко­пи­сях это же нача­ло сохра­ни­лось в сле­ду­ю­щей редак­ции: Ἡροδότου Ἁλικαρνασσέος ἱστορίης ἀπόδεξις ἥςε (Это есть изло­же­ние иссле­до­ва­ния Герод­о­та гали­кар­насс­ца). Так как Ари­сто­тель даже пере­ста­вил сло­ва, мож­но допу­стить, что он цити­ро­вал это нача­ло по памя­ти. Плу­тарх в сво­ем трак­та­те «О зло­нра­вии Герод­о­та» (35) пишет: «Чело­ве­ку, кото­рый счи­та­ет себя гали­кар­насс­цем, хотя дру­гие и назы­ва­ют его фурий­цем…» (см. так­же: De exil. 13). Отсю­да вид­но, что Плу­тарх был скло­нен цити­ро­вать нача­ло тру­да Герод­о­та в том виде, как оно сохра­ни­лось до наше­го вре­ме­ни. Так как Плу­тарх был выда­ю­щим­ся уче­ным и биб­лио­фи­лом (он обла­дал одной из луч­ших биб­лио­тек в Гре­ции), сле­ду­ет счи­тать, что у него был про­ве­рен­ный экзем­пляр тру­да Герод­о­та, вос­хо­дя­щий к автор­ско­му ори­ги­на­лу и редак­ции23.

с. 469 В этом зна­ме­ни­том вве­де­нии Герод­от гово­рит о теме сво­е­го тру­да: «Это есть изло­же­ние иссле­до­ва­ния Герод­о­та гали­кар­насс­ца, [пред­став­лен­ное] для того, чтобы от вре­ме­ни не изгла­ди­лось в памя­ти все, что совер­ше­но людь­ми, а так­же чтобы не заглох­ла сла­ва о вели­ких и достой­ных удив­ле­ния дея­ни­ях, совер­шен­ных частью элли­на­ми, частью вар­ва­ра­ми, что каса­ет­ся как все­го осталь­но­го, так и при­чи­ны, по кото­рой меж­ду ними воз­ник­ла вой­на»24.

Смысл это­го зна­ме­ни­то­го вве­де­ния Майрс интер­пре­ти­ру­ет сле­ду­ю­щим обра­зом:

1. То, что совер­ше­но людь­ми, обла­да­ет цен­но­стью для чело­ве­че­ства и достой­но того, чтобы спа­сти его от забве­ния.

2. Вели­кие подви­ги не явля­ют­ся моно­по­ли­ей како­го-либо одно­го наро­да, и это отно­сит­ся так­же к гре­ко-пер­сид­ским вой­нам, кото­рые име­ет здесь в виду Герод­от.

3. Эти подви­ги не явля­ют­ся слу­чай­но­стью, но име­ют свои при­чи­ны, кото­рым долж­но быть дано объ­яс­не­ние. Насто­я­щее обу­слов­ле­но про­шлым, а про­шлое име­ет цен­ность для насто­я­ще­го, как опыт, могу­щий быть исполь­зо­ван­ным в буду­щем25.

Ста­вя перед собой зада­чу опи­сать «совер­шен­ное людь­ми», Герод­от сле­до­вал эпи­че­ской поэ­зии, вос­пе­вав­шей κλέα ἀνδρῶν — сла­ву мужей (ср.: Hom. Od. VIII, 73)26. Но глав­ная цель тру­да Герод­о­та, под­черк­ну­тая в кон­це цити­ро­ван­но­го вве­де­ния, заклю­ча­лась в опи­са­нии вой­ны меж­ду элли­на­ми и вар­ва­ра­ми, т. е. гре­ко-пер­сид­ских войн27. Замы­сел этот обла­дал осо­бой при­вле­ка­тель­но­стью и новиз­ной. При­шел ли он к этой идее до того, как при­сту­пить к созда­нию сво­е­го тру­да, или же он под­хо­дил к ней с. 470 посте­пен­но, по мере накоп­ле­ния мате­ри­а­ла? Ины­ми сло­ва­ми, како­ва исто­рия тру­да Герод­о­та?

Яко­би (кото­ро­му в дан­ном вопро­се сле­ду­ет и С. Я. Лурье) убе­ди­тель­но дока­зы­вал, что труд Герод­о­та не был состав­лен по зара­нее про­ду­ман­но­му пла­ну, но посте­пен­но вырас­тал и оформ­лял­ся по мере накоп­ле­ния мате­ри­а­ла28. Осно­ва­ни­ем для тако­го пред­по­ло­же­ния слу­жит то обсто­я­тель­ство, что сам Герод­от при­да­вал зна­че­ние само­сто­я­тель­ных про­из­ве­де­ний тем частям сво­е­го тру­да, кото­рые обла­да­ют тема­ти­че­ским един­ством. Он посто­ян­но ссы­ла­ет­ся на отдель­ные лого­сы — еги­пет­ский, скиф­ский и т. п., кото­рые, как пред­по­ла­га­ют неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли, были напи­са­ны им до созда­ния сво­е­го уни­вер­саль­но­го тру­да29. Сре­ди них мы встре­ча­ем две ссыл­ки на асси­рий­ский логос (I 106, 184), кото­ро­го труд Герод­о­та не содер­жит. Воз­мож­но, что Герод­от закон­чил его, но не вклю­чил в окон­ча­тель­ную редак­цию сво­е­го тру­да, так как он выпа­дал из общей схе­мы: Асси­рия не успе­ла стать объ­ек­том пер­сид­ских заво­е­ва­ний, будучи задол­го до обра­зо­ва­ния пер­сид­ской дер­жа­вы раз­гром­ле­на вой­ска­ми мидян (а Герод­от пооче­ред­но опи­сы­ва­ет те стра­ны, кото­рые захва­ти­ли Ахе­ме­ни­ды начи­ная с осно­ва­те­ля дина­стии Кира до похо­да Ксерк­са на Элла­ду). Ино­гда Герод­от отсы­ла­ет чита­те­ля к опре­де­лен­ным частям сво­е­го тру­да, осно­вы­ва­ясь на сво­ем автор­ском деле­нии (V 36: «Как было пока­за­но мною в пер­вом лого­се»; ср. так­же I 175; II 38; VI 39), но выяс­нить, каким оно было, не пред­став­ля­ет­ся воз­мож­ным30. По-види­мо­му, Герод­от гото­вил части сво­е­го тру­да таким обра­зом, что они обла­да­ли извест­ной само­сто­я­тель­но­стью. Но пору­чить­ся за то, что он с само­го нача­ла рабо­ты имел уже гото­вый план все­го про­из­ве­де­ния, как оно сохра­ни­лось до наше­го вре­ме­ни, нель­зя.

Сей­час уже труд­но себе пред­ста­вить, как тех­ни­че­ски осу­ществ­ля­лась рабо­та «отца исто­рии» над сво­им про­из­ве­де­ни­ем. Вряд ли все, что мы нахо­дим в его тру­де, было напи­са­но авто­ром по памя­ти. Ско­рее все­го, бывая в раз­ных стра­нах и горо­дах, Герод­от состав­лял для себя крат­кие с. 471 замет­ки. Позд­нее они под­вер­га­лись лите­ра­тур­ной обра­бот­ке, и так воз­ни­ка­ли лого­сы. Пер­во­на­чаль­но собран­ный мате­ри­ал допол­нял­ся на осно­ва­нии дру­гих источ­ни­ков (лите­ра­тур­ных, доку­мен­таль­ных, уст­ных рас­ска­зов и т. п.). В соста­ве еги­пет­ско­го логоса мы можем выде­лить сюже­ты, раз­вер­ну­тые до раз­ме­ра новел­лы (как, напри­мер, рас­сказ о сокро­вищ­ни­це Рамп­си­ни­та — II 121) и остав­ши­е­ся крат­ки­ми замет­ка­ми (как рас­сказ о цари­це Нито­кри­се — II 100). Али назвал его «крат­ким рефе­ра­том»31. Оветт пред­по­ла­гал, что Герод­от взял с собой в Фурии эти запис­ки и толь­ко там стал писать свой труд32. Одна­ко это пред­по­ло­же­ние про­ти­во­ре­чит антич­ной тра­ди­ции, соглас­но кото­рой он в 445 г. до н. э. уже читал в Афи­нах часть сво­е­го тру­да.

Ком­по­зи­ци­он­но все про­из­ве­де­ние Герод­о­та делит­ся на две части33. Пер­вая, закан­чи­ва­ю­ща­я­ся гла­вой 27 пятой кни­ги, изла­га­ет исто­рию Лидии в свя­зи с похо­да­ми Кира, подроб­но рас­ска­зы­ва­ет о Егип­те, став­шем объ­ек­том заво­е­ва­тель­но­го похо­да сына Кира Кам­би­са, повест­ву­ет о внут­рен­ней исто­рии Пер­сии в свя­зи с воца­ре­ни­ем Дария; далее опи­сы­ва­ет­ся поход Дария про­тив ски­фов (и поэто­му деталь­но рас­ска­зы­ва­ет­ся о Ски­фии). К этой же части тру­да при­мы­ка­ют ливий­ский (пер­сы соби­ра­лись заво­е­вать Ливию) и фра­кий­ский лого­сы. Вся пер­вая часть пред­став­ля­ет собой как бы раз­рос­ше­е­ся вве­де­ние, в кото­ром пре­об­ла­да­ют этно­гра­фи­че­ские и гео­гра­фи­че­ские экс­кур­сы. Раз­де­лы ее в зна­чи­тель­ной мере само­сто­я­тель­ны: мы ясно выде­ля­ем здесь лидий­ский, еги­пет­ский, скиф­ский, кирен­ский, ливий­ский и фра­кий­ский лого­сы.

Вто­рая часть, кото­рую сле­ду­ет счи­тать глав­ной, посвя­ще­на исто­рии гре­ко-пер­сид­ских войн. Она рас­па­да­ет­ся на три раз­де­ла. Пер­вый изла­га­ет собы­тия ионий­ско­го вос­ста­ния (V 28 — VI 32), вто­рой рас­ска­зы­ва­ет о похо­де Дария, «мстив­ше­го» мате­ри­ко­вым гре­кам за помощь, ока­зан­ную вос­став­шим ионий­цам («афи­няне и эре­трий­цы ока­за­ли им помощь кораб­ля­ми, и эти кораб­ли поло­жи­ли нача­ло бедам, выпав­шим на долю элли­нам и вар­ва­рам» — VI 97), тре­тий содер­жит исто­рию похо­да Ксерк­са. Опи­са­ни­ем сра­же­ния при Сесте труд Герод­о­та закан­чи­ва­ет­ся, вер­нее, обры­ва­ет­ся. Явля­ет­ся ли это резуль­та­том несо­вер­шен­ства лите­ра­тур­ной тех­ни­ки или же Герод­от про­сто не успел его закон­чить — решить этот вопрос со всей опре­де­лен­но­стью нель­зя, но есть осно­ва­ния пред­по­ла­гать, что Герод­от соби­рал­ся про­дол­жать свой труд. В VII 213 он обе­ща­ет рас­ска­зать о смер­ти пре­да­те­ля Эфи­аль­та в «после­ду­ю­щих логос­ах», но сде­лать это­го, по-види­мо­му, не успел.

Таким обра­зом, в ком­по­зи­ции тру­да Герод­о­та соче­та­ет­ся тра­ди­ци­он­ный Περίοδος γῆς с нося­щим нова­тор­ский харак­тер замыс­лом — опи­са­ни­ем с. 472 гре­ко-пер­сид­ских войн. Воз­мож­но, что к это­му замыс­лу он при­шел во вре­мя сво­е­го пре­бы­ва­ния в Афи­нах.

В эту схе­му, саму по себе доволь­но слож­ную и раз­ветв­лен­ную, вклю­че­ны мно­го­чис­лен­ные отступ­ле­ния и экс­кур­сы, кото­рые Герод­от сам назы­ва­ет «добав­ле­ни­я­ми» (προσθῆκαι) и гово­рит о них, как о харак­тер­ном при­зна­ке сво­е­го тру­да с само­го его нача­ла (IV 30). Бла­го­да­ря этим отступ­ле­ни­ям его труд содер­жит колос­саль­ное богат­ство мате­ри­а­ла. Перед чита­те­лем откры­ва­ет­ся обшир­ный мир древ­них циви­ли­за­ций Восто­ка и Запа­да, в кото­рый автор про­ни­ка­ет с наив­ным и жад­ным любо­пыт­ством ионий­ско­го гре­ка, пыта­ю­ще­го­ся осмыс­лить со сво­ей эллин­ской точ­ки зре­ния все то, что он видит и слы­шит. Уди­ви­тель­ные про­ис­ше­ствия, слу­чаи из жиз­ни вели­ких людей и пра­ви­те­лей (или даже обык­но­вен­ных смерт­ных), стран­ные с точ­ки зре­ния гре­ка обы­чаи вар­вар­ских наро­дов, колос­саль­ные соору­же­ния, пора­зи­тель­ные явле­ния при­ро­ды, неви­дан­ные живот­ные и рас­те­ния — обо всем ста­ра­ет­ся автор рас­ска­зать, не упус­кая из виду глав­ную сюжет­ную линию, обра­зу­ю­щую обрам­ле­ние.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ «ИСТОРИИ» ГЕРОДОТА

С худо­же­ствен­ной точ­ки зре­ния стиль Герод­о­та при­ня­то назы­вать новел­ли­сти­че­ским. При­нять фор­му новел­лы мог исто­ри­че­ский факт, пре­да­ние, леген­да, сказ­ка и даже бас­ня. К харак­тер­ным чер­там новел­лы у Герод­о­та отно­сят­ся ее исто­ри­че­ское обрам­ле­ние, сжа­тость фор­мы, отто­чен­ная, мет­кая и часто афо­ри­сти­че­ская речь, логи­че­ская и худо­же­ствен­ная пол­нознач­ность дета­лей. Мы стал­ки­ва­ем­ся здесь с рельеф­но очер­чен­ны­ми харак­те­ра­ми, перед нами высту­па­ют ино­гда типи­че­ские фигу­ры в типи­че­ских обсто­я­тель­ствах (напри­мер, при­двор­ные, предо­сте­ре­га­ю­щие сво­их вла­сти­те­лей, — Сан­да­нис у Кре­за — I 71, Арта­бан у Ксерк­са — VII 8, Арта­баз у Мар­до­ния — IX 41). С народ­ны­ми уст­ны­ми рас­ска­за­ми Герод­о­та свя­зы­ва­ет поми­мо син­так­си­че­ских осо­бен­но­стей язы­ка и при­стра­стие к вещим снам, чудес­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ям, излюб­лен­ным чис­лам. Кро­ме уст­но­го народ­но­го твор­че­ства, вли­я­ние кото­ро­го на Герод­о­та было очень силь­ным, он испы­тал на себе и вли­я­ние ионий­ской лите­ра­тур­ной тра­ди­ции, в част­но­сти того жан­ра, кото­рый в древ­но­сти назы­вал­ся «милет­ски­ми рас­ска­за­ми»34.

Сюжет­ной закон­чен­но­стью и высо­ки­ми худо­же­ствен­ны­ми досто­ин­ства­ми обла­да­ют новел­лы о сокро­вищ­ни­це Рамп­си­ни­та (II 121), о Солоне и Кре­зе (I 29), о жене пер­са Инта­фер­на (III 118), о Пери­ан­дре и его сыне Ликофроне (III 50), о Поли­кра­те (III 125), о Кип­се­ле и Пери­ан­дре с. 473 (V 92), о про­ис­хож­де­нии спар­тан­ско­го царя Дема­ра­та (VI 61), про­ник­ну­тая тон­ким юмо­ром новел­ла о сва­тов­стве к Ага­ри­сте (VI 126), новел­ла о Ксерк­се, его бра­те Маси­сте и Арта­ин­те (IX 108), кото­рую С. Я. Лурье (ук. соч., стр. 203) назвал «жут­ким рома­ном».

Одним из наи­бо­лее ярких образ­цов новел­ли­сти­че­ско­го искус­ства Герод­о­та может слу­жить новел­ла о лидий­ском царе Кан­дав­ле, его жене и хит­ром ору­же­нос­це Гиге­се (I 7—13). Она осо­бен­но инте­рес­на тем, что мы можем ука­зать на ее источ­ник — народ­ную лидий­скую леген­ду-сказ­ку, объ­яс­няв­шую про­ис­хож­де­ние ска­зоч­ных богатств лидий­ско­го царя Гиге­са35. В вари­ан­те, близ­ком, по-види­мо­му, к фольк­лор­но­му, она при­ве­де­на в «Госу­дар­стве» Пла­то­на (II, 359 D). Там рас­ска­зы­ва­ет­ся, как пас­тух Гигес при­об­рел вол­шеб­ное коль­цо, кото­рое дела­ло его неви­ди­мым. Сумев обо­льстить жену лидий­ско­го царя, он вме­сте с ней убил послед­не­го и захва­тил власть в госу­дар­стве.

Герод­от отбро­сил ска­зоч­ный эле­мент, и дей­ствие его новел­лы носит реа­ли­сти­че­ский харак­тер. Лидий­ский царь Кан­давл решил похва­лить­ся кра­со­той сво­ей жены, пока­зав ее обна­жен­ной сво­е­му тело­хра­ни­те­лю Гиге­су, и оскорб­лен­ная жен­щи­на заста­ви­ла Гиге­са убить ее супру­га и женить­ся на ней. Сжа­тость фор­мы не поме­ша­ла выле­пить яркие и пол­но­кров­ные обра­зы: перед нами как живые высту­па­ют глу­пый и хваст­ли­вый царь Кан­давл, его хит­рый ору­же­но­сец, пыл­кая, реши­тель­ная и гор­дая жена Кан­давла — насто­я­щая лидий­ская Кли­тем­не­стра.

Не менее заме­ча­те­лен тон­кий юмор, раз­ли­тый по всей новел­ле, про­ник­ну­той поис­ти­не атти­че­ской солью: он при­да­ет ей осо­бую при­вле­ка­тель­ность. Рас­те­ряв­ший­ся вна­ча­ле, но затем быст­ро оце­нив­ший обста­нов­ку Гигес заба­вен, еще более сме­шон Кан­давл, с настой­чи­во­стью глуп­ца доби­вав­ший­ся осу­ществ­ле­ния сво­е­го замыс­ла, при­вед­ше­го его к столь печаль­но­му кон­цу. Юмор под­черк­нут автор­ски­ми ремар­ка­ми («суж­де­но, вид­но, было Кан­дав­лу попасть в беду»), три­жды повто­ря­ет­ся свое­об­раз­ная аль­тер­на­ти­ва, пред­ло­жен­ная женой Кан­давла Гиге­су («или, убив Кан­давла, полу­чить и меня и лидий­ское цар­ство, или само­му сей­час же уме­реть»).

Замет­но иро­ни­че­ское отно­ше­ние гре­ка к неко­то­рым восточ­ным обы­ча­ям36. Стыд, кото­рый вызы­ва­ло у вар­ва­ров обна­жен­ное тело, мог с. 474 пока­зать­ся гре­ку, про­во­див­ше­му бо́льшую часть дня обна­жен­ным на пале­ст­ре, неле­пым и смеш­ным пред­рас­суд­ком.

Вся новел­ла носит ясный отпе­ча­ток дра­ма­ти­за­ции. Мы нахо­дим в ней про­лог, дей­ствие, раз­вяз­ку37. Исто­ри­че­ское обрам­ле­ние ее напо­ми­на­ет лого­гра­фов: иссле­ду­ет­ся гене­а­ло­гия лидий­ских царей, воз­во­ди­мая к Герак­лу. Харак­тер­на и инто­на­ция новел­лы, рас­счи­тан­ная на уст­ное про­из­но­ше­ние, нани­зы­ва­ю­щее постро­е­ние фраз, свой­ствен­ное народ­ным сказ­кам («…воца­рил­ся Кан­давл, сын Мир­са… Этот вот Кан­давл был страст­но влюб­лен в свою жену… любя ее, он счи­тал…»).

Чер­ты народ­ной сказ­ки в еще боль­шей сте­пе­ни свой­ствен­ны новел­ле о сокро­вищ­ни­це Рамп­си­ни­та. Для ожив­ле­ния рас­ска­за «Герод­от чере­ду­ет весе­лые сце­ны с мрач­ны­ми, жесто­ки­ми про­ис­ше­стви­я­ми — напри­мер, ужас­ное вынуж­ден­ное бра­то­убий­ство со сце­ной спа­и­ва­ния сто­ро­жей»38. Он стре­мит­ся рас­ска­зать об уди­ви­тель­ном39, пора­жа­ю­щем вооб­ра­же­ние, и с наив­ным про­сто­ду­ши­ем готов удив­лять­ся все­му: и побе­дам олим­пи­о­ни­ков (VI 36, 103; VIII 47), и побе­дам пол­ко­вод­цев (IX 64), откры­тию искус­ства дифи­рам­ба наравне с пай­кой метал­лов (I 23, 25).

Мане­ра исто­ри­че­ско­го повест­во­ва­ния Герод­о­та неот­де­ли­ма от его новел­ли­сти­че­ско­го сти­ля. Антич­ная исто­рио­гра­фия до само­го кон­ца сво­е­го суще­ство­ва­ния чаще все­го ста­ви­ла перед собой иные зада­чи, чем совре­мен­ная: ее боль­ше зани­ма­ла худо­же­ствен­ная сто­ро­на, чем досто­вер­ность сооб­ща­е­мых фак­тов и науч­ность их интер­пре­та­ции. Лишь в ред­ких слу­ча­ях она под­ни­ма­ет­ся до истин­но­го пони­ма­ния при­чин собы­тий, науч­но­го ана­ли­за или широ­ких обоб­ще­ний. Труд Герод­о­та не состав­ля­ет исклю­че­ния из это­го пра­ви­ла. Исто­ри­че­ские дея­те­ли, выве­ден­ные в нем, высту­па­ют перед нами про­из­но­ся­щи­ми речи, спо­ря­щи­ми, сове­ту­ю­щи­ми­ся с бога­ми. Харак­тер­ным при­ме­ром такой дра­ма­ти­за­ции может слу­жить рас­сказ о под­го­тов­ке похо­да Ксерк­са. Он откры­ва­ет­ся сце­ной сове­ща­ния при царе, на кото­ром высту­па­ют самые знат­ные пер­сы (VII 8). Мы встре­ча­ем сре­ди них сто­рон­ни­ков похо­да (Мар­до­ний) и его про­тив­ни­ков (Арта­бан). Речи царя и лиц, высту­па­ю­щих в сове­те, постро­е­ны с боль­шим искус­ством, содер­жат обиль­ную аргу­мен­та­цию и укра­ше­ны срав­не­ни­я­ми, дела­ю­щи­ми дово­ды высту­па­ю­щих осо­бен­но убе­ди­тель­ны­ми. Ксеркс гнев­но отчи­ты­ва­ет Арта­ба­на, не сове­ту­ю­ще­го высту­пать в поход. Одна­ко ночью Ксерк­су снит­ся вещий сон, побуж­да­ю­щий его не отме­нять похо­да. Сон этот повто­ря­ет­ся. Тогда Ксеркс при­зы­ва­ет Арта­ба­на и при­ка­зы­ва­ет ему надеть с. 475 его, Ксерк­са, пла­тье, усесть­ся на трон и затем улечь­ся спать на цар­ское ложе — не при­снит­ся ли и ему такой же сон. Арта­бан вынуж­ден испол­нить цар­ский при­каз, ему снит­ся все тот же губи­тель­ный сон (οὖλος ὄνειρος Гоме­ра — Или­а­да II, 6). Под вли­я­ни­ем это­го сна Арта­бан меня­ет свое мне­ние. Нако­нец, Ксерк­су снит­ся еще один вещий сон, кото­рый маги тол­ку­ют в том смыс­ле, что Ксеркс пора­бо­тит весь мир. Так боги­ня безу­мия Ата застав­ля­ет Ксерк­са совер­шить тот дер­зост­ный посту­пок (поход на Элла­ду), за кото­рый он будет нака­зан бога­ми.

Необ­хо­ди­мо, одна­ко, отме­тить, что изло­же­ние исто­рии похо­да Ксерк­са, сохра­няя чер­ты новел­ли­сти­че­ско­го сти­ля, сто­ит уже бли­же к науч­но-повест­во­ва­тель­но­му рас­ска­зу в том его виде, как он пред­став­лен в антич­ной исто­рио­гра­фии.

ГЕРОДОТ — ИСТОРИК СОВРЕМЕННОСТИ

Поход Ксерк­са сто­ит в цен­тре все­го повест­во­ва­ния Герод­о­та. Пыт­ли­вый ум «отца исто­рии» под­ни­ма­ет­ся здесь до про­ник­но­вен­ных обоб­ще­ний, и перед нами чаще высту­па­ет уже не худож­ник, а уче­ный, трез­вым и ост­рым умом иссле­ду­ю­щий фак­ты и уста­нав­ли­ва­ю­щий их зна­че­ние, ори­ги­наль­но и глу­бо­ко мыс­ля­щий. Кри­ти­че­ское суж­де­ние авто­ра дости­га­ет, может быть, наи­боль­шей остро­ты при оцен­ке роли Афин в побед­ном исхо­де сра­же­ний 480/479 г. до н. э.: «Здесь я ока­зы­ва­юсь вынуж­ден­ным выска­зать мне­ние, кото­рое вызо­вет недо­воль­ство боль­шин­ства людей. Тем не менее я не хочу его скры­вать, ибо оно пред­став­ля­ет­ся мне соот­вет­ству­ю­щим истине. Если бы афи­няне из стра­ха перед надви­га­ю­щей­ся опас­но­стью поки­ну­ли свою роди­ну или даже если бы они ее не поки­ну­ли, а оста­лись бы и доб­ро­воль­но под­чи­ни­лись Ксерк­су, никто не осме­лил­ся бы высту­пить на море про­тив пер­сид­ско­го царя. А если бы никто не про­ти­во­сто­ял Ксерк­су на море, то и на суше про­изо­шло бы то же самое. Пусть пело­пон­нес­цы воз­двиг­ли бы несколь­ко кре­пост­ных стен в каче­стве линий обо­ро­ны на Ист­ме, союз­ни­ки все рав­но оста­ви­ли бы лаке­де­мо­нян, сде­лав это не по сво­ей доб­рой воле, а в силу необ­хо­ди­мо­сти, так как их горо­да захва­ты­ва­ли бы пооди­ноч­ке эскад­ры вра­га…» (VII 139)40.

Если пер­вые четы­ре кни­ги и нача­ло пятой (до гл. 27) мож­но назвать повест­во­ва­ни­ем о про­шлом Элла­ды и циви­ли­за­ций Восто­ка, свя­зан­ных с ней, то после­ду­ю­щая часть «Исто­рии» может быть опре­де­ле­на как исто­рия совре­мен­но­сти. Она посвя­ще­на собы­ти­ям, память о кото­рых была све­жа в умах стар­ших совре­мен­ни­ков Герод­о­та, — исто­рии гре­ко-пер­сид­ских войн.

Чем бли­же к совре­мен­но­сти, тем более уве­рен­ным чув­ство­вал себя автор (исто­рия гре­ко-пер­сид­ских войн явля­ет­ся наи­бо­лее досто­вер­ной с. 476 частью его тру­да). Но и здесь у него мно­го раз­лич­ных вещих пред­зна­ме­но­ва­ний, сбыв­ших­ся ора­ку­лов, чудес­ных собы­тий и сов­па­де­ний. Дает себя знать и отсут­ствие над­ле­жа­щей точ­но­сти в циф­ро­вых дан­ных — чего сто­ит, напри­мер, его сооб­ще­ние о пяти мил­ли­о­нах вои­нов в армии Ксерк­са! Совре­мен­ные уче­ные умень­ша­ют эту циф­ру в 50 раз. Спра­вед­ли­вость, одна­ко, тре­бу­ет отме­тить, что он стре­мил­ся к точ­но­му опи­са­нию сра­же­ний и посе­тил поля сра­же­ний при Мара­фоне, Пла­те­ях и др. Новей­шие исто­ри­ко-топо­гра­фи­че­ские иссле­до­ва­ния поля Мара­фон­ско­го сра­же­ния под­твер­жда­ют рас­сказ Герод­о­та. В. К. Прит­четт в сво­ей моно­гра­фии «Мара­фон» пока­зы­ва­ет, что дан­ные Герод­о­та о том, что рас­сто­я­ние меж­ду враж­ду­ю­щи­ми арми­я­ми перед нача­лом ата­ки афин­ских гопли­тов рав­ня­лось 8 ста­ди­ям (VI 112), соот­вет­ству­ют истине41. Это тем более важ­но, что Герод­от опи­сы­вал сра­же­ние через несколь­ко десят­ков лет после того, как оно про­изо­шло, и источ­ни­ки, кото­ры­ми он поль­зо­вал­ся, были дале­ко не совер­шен­ны­ми. Кар­ти­на мор­ской бит­вы при Сала­мине, нари­со­ван­ная им, под­твер­жда­ет­ся дру­ги­ми источ­ни­ка­ми — напри­мер, тра­ге­ди­ей Эсхи­ла «Пер­сы»42.

Осво­бо­ди­тель­ная вой­на, кото­рую гре­ки вели про­тив огром­ной пер­сид­ской дер­жа­вы, опи­са­на им без вся­ко­го наме­ка на то, чтобы как-то очер­нить вра­га или наме­рен­но иска­зить фак­ты в уго­ду пред­взя­той кон­цеп­ции (то же мож­но ска­зать о «Пер­сах» Эсхи­ла). Замет­на пре­вос­ход­ная ори­ен­ти­ро­ван­ность авто­ра не толь­ко в собы­ти­ях внут­рен­ней исто­рии Элла­ды, но и в пер­сид­ских делах (ска­зы­ва­лось его про­ис­хож­де­ние из Гали­кар­насса, вхо­див­ше­го в состав пер­сид­ской дер­жа­вы). Пра­ви­те­ли Гали­кар­насса сто­я­ли в осо­бо близ­ких отно­ше­ни­ях к пер­сид­ско­му дво­ру: это вид­но из рас­ска­за о той роли, кото­рую игра­ла Арте­ми­сия, пра­ви­тель­ни­ца Гали­кар­насса, при дво­ре Ксерк­са.

В осно­ву изло­же­ния исто­рии кон­флик­та поло­же­на наив­ная кон­цеп­ция, соглас­но кото­рой отно­ше­ния меж­ду враж­ду­ю­щи­ми сто­ро­на­ми опре­де­ля­лись древним пер­во­быт­ным прин­ци­пом «око за око, зуб за зуб». Эти сче­ты нача­лись еще в мифи­че­ские вре­ме­на, при­чем агрес­со­ром тогда ока­за­лись не вар­ва­ры, а гре­ки (I 4); но далее (I 6) агрес­со­ром высту­па­ет лидий­ский царь Крез, пер­вым начав­ший «неспра­вед­ли­вые дела» про­тив элли­нов. Вза­им­ная враж­да обост­ри­лась во вре­мя вос­ста­ния ионий­ских гре­ков. Им ока­за­ли помощь Эре­трия и Афи­ны, при­слав­шие 25 кораб­лей. Так как поход Мар­до­ния потер­пел неуда­чу, «Дарий назна­чил для вой­ны с Эре­три­ей и Афи­на­ми дру­гих пол­ко­вод­цев» (V 94). Отсю­да вид­но, что Герод­от искренне счи­тал, буд­то Дарий соби­рал­ся вести вой­ну имен­но с эти­ми дву­мя гре­че­ски­ми госу­дар­ства­ми. Исто­рик мог моти­ви­ро­вать с. 477 это тем, что пер­сы вна­ча­ле выса­ди­лись в Эре­трии (VI 98) и уже после того, как они овла­де­ли этим горо­дом, они напра­ви­лись в Атти­ку (VI 102).

Защи­щая свою сво­бо­ду и неза­ви­си­мость, гре­ки совер­ши­ли вели­чай­шие подви­ги. Но Герод­от далек от того, чтобы иска­зить исто­ри­че­скую исти­ну и умол­чать о тех гре­че­ских госу­дар­ствах, кото­рые изъ­яви­ли готов­ность под­чи­нить­ся пер­сам (став, таким обра­зом, уже в гла­зах гре­ков того вре­ме­ни пре­да­те­ля­ми обще­на­цио­наль­но­го дела). Пори­цая дей­ствия одних и отда­вая долж­ное муже­ству и геро­из­му дру­гих, Герод­от стро­го диф­фе­рен­ци­ро­ван­но обри­со­вы­ва­ет пози­цию раз­лич­ных поли­сов Элла­ды в ходе вой­ны. Свет и тени в сво­ем огром­ном исто­ри­че­ском полотне он рас­пре­де­лил под силь­ным вли­я­ни­ем поли­ти­че­ской ситу­а­ции, сло­жив­шей­ся к тому вре­ме­ни, когда он писал свой труд. Это было вре­мя назре­ва­ния Пело­пон­нес­ской вой­ны, когда поли­ти­че­ские про­ти­во­ре­чия меж­ду дву­мя силь­ней­ши­ми поли­ти­че­ски­ми объ­еди­не­ни­я­ми Элла­ды — Афин­ским и Пело­пон­нес­ским сою­за­ми — достиг­ли край­не­го обостре­ния и пере­шли в откры­тые воен­ные дей­ствия. Мож­но с уве­рен­но­стью утвер­ждать, что «отец исто­рии» был сто­рон­ни­ком Афин и выра­жал в сво­ем тру­де глав­ным обра­зом афин­скую точ­ку зре­ния на все то, что про­ис­хо­ди­ло тогда в Элла­де.

При­чи­на заклю­ча­лась в том, что Афи­ны ста­ли вто­рой роди­ной Герод­о­та. Исто­рик не толь­ко подол­гу жил в этом горо­де, но вхо­дил в кру­жок наи­бо­лее выда­ю­щих­ся дея­те­лей куль­ту­ры и нау­ки, кото­рый груп­пи­ро­вал­ся вокруг Перик­ла. Туда вхо­ди­ли худож­ник Фидий, поэт Софо­кл, фило­соф Анак­са­гор. Воз­мож­но, что имен­но эти обсто­я­тель­ства сыг­ра­ли реша­ю­щую роль в выбо­ре им темы сво­е­го сочи­не­ния. Афи­ны были веду­щей поли­ти­че­ской силой Элла­ды во вре­мя гре­ко-пер­сид­ских войн, орга­ни­за­то­ром борь­бы про­тив пер­сов (Герод­от пря­мо назы­ва­ет афи­нян спа­си­те­ля­ми Элла­ды — VII 139).

Пар­тия Перик­ла вся­че­ски под­чер­ки­ва­ла эти заслу­ги Афин. Это отра­зи­лось в памят­ни­ках эпо­хи. Весь архи­тек­тур­ный ансамбль акро­по­ля был заду­ман как вели­че­ствен­ный памят­ник борь­бы и побе­ды Афин и всех гре­ков над огром­ной пер­сид­ской дер­жа­вой. Ансамбль пред­став­лял собой чудо архи­тек­ту­ры и дол­жен был при­вле­кать в Афи­ны гре­ков со всех частей тогдаш­не­го циви­ли­зо­ван­но­го мира, ока­зы­вая на них опре­де­лен­ное идео­ло­ги­че­ское воз­дей­ствие. Труд Герод­о­та, посвя­щен­ный этой же теме, дол­жен был осо­бен­но импо­ни­ро­вать вождям демо­кра­ти­че­ских Афин и преж­де все­го Пери­к­лу, меч­тав­ше­му об объ­еди­не­нии Элла­ды вокруг Афин и поэто­му ока­зы­вав­ше­му вся­че­ское содей­ствие тому, что спо­соб­ство­ва­ло про­слав­ле­нию Афин и их подви­га в гре­ко-пер­сид­ских вой­нах. Герод­от в сво­ем тру­де вос­хва­ля­ет род Перик­ла, назы­вая его деда Кли­сфе­на чело­ве­ком, кото­рый учре­дил афин­ские филы и уста­но­вил демо­кра­тию (VI 131). В этом же месте он опи­сы­ва­ет, как мате­ри Перик­ла Ага­ри­сте (назван­ной так по име­ни зна­ме­ни­той Ага­ри­сты, доче­ри сики­он­ско­го тира­на Кли­сфе­на) при­снил­ся сон, буд­то она роди­ла льва. Через несколь­ко дней она роди­ла сына Перик­ла. Мож­но выра­зить сомне­ние, дей­стви­тель­но ли с. 478 при­снил­ся подоб­ный сон Ага­ри­сте (С. Я. Лурье ква­ли­фи­ци­ро­вал это сооб­ще­ние как попыт­ку кано­ни­зи­ро­вать Перик­ла в духе древ­не­го популяр­но­го в Афи­нах пред­ска­за­ния)43, но нель­зя отка­зать Герод­о­ту в том, что он нашел эффек­тив­ную фор­му для про­слав­ле­ния вождя афин­ской демо­кра­тии.

В све­те этих обсто­я­тельств станет ясным, поче­му те госу­дар­ства, кото­рые к нача­лу Пело­пон­нес­ской вой­ны зани­ма­ли враж­деб­ную Афи­нам пози­цию, изоб­ра­же­ны в отри­ца­тель­ном све­те, если они в ходе гре­ко-пер­сид­ских войн высту­па­ли с пер­со­филь­ских пози­ций или хотя бы стре­ми­лись сохра­нить ней­тра­ли­тет.

Глав­ны­ми вра­га­ми Афин к нача­лу Пело­пон­нес­ской вой­ны были Фивы, Спар­та, Коринф. Герод­от сооб­ща­ет, что имен­но фиван­цы дали послам пер­сид­ско­го царя «зем­лю и воду», т. е. при­зна­ли себя под­дан­ны­ми Пер­сии, и вся­че­ски под­чер­ки­ва­ет их пер­со­филь­ство (ср. IX 28, 40, 41, 86—88). Рас­ска­зы­вая о том, что фиван­цы ока­за­лись рев­ност­ны­ми сто­рон­ни­ка­ми пер­сов и даже вое­ва­ли на их сто­роне, он ста­ра­ет­ся их уни­зить, изоб­ли­чая в тру­со­сти: «Каж­дый раз они шли впе­ред до схват­ки, но потом их место засту­па­ли пер­сы и мидяне, кото­рые пре­иму­ще­ствен­но перед все­ми совер­ша­ли чуде­са храб­ро­сти» (IX 40). Но нель­зя не отме­тить (и это харак­тер­но для «отца исто­рии», стре­мив­ше­го­ся к объ­ек­тив­ной истине), что чув­ство спра­вед­ли­во­сти не поз­во­ли­ло ему умол­чать о 400 фиван­цах, защи­щав­ших от пер­сов Фер­мо­пи­лы в отря­де спар­тан­ско­го царя Лео­ни­да (VII 202). Лео­нид при­зы­вал их при­нять уча­стие в войне с целью испы­тать фиван­цев, и, по сло­вам Герод­о­та, фиван­цы посла­ли ему людей, хотя были настро­е­ны ина­че (VII 205). Воз­мож­но, что инфор­ма­цию Герод­от полу­чил из кру­гов, враж­деб­ных фиван­цам. Одним из инфор­ма­то­ров, имя кото­ро­го он назы­ва­ет, был житель бео­тий­ско­го горо­да Орхо­ме­на Тер­сандр, «один из пер­вых граж­дан» (IX 16). В этом месте исто­рик рас­ска­зы­ва­ет о пир­ше­стве, кото­рое фива­нец Атта­гин, свя­зан­ный с пер­са­ми, устро­ил в честь Мар­до­ния и знат­ней­ших пер­сов. Рас­ска­зав­ший об этом пир­ше­стве Тер­сандр ста­рал­ся под­черк­нуть, буд­то пер­сы пред­чув­ство­ва­ли свое пора­же­ние.

Глав­ной силой в Пело­пон­нес­ском сою­зе, столк­нув­шем­ся с Афин­ским мор­ским сою­зом во вре­мя Пело­пон­нес­ской вой­ны, была не столь­ко Спар­та, сколь­ко Коринф, обла­дав­ший боль­шим эко­но­ми­че­ским потен­ци­а­лом и сопер­ни­чав­ший с Афи­на­ми в их тор­го­вой экс­пан­сии на Запад. Корин­фяне были закля­ты­ми вра­га­ми Афин, и Герод­от усерд­но пере­да­ет все слу­хи, поро­чив­шие пове­де­ние корин­фян в гре­ко-пер­сид­ских вой­нах. По еди­но­душ­но­му мне­нию гре­ков, самым заме­ча­тель­ным геро­ем Сала­мин­ско­го сра­же­ния был коринф­ский адми­рал Адимант, но Герод­от рису­ет его тру­сом и измен­ни­ком, пытав­шим­ся бежать с поля боя. Совер­шен­но ясно, что Герод­от полу­чал здесь инфор­ма­цию из враж­деб­но­го Корин­фу источ­ни­ка.

с. 479 Напро­тив, Аргос, кото­рый так­же зани­мал откро­вен­но пер­со­филь­скую пози­цию в гре­ко-пер­сид­ских вой­нах, исто­рик пыта­ет­ся вся­че­ски обе­лить. Аргос был глав­ным союз­ни­ком Афин в Пело­пон­не­се, его соеди­ня­ли с Афи­на­ми тра­ди­ци­он­ные узы друж­бы. Для того чтобы не брать пол­но­стью на себя ответ­ствен­ность, Герод­от ста­ра­тель­но пере­да­ет все то, чем аргос­цы впо­след­ствии пыта­лись оправ­дать свое пове­де­ние. Преж­де все­го они ссы­ла­лись на дель­фий­ский ора­кул, запре­тив­ший им при­ни­мать уча­стие в войне про­тив пер­сов (VII 148). Если учи­ты­вать пер­со­филь­скую пози­цию дель­фий­ско­го жре­че­ства, в этом нет ниче­го неве­ро­ят­но­го. Кро­ме того, сами пер­сид­ские послы, при­быв­шие в Аргос, объ­яви­ли аргос­цам, что пер­сид­ские цари состо­ят в тес­ней­ших род­ствен­ных свя­зях с ними, ибо их пре­док Пер­сей был аргос­ским геро­ем (VII 50). Этот аргу­мент был ско­рее все­го выду­ман позд­нее сами­ми аргос­ца­ми. Наду­ман­ный харак­тер его был ясен само­му авто­ру, тут же поспе­шив­ше­му заявить, что «есть и дру­гой рас­про­стра­нен­ный в Элла­де рас­сказ, что имен­но они (аргос­цы, — В. Б.) при­гла­си­ли царя пой­ти на Элла­ду, после того как вой­на их с лаке­де­мо­ня­на­ми ока­за­лась несчаст­ной, ибо они гото­вы были все пред­по­честь сво­е­му тогдаш­не­му несчаст­но­му поло­же­нию» (VII 52). Но даже и в этих сло­вах мы можем уло­вить отте­нок сочув­ствия аргос­цам44.

Та часть «Исто­рии», в кото­рой изла­га­ют­ся собы­тия, близ­кие к совре­мен­но­сти, может дать нам пред­став­ле­ние и о поли­ти­че­ских взгля­дах авто­ра. Он не был демо­кра­том в том смыс­ле, как пони­ма­ли этот тер­мин в Афи­нах вре­ме­ни Пело­пон­нес­ской вой­ны сто­рон­ни­ки пар­тии Клео­на, но счи­тал более при­ем­ле­мой для себя демо­кра­тию, чем тира­нию, как пока­зы­ва­ет, напри­мер, вла­га­е­мое в уста Гисти­ея заяв­ле­ние, что каж­дый город в Малой Азии пред­по­чтет гос­под­ству тира­на власть демо­кра­тии (IV 137). Мно­гое при этом опре­де­ля­ла бли­зость Герод­о­та к пар­тии Перик­ла. Послед­ний про­ис­хо­дил из рода Алк­мео­ни­дов, и Герод­от дела­ет все для того, чтобы пред­ста­вить чле­нов это­го рода в самом выгод­ном све­те. По-види­мо­му, в Афи­нах ходи­ли слу­хи о свя­зях это­го рода с пер­са­ми, и Герод­от пере­да­ет леген­ду, буд­то Алк­мео­ни­ды пода­ли пер­сам сиг­нал щитом, когда те после Мара­фон­ской бит­вы напра­ви­лись к Афи­нам (VI 115). Но далее Герод­от назы­ва­ет эти слу­хи кле­ве­той (VI 123) на том осно­ва­нии, что Алк­мео­ни­ды нена­ви­де­ли тира­нов и были осво­бо­ди­те­ля­ми Афин в гораз­до боль­шей сте­пе­ни, чем Гар­мо­дий и Ари­сто­ги­тон45. Заяв­ле­ние это исхо­ди­ло из кру­гов, близ­ких к Пери­к­лу. Ход рас­суж­де­ния Герод­о­та с. 480 здесь ясен: в пер­сид­ском вой­ске нахо­дил­ся тиран Гип­пий, изгнан­ный из Афин, и пер­сы наме­ре­ва­лись поста­вить его у вла­сти в Афи­нах, как вид­но из речи Миль­ти­а­да («если они будут поко­ре­ны пер­са­ми, то участь их реше­на — они будут отда­ны во власть Гип­пию» — VI 109).

При­пи­сы­вая Алк­мео­ни­дам осво­бож­де­ние Афин от тира­нии, Герод­от дока­зы­ва­ет, что это и было при­чи­ной уси­ле­ния Афин, послу­жив реша­ю­щим усло­ви­ем их побе­ды над вра­гом: «Будучи пора­бо­ще­ны тира­на­ми, они были нера­ди­вы, как бы рабо­тая на гос­по­ди­на. Напро­тив, по дости­же­нии ими сво­бо­ды каж­дый из них стал усерд­но тру­дить­ся ради соб­ствен­но­го бла­го­по­лу­чия» (V 78). Итак, поли­ти­че­ская сво­бо­да явля­ет­ся фак­то­ром обще­ствен­но­го про­грес­са — эту мысль мы впер­вые встре­ча­ем у Герод­о­та.

Про­бле­ма наи­луч­ше­го обра­за прав­ле­ния постав­ле­на авто­ром в сцене зна­ме­ни­то­го спо­ра трех знат­ных пер­сов — Дария, Ота­на и Мега­би­за (III 80—82). В этом спо­ре Дарий защи­ща­ет, есте­ствен­но, прин­ци­пы монар­хии, Мега­биз — оли­гар­хии, Отан — демо­кра­тии. Нет сомне­ния, что спор этот измыш­лен от нача­ла до кон­ца — подоб­ные софи­сти­че­ские спо­ры мож­но пред­ста­вить себе толь­ко в Афи­нах46. Пора­же­ние Ота­на в этом спо­ре гово­рит о мно­гом. Если Герод­от про­слав­ля­ет Кли­сфе­на как осно­ва­те­ля афин­ской демо­кра­тии (VI 131), то име­ет в виду лишь выдви­нуть роль Кли­сфе­на как выда­ю­ще­го­ся государ­ствен­но­го дея­те­ля. Вме­сте с тем из всей «Исто­рии» совер­шен­но ясно, что Герод­от поли­ти­че­скую сво­бо­ду счи­тал бла­гом для обще­ства. Спар­тан­ский царь Дема­рат, пере­бе­жав­ший к Ксерк­су, в бесе­де с ним настой­чи­во про­во­дит ту мысль, что спар­тан­цы нико­гда не при­мут пред­ло­же­ний, веду­щих к пора­бо­ще­нию Элла­ды (VII 102). Точ­но так же два дру­гих спар­тан­ца, Булис и Спер­хий, заяви­ли пер­сид­ско­му пол­ко­вод­цу Гидар­ну, что он не име­ет пред­став­ле­ния о зна­че­нии сво­бо­ды, ина­че он сове­то­вал бы спар­тан­цам сра­жать­ся за нее не толь­ко копья­ми, но и топо­ра­ми (VII 135).

В ито­ге мы мог­ли бы ска­зать, что поли­ти­че­ские иде­а­лы Герод­о­та немно­гим отли­ча­лись от взгля­дов на этот вопрос, свой­ствен­ных обес­пе­чен­но­му граж­дан­ству Элла­ды того вре­ме­ни: они близ­ки к уме­рен­ной демо­кра­тии, и мно­гое здесь опре­де­ля­лось его свя­зя­ми с соот­вет­ству­ю­щи­ми поли­ти­че­ски­ми кру­га­ми Афин.

ИСТОЧНИКИ «ИСТОРИИ» И ПРОБЛЕМА ЕЕ ДОСТОВЕРНОСТИ

Со вре­ме­ни выхо­да в свет тру­да Яко­би, посвя­щен­но­го Герод­о­ту, мож­но счи­тать окон­ча­тель­но остав­лен­ной ту точ­ку зре­ния, соглас­но кото­рой глав­ный труд по сбо­ру мате­ри­а­лов и созда­нию уни­вер­саль­ной исто­рии был сде­лан еще до того, как «отец исто­рии» при­сту­пил к напи­са­нию с. 481 сво­е­го тру­да. Инфор­ма­ция, почерп­ну­тая им из пись­мен­ных источ­ни­ков, име­ла вто­ро­сте­пен­ное зна­че­ние, осо­бен­но в тех раз­де­лах, где изла­га­ет­ся исто­рия гре­ко-пер­сид­ских войн, как спра­вед­ли­во отме­ча­ет Яко­би47. Но нель­зя отри­цать и того, что автор исполь­зо­вал труд Гека­тея (на него он ссы­ла­ет­ся четы­ре раза: II 153; V 36, 125; VI 137). Он был зна­ком и с мно­го­чис­лен­ны­ми лите­ра­тур­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми сво­е­го вре­ме­ни48.

Поми­мо памят­ни­ков лите­ра­ту­ры, в том чис­ле и про­из­ве­де­ний лого­гра­фов (но, кро­ме Гека­тея, мы не можем с уве­рен­но­стью гово­рить о дру­гих, хотя их исполь­зо­ва­ние не исклю­ча­ет­ся), Герод­от обра­щал­ся и к дру­гим источ­ни­кам, в том чис­ле доку­мен­таль­ным — над­пи­сям на посвя­ще­ни­ях и сте­лах (V 59), хра­мо­вым хро­ни­кам, сбор­ни­кам ора­ку­лов (осо­бен­но к так назы­ва­е­мым «Гипо­мне­ма­та» дель­фий­ско­го ора­ку­ла, где содер­жа­лись изре­че­ния боже­ства, сопро­вож­дав­ши­е­ся ука­за­ни­я­ми, по како­му пово­ду они были даны)49 и мно­гим дру­гим. Осо­бен­но важ­ны ссыл­ки само­го авто­ра на источ­ни­ки, кото­ры­ми он поль­зо­вал­ся, и они заслу­жи­ва­ют деталь­но­го рас­смот­ре­ния.

Пояс­няя, какие источ­ни­ки он поло­жил в осно­ву сво­е­го еги­пет­ско­го логоса, автор сооб­ща­ет: «Нынеш­ни­ми рас­ска­за­ми егип­тян пусть поль­зу­ют­ся те, кому они кажут­ся прав­до­по­доб­ны­ми: у меня же на про­тя­же­нии все­го мое­го рас­ска­за пред­по­ла­га­ет­ся, что я запи­сы­ваю со слу­ха то, что рас­ска­зы­ва­ют все» (II 123).

А. И. Дова­тур рас­кры­ва­ет смысл это­го заяв­ле­ния сле­ду­ю­щим обра­зом: «1) Автор доб­ро­со­вест­но запи­сы­ва­ет все то, что ему рас­ска­зы­ва­ют; 2) вне­се­ние рас­ска­за в исто­рию вовсе не озна­ча­ет при­зна­ния за ним исто­ри­че­ской досто­вер­но­сти; 3) эти пра­ви­ла соблю­да­ют­ся на про­тя­же­нии все­го тру­да Герод­о­та»50.

Сооб­ще­ния о древ­них царях Егип­та сопро­вож­да­ют­ся у Герод­о­та ссыл­ка­ми на еги­пет­ских жре­цов и пере­вод­чи­ков. Но, пере­да­вая их рас­ска­зы, он про­яв­ля­ет здра­вый кри­ти­цизм, отвер­гая такие дета­ли, как поме­ще­ние цар­ской доче­ри в пуб­лич­ный дом (II 121) или рас­сказ о нис­хож­де­нии Рамп­си­ни­та в под­зем­ное цар­ство.

Мно­гое из сооб­ща­е­мо­го Герод­о­том об исто­рии и орга­ни­за­ции пер­сид­ской дер­жа­вы содер­жит подроб­но­сти, кото­рые застав­ля­ют пред­по­ла­гать, что инфор­ма­ция посту­па­ла к авто­ру от вли­я­тель­ной пер­сид­ской зна­ти. Он обна­ру­жи­ва­ет доста­точ­но хоро­шую осве­дом­лен­ность в пер­сид­ском обра­зе жиз­ни, воен­ной так­ти­ке и стра­те­гии, про­вин­ци­аль­ной адми­ни­стра­ции, исто­рии воз­вы­ше­ния Дария, в интри­гах при дво­ре Дария и Ксерк­са. с. 482 Вме­сте с тем он не знал пер­сид­ско­го язы­ка, о чем сви­де­тель­ству­ют его фан­та­сти­че­ские объ­яс­не­ния пер­сид­ских соб­ствен­ных имен (VI 98). Иссле­до­ва­те­ли обыч­но выде­ля­ют сле­ду­ю­щие источ­ни­ки инфор­ма­ции Герод­о­та о пер­сид­ских делах51. Преж­де все­го это мог­ли быть знат­ные пер­сы, свя­зан­ные с гре­че­ским миром. Одним из них, по-види­мо­му, был Зопир, сын пер­сид­ско­го пол­ко­вод­ца Мега­би­за, сра­жав­ше­го­ся про­тив афин­ско­го экс­пе­ди­ци­он­но­го кор­пу­са в Егип­те в 456—454 гг. до н. э. В 40-х годах V в. до н. э. Зопир пере­бе­жал в Афи­ны (III 160), и Герод­от мог встре­чать­ся с ним до того, как поки­нуть Афи­ны и отпра­вить­ся в Фурии52. Дру­гим таким инфор­ма­то­ром был, как пред­по­ла­га­ют, пото­мок Арта­ба­за, постав­лен­но­го пер­сид­ским царем во гла­ве сатра­пии Фри­гии в рай­оне Гел­лес­пон­та. Во вся­ком слу­чае автор пре­крас­но осве­дом­лен о дей­стви­ях это­го пер­сид­ско­го пол­ко­вод­ца (VIII 126; IX 41, 49). Воз­мож­но так­же, что инфор­ма­то­ра­ми Герод­о­та о пер­сид­ских делах были элли­ны, нату­ра­ли­зо­вав­ши­е­ся в Пер­сии (потом­ки Феми­сток­ла или Метио­ха, сына Миль­ти­а­да, попав­ше­го в плен к пер­сам и с поче­том при­ня­то­го Дари­ем — VI 11). Нако­нец, Герод­от мог исполь­зо­вать доку­мен­таль­ные дан­ные — офи­ци­аль­ные доку­мен­ты кан­це­ля­рии Ахе­ме­ни­дов, пере­во­див­ши­е­ся на гре­че­ский язык и рас­про­стра­няв­ши­е­ся в гре­че­ских горо­дах Малой Азии. М. А. Дан­да­ма­ев пока­зал, что «хотя Герод­от нигде не упо­ми­на­ет Бехи­стун­ской над­пи­си и, по-види­мо­му, даже не знал ее, но неко­то­рые места его изло­же­ния явля­ют­ся бук­валь­ны­ми пере­во­да­ми соот­вет­ству­ю­щих выра­же­ний этой над­пи­си»53.

Герод­от цити­ру­ет пись­мо Дария Гисти­ею (V 24), начи­на­ю­ще­е­ся сло­ва­ми: «Гисти­ей, царь Дарий гово­рит тебе…» Выра­же­ние «гово­рит царь Дарий» встре­ча­ет­ся в Бехи­стун­ской над­пи­си 72 раза.

Мно­гие сооб­ще­ния Герод­о­та о пер­сид­ских делах (напри­мер, дан­ные о воца­ре­нии Дария, сына Гис­тас­па, о семи­ме­сяч­ном прав­ле­нии Бар­дии — III 67) под­твер­жда­ют­ся пер­сид­ски­ми источ­ни­ка­ми54. Опуб­ли­ко­ван­ная в 1932 г. так назы­ва­е­мая «гарем­ная над­пись» Ксерк­са из Пер­се­по­ля ока­за­лась пол­но­стью соот­вет­ству­ю­щей по содер­жа­нию рас­ска­зу Герод­о­та о борь­бе меж­ду сыно­вья­ми Дария за пре­стол (VII 2—3)55.

с. 483 Таким обра­зом, в осно­ве изло­жен­ной Герод­о­том исто­рии Пер­сии и похо­дов пер­сид­ских царей на Элла­ду лежат как пер­сид­ские, так и гре­че­ские (как мы уви­дим ниже) уст­ные рас­ска­зы и дру­гие источ­ни­ки. Гипо­те­зы неко­то­рых иссле­до­ва­те­лей, соглас­но кото­рым рас­сказ Герод­о­та о похо­де Ксерк­са пере­ла­га­ет мему­а­ры Дикея (упо­мя­ну­то­го в VIII 65), ни на чем не осно­ва­ны56, так же как и пред­по­ло­же­ния, буд­то автор широ­ко исполь­зо­вал поэ­му Хери­ла Самос­ско­го «Пер­си­ка»57. Сопо­став­ле­ние ссы­лок авто­ра на уст­ные и пись­мен­ные источ­ни­ки нагляд­но пока­зы­ва­ет подав­ля­ю­щий пере­вес пер­вых над вто­ры­ми. Во вся­ком слу­чае об одном мож­но гово­рить с уве­рен­но­стью: при изло­же­нии исто­рии похо­да Ксерк­са автор исполь­зо­вал луч­шие из доступ­ных тогда источ­ни­ков инфор­ма­ции58.

Одним из наи­бо­лее важ­ных заме­ча­ний авто­ра о его рабо­те с источ­ни­ка­ми явля­ет­ся сле­ду­ю­щее место из еги­пет­ско­го логоса: «До сих пор мое повест­во­ва­ние опи­ра­лось на лич­ные наблю­де­ния и умо­за­клю­че­ния, а так­же на резуль­та­ты рас­спро­сов: далее я ста­ну изла­гать рас­ска­зы егип­тян так, как я их слы­шал, добав­ляя кое-что и из соб­ствен­ных наблю­де­ний» (II 99). Ука­зан­ный здесь метод сбо­ра и исполь­зо­ва­ния инфор­ма­ции харак­те­рен для все­го тру­да Герод­о­та. Отсю­да мож­но заклю­чить, что глав­ны­ми источ­ни­ка­ми для его тру­да было: 1) то, что он наблю­дал соб­ствен­ны­ми гла­за­ми (ὄψις); 2) то, о чем он узна­вал со слов дру­гих (ἀκοῇ); 3) то, что ста­но­ви­лось, ему извест­ным в резуль­та­те соб­ствен­но­го иссле­до­ва­ния и умо­за­клю­че­ний (ἱστορίη и γνώμη).

Иссле­до­ва­ние может быть не толь­ко его соб­ствен­ным — весь труд цели­ком явля­ет­ся соб­ствен­ным иссле­до­ва­ни­ем авто­ра, как об этом ска­за­но во вве­де­нии (I 1), — но может при­над­ле­жать и дру­гим (II 118—119). Изред­ка автор назы­ва­ет име­на инфор­ма­то­ров. Это Архий (III 55), Тимн (IV 76), Фер­сандр (IX 16), жри­цы ора­ку­ла в Додоне — Про­ме­ния, Тима­ре­та, Никанд­ра (II 55). Он ссы­ла­ет­ся ино­гда на име­на инфор­ма­то­ров — Дикея (VIII 65), Эпи­зе­ла (VI 117). Но очень часто автор огра­ни­чи­ва­ет­ся ссыл­кой на ано­ним­ные источ­ни­ки типа «гово­рят корин­фяне», «гово­рят афи­няне», «рас­сказ этот пере­да­ют арка­дяне», и т. п. В осно­ве таких ука­за­ний могут лежать: а) уст­ная инфор­ма­ция жите­лей горо­да или мест­но­сти, где побы­вал автор; б) инфор­ма­ция, полу­чен­ная из вто­рых рук, но со ссыл­кой на пер­во­ис­точ­ник; в) нель­зя счи­тать исклю­чен­ной воз­мож­ность како­го-то пись­мен­но­го источ­ни­ка, про­ис­хо­дя­ще­го из ука­зан­но­го горо­да. В каком слу­чае мы долж­ны отдать пред­по­чте­ние одной из этих воз­мож­но­стей, будет зави­сеть от кон­крет­ных обсто­я­тельств, и реше­ние вопро­са в зна­чи­тель­ной мере может ока­зать­ся субъ­ек­тив­ным. Но, учи­ты­вая силь­ней­шее вли­я­ние уст­но­го рас­ска­за на весь стиль с. 484 про­из­ве­де­ния Герод­о­та, его любовь к остро­му слов­цу, нако­нец, несо­вер­шен­ство лите­ра­тур­ной тех­ни­ки того вре­ме­ни, есть осно­ва­ния в боль­шин­стве слу­ча­ев пола­гать, что тер­мин «гово­рят» упо­треб­лен авто­ром в пря­мом смыс­ле это­го сло­ва59.

Мето­ды исто­ри­че­ской кри­ти­ки источ­ни­ка еще очень несо­вер­шен­ны и ино­гда наив­ны, хотя в основ­ном они выше, чем у его пред­ше­ствен­ни­ков и совре­мен­ни­ков (если исклю­чить Фуки­ди­да, в про­из­ве­де­нии кото­ро­го эти мето­ды под­ня­ты на недо­ся­га­е­мую в мас­шта­бах того вре­ме­ни высо­ту). Мы стал­ки­ва­ем­ся у Герод­о­та с сопо­став­ле­ни­ем про­ти­во­ре­чи­вых источ­ни­ков, выбо­ром наи­бо­лее прав­до­по­доб­ной вер­сии, ино­гда отка­зом от суж­де­ния о том, насколь­ко то или иное сооб­ще­ние соот­вет­ству­ет истине («Дей­стви­тель­но ли это так, я не знаю, но пере­даю то, что гово­рят» — IV 195).

В сво­их опи­са­ни­ях он отли­ча­ет то, что уви­дел сам, от того, о чем узна­вал по слу­хам: «До горо­да Эле­фан­ти­ны я все видел сво­и­ми гла­за­ми, а о том, что нахо­дит­ся за ним, знаю уже толь­ко по слу­хам и рас­спро­сам» (II 29). В том, что опи­са­но им по лич­ным впе­чат­ле­ни­ям, оши­бок очень мало.

Но его неуто­ми­мая любо­зна­тель­ность при­во­дит к тому, что из-за чрез­мер­но­го оби­лия мате­ри­а­ла чита­тель не сра­зу спо­со­бен отде­лить глав­ное от вто­ро­сте­пен­но­го или даже чисто слу­чай­но­го.

В каче­стве при­ме­ра выбо­ра наи­бо­лее досто­вер­ной вер­сии мож­но при­ве­сти рас­сказ авто­ра об обсто­я­тель­ствах смер­ти Кира (I 214). Здесь ука­за­но, что авто­ру изве­стен ряд вер­сий о кон­чине это­го царя, но он при­во­дит ту, кото­рая кажет­ся ему наи­бо­лее досто­вер­ной. То же мы видим в I 95, где исто­рик, рас­ска­зав о воз­вы­ше­нии Кира, добав­ля­ет, что он зна­ет еще три дру­гие вер­сии это­го сюже­та. Ино­гда автор пояс­ня­ет, поче­му он не может выбрать тот или иной вари­ант инфор­ма­ции (как, напри­мер, в рас­ска­зе о бит­ве при Ладе): «С того момен­та как фло­ты сбли­зи­лись и всту­пи­ли в бой, я не могу в точ­но­сти опи­сать, кто из ионий­цев в этом сра­же­нии ока­зал­ся храб­ре­цом, а кто тру­сом. Они ведь вза­им­но обви­ня­ют друг дру­га» (VI 14).

Все же кри­ти­ка источ­ни­ков, как уже отме­ча­лось, нахо­ди­лась тогда в зача­точ­ном состо­я­нии60, и толь­ко этим мож­но объ­яс­нить появ­ле­ние в тру­де Герод­о­та опи­са­ний, подоб­ных тому, какое мы нахо­дим в III 102. Здесь сооб­ща­ет­ся, что в пусты­нях Индии водят­ся муравьи вели­чи­ной с соба­ку, рою­щие себе норы под зем­лей и выно­ся­щие отту­да золо­той песок. За пес­ком при­бы­ва­ют индий­цы, каж­дый с тре­мя вер­блю­да­ми, нагру­жа­ют песок в меш­ки и сра­зу убе­га­ют, чтобы муравьи их не рас­тер­за­ли. Но спра­вед­ли­вость тре­бу­ет отме­тить, что у «отца исто­рии» было здра­вое чув­ство есте­ствен­но­го недо­ве­рия к бас­но­слов­но­му и он с. 485 кате­го­ри­че­ски отвер­га­ет рас­ска­зы о людях с козьи­ми нога­ми или об одно­гла­зых ари­мас­пах (IV 25, 27; III 116), о пре­вра­ще­нии людей в вол­ков у пле­ме­ни нев­ров (IV 105), о про­ис­хож­де­нии ски­фов от Зев­са и доче­ри Бори­сфе­на (IV 5) и т. п.

Сте­пень досто­вер­но­сти тру­да Герод­о­та цели­ком зави­сит от источ­ни­ков его инфор­ма­ции61. Рас­ска­зы о Древ­нем Егип­те в еги­пет­ском лого­се ино­гда про­сто фан­та­стич­ны, но вина здесь лежит на инфор­ма­то­рах — мест­ных пере­вод­чи­ках и гидах, людях мало­све­ду­щих и не забо­тя­щих­ся о досто­вер­но­сти того, что они рас­ска­зы­ва­ли, стре­мясь пора­зить вооб­ра­же­ние любо­пыт­но­го чуже­стран­ца. Зато для Саис­ской эпо­хи, близ­кой по вре­ме­ни к Герод­о­ту, труд его явля­ет­ся пер­во­сте­пен­ной важ­но­сти источ­ни­ком, без кото­ро­го наше зна­ние этой эпо­хи в исто­рии Егип­та было бы намно­го бед­нее.

Опи­са­ние Ски­фии, содер­жа­ще­е­ся в чет­вер­той кни­ге (так назы­ва­е­мый скиф­ский логос), явля­ет­ся нашим основ­ным источ­ни­ком для древ­ней­шей исто­рии наро­дов, оби­тав­ших в бас­сейне Север­но­го При­чер­но­мо­рья. Как заме­ча­ет Сар­тон, один из новей­ших авто­ров исто­рии наук в древ­но­сти, оно так же важ­но, как «Гер­ма­ния» Таци­та для исто­рии древ­них гер­ман­цев62. Кар­ти­на рас­се­ле­ния скиф­ских пле­мен, их обы­чаи и обще­ствен­ный строй, одеж­да и спо­со­бы пере­дви­же­ния — все, рас­ска­зан­ное Герод­о­том, в основ­ном под­твер­жда­ет­ся архео­ло­ги­че­ски­ми иссле­до­ва­ни­я­ми ука­зан­но­го рай­о­на, содер­жи­мым скиф­ских кур­га­нов, памят­ни­ка­ми изоб­ра­зи­тель­но­го искус­ства. Герод­от опи­сы­ва­ет обряд побра­тим­ства у ски­фов, при кото­ром бра­та­ю­щи­е­ся под­ме­ши­ва­ли в чашу с вином свою кровь и выпи­ва­ли, вме­сте каса­ясь кра­ев чаши губа­ми. Эта сце­на изоб­ра­же­на на скиф­ских золо­тых бляш­ках, най­ден­ных при рас­коп­ках63.

Глав­ным источ­ни­ком инфор­ма­ции о Ски­фии для авто­ра были его лич­ные наблю­де­ния, сде­лан­ные им при посе­ще­нии Оль­вии, а так­же рас­ска­зы мест­ных жите­лей — как ски­фов, так и гре­ков. Но чем даль­ше от Оль­вии, тем све­де­ния, им сооб­ща­е­мые, ста­но­вят­ся менее опре­де­лен­ны­ми64.

Послед­ние архео­ло­ги­че­ские рас­коп­ки в Оль­вии пока­за­ли, что опи­са­ние горо­да, сде­лан­ное «отцом исто­рии», в основ­ных чер­тах соот­вет­ству­ет дей­стви­тель­но­сти65.

Наи­боль­шей досто­вер­но­стью отли­ча­ют­ся три послед­ние кни­ги про­из­ве­де­ния Герод­о­та, где речь идет о похо­де Ксерк­са, и это еди­но­глас­но с. 486 отме­ча­ет­ся все­ми иссле­до­ва­те­ля­ми66. Све­де­ния, сооб­ща­е­мые авто­ром о дви­же­ни­ях войск, их соста­ве (за исклю­че­ни­ем вопро­са о чис­лен­но­сти их), очень часто обос­но­ван­ны, и неопыт­ность авто­ра в вопро­сах воен­но­го искус­ства обыч­но пре­уве­ли­чи­ва­ет­ся. «Если Герод­от гово­рит, что армия дви­жет­ся из пунк­та А в пункт Б, эти све­де­ния заслу­жи­ва­ют дове­рия, но он лег­ко может оши­бить­ся, объ­яс­няя при­чи­ну это­го пере­ме­ще­ния»67.

Совер­шен­но есте­ствен­ным сле­ду­ет при­знать то обсто­я­тель­ство, что рас­ска­зы, почерп­ну­тые «отцом исто­рии» из сокро­вищ­ни­цы фольк­ло­ра гре­ков или наро­дов тех стран, кото­рые он посе­щал, обла­да­ют малой сте­пе­нью досто­вер­но­сти. Ф. Мищен­ко цити­ру­ет Мас­пе­ро, любив­ше­го гово­рить, что «памят­ни­ки неко­гда пове­да­ют нам о делах Хео­пса, Рам­се­са, Тут­мо­са, от Герод­о­та же мы узна­ем то, что гово­ри­ли о них на ули­цах глав­но­го горо­да»68.

Упре­кать авто­ра за иска­же­ние исто­ри­че­ских фак­тов в тех частях его тру­да, кото­рые осно­ва­ны на народ­ных леген­дах и про­из­ве­де­ни­ях фольк­ло­ра, — это все рав­но что уко­рять ска­зи­те­лей былин о Доб­рыне Ники­ти­че или Але­ше Попо­ви­че за неточ­ную инфор­ма­цию об исто­рии Киев­ской Руси.

Исто­рик созна­вал, что не все в его тру­де без­упреч­но как с точ­ки зре­ния соот­вет­ствия дей­стви­тель­но­сти, так и с точ­ки зре­ния здра­во­го смыс­ла, и это заста­ви­ло его сде­лать заяв­ле­ние, сви­де­тель­ству­ю­щее о вели­чай­шей автор­ской доб­ро­со­вест­но­сти: «Я обя­зан пере­да­вать все то, что мне рас­ска­зы­ва­ют, но верить все­му не обя­зан, и это пусть отно­сит­ся ко все­му мое­му тру­ду» (VII 152).

МИРОВОЗЗРЕНИЕ ГЕРОДОТА

Несмот­ря на зна­чи­тель­ный про­гресс, кото­рый зна­ме­но­вал собой труд «отца исто­рии» в раз­ви­тии нау­ки, мно­гое в его вос­при­я­тии мира, отно­ше­нии к насто­я­ще­му и про­шло­му (дей­стви­тель­но­му или мни­мо­му) сбли­жа­ло его с лого­гра­фа­ми. Эта бли­зость про­яв­ля­ет­ся в наив­ном рацио­на­лиз­ме, с пози­ций кото­ро­го он стре­мит­ся объ­яс­нять гре­че­ские мифы. Ним­фа Ио, геро­и­ня гре­че­ских мифов, ока­зы­ва­ет­ся соблаз­нен­ной не Зев­сом, а капи­та­ном фини­кий­ско­го кораб­ля. Забе­ре­ме­нев, она сама от сты­да сбе­жа­ла из Аргоса на фини­кий­ском кораб­ле (I 5). Стра­на Евро­па не мог­ла быть назва­на так по мифи­че­ской тир­ской царевне, ибо эта царев­на была фини­ки­ян­кой и нико­гда не жила в Евро­пе («вна­ча­ле она при­бы­ла из Фини­кии на Крит, а с Кри­та пере­пра­ви­лась в Ликию…» — с. 487 IV 45). Как и лого­гра­фам, ему свой­ствен­ны эти­мо­ло­ги­че­ские объ­яс­не­ния. В нача­ле новел­лы о Кан­дав­ле и Гиге­се объ­яс­ня­ет­ся про­ис­хож­де­ние наро­да лидий­цев: он про­ис­хо­дит от Лида. Подоб­ные мифи­че­ские гене­а­ло­гии были обще­при­ня­ты­ми, и гре­ки таким же обра­зом объ­яс­ня­ли себе воз­ник­но­ве­ние гре­че­ских и ино­зем­ных пле­мен­ных назва­ний. Они были убеж­де­ны, что ионий­цы ведут свое нача­ло от Иона, дорий­цы — от Дора, а пер­сы — от героя гре­че­ских мифов Пер­сея.

Наив­ный рацио­на­лизм авто­ра осо­бен­но заме­тен в его истол­ко­ва­нии леген­ды об осно­ва­нии додон­ско­го ора­ку­ла, кото­рую он услы­шал от тамош­них жриц (II 54—58). Они сооб­щи­ли ему, что неко­гда из еги­пет­ских Фив выле­те­ли две чер­ные голуб­ки, из кото­рых одна напра­ви­лась в Ливию и осно­ва­ла там ора­кул Зев­са Аммон­ско­го, дру­гая же при­ле­те­ла в Додо­ну и, сев на дуб, пове­ле­ла мест­ным жите­лям осно­вать тут ора­кул Зев­са. Исто­рик преж­де все­го зада­ет­ся вопро­сом, как мог­ли голуб­ки гово­рить чело­ве­че­ским голо­сом, и отве­ча­ет сле­ду­ю­щим обра­зом (II 57): «…это были, конеч­но, не голуб­ки, а жен­щи­ны, но, так как они при­бы­ли из Егип­та и гово­ри­ли на непо­нят­ном язы­ке, пока­за­лось, буд­то они гово­рят по-пти­чьи. Что же каса­ет­ся чер­но­го цве­та голу­бок, то это сле­ду­ет объ­яс­нять смуг­лым цве­том кожи еги­пет­ских жен­щин». Подоб­ные рацио­на­ли­сти­че­ские тол­ко­ва­ния мог­ли при­хо­дить в голо­ву ему само­му, но он мог их най­ти и в тру­де Гека­тея: во вся­ком слу­чае он отно­сит­ся к ним с пол­ным дове­ри­ем.

Довер­чи­вость вооб­ще свой­ствен­на Герод­о­ту, несмот­ря на заме­ча­е­мые у него эле­мен­ты кри­ти­циз­ма, духа ионий­ско­го скеп­си­са, поро­див­ше­го неко­гда фило­со­фию Ксе­но­фа­на69. Она про­яв­ля­ет­ся осо­бен­но замет­но в его отно­ше­нии к гре­че­ским и ино­зем­ным куль­там. Хотя зре­лость исто­ри­ка сов­па­да­ет со вре­ме­нем нача­ла дви­же­ния софи­стов, посе­яв­ших семе­на недо­ве­рия к ста­рин­ным рели­ги­оз­ным пред­став­ле­ни­ям (в Афи­нах, где подол­гу жил Герод­от, софи­сты поль­зо­ва­лись осо­бой популяр­но­стью), сам он сохра­нил орто­док­саль­ные взгля­ды, усво­ен­ные им еще в юно­сти. Когда в сво­их иссле­до­ва­ни­ях он натал­ки­ва­ет­ся на объ­яс­не­ние собы­тий путем вме­ша­тель­ства поту­сто­рон­них сил, он без­ого­во­роч­но при­ни­ма­ет эти объ­яс­не­ния — идет ли речь о само­про­из­воль­ном исчез­но­ве­нии свя­щен­но­го ору­жия, чудес­ной силой выне­сен­но­го за порог хра­ма (VIII 37), или о гроз­ных пред­зна­ме­но­ва­ни­ях богов, обра­тив­ших вар­ва­ров в бег­ство (VIII 37): узнав об этом бег­стве, дель­фий­цы спу­сти­лись с гор и пере­би­ли нема­лое их чис­ло. Совер­шен­но оче­вид­но дель­фий­ское про­ис­хож­де­ние этой леген­ды. Жре­цы Дельф зани­ма­ли пер­со­филь­скую пози­цию во вре­мя гре­ко-пер­сид­ских войн, но, чтобы оправ­дать­ся перед потом­ством, они сочи­ня­ли подоб­ные бас­ни.

Яко­би заме­тил, что Герод­от нико­гда не при­ла­га­ет уси­лий к тому, чтобы отыс­кать под­лин­ные при­чи­ны собы­тий, если у него есть с. 488 тео­ло­ги­че­ское их обос­но­ва­ние70. Он отлич­но зна­ет при­чи­ны, побу­див­шие Ксерк­са начать свой поход про­тив гре­ков: стрем­ле­ние к миро­во­му гос­под­ству, роль воен­ной пар­тии при дво­ре Ксерк­са, уси­лия афин­ско­го тира­на Гип­пия, наде­яв­ше­го­ся при помо­щи пер­сов вер­нуть себе власть в Афи­нах, но пред­по­чи­та­ет оста­но­вить­ся на той, кото­рая пред­став­ля­ет­ся ему глав­ной, рас­ска­зав о виде­нии, явив­шем­ся во сне Ксерк­су (VII 12—14). Во всем этом он был истин­ным сыном сво­ей эпо­хи.

Как и подав­ля­ю­щее боль­шин­ство его совре­мен­ни­ков, Герод­от — бого­бо­яз­нен­ный чело­век71. Боги для него суще­ству­ют реаль­но и посто­ян­но втор­га­ют­ся в жизнь людей, опре­де­ляя их судь­бу. Все в мире под­вер­же­но тле­нию, лишь одни боги неиз­мен­ны и веч­ны. Выше всех сто­ит рок — Мой­ра (Пифия, жри­ца ора­ку­ла Апол­ло­на Дель­фий­ско­го, гово­рит при­шед­шим к ней лидий­цам: «Судь­бы не могут избе­жать даже боги» — I 91). При помо­щи ора­ку­лов и пред­зна­ме­но­ва­ний, виде­ний, явля­ю­щих­ся людям во сне, и уста­ми про­ри­ца­те­лей боги откры­ва­ют свою волю людям, то, что гото­вит им Мой­ра (I 209; VI 27). За пре­ступ­ле­ни­ем обя­за­тель­но долж­но сле­до­вать воз­мез­дие, пусть даже через мно­гие поко­ле­ния (за пре­ступ­ле­ние Гиге­са рас­пла­чи­ва­ет­ся его дале­кий пото­мок Крез). Боже­ство завист­ли­во и вспыль­чи­во, любит сму­ту (I 32). Попыт­ка чело­ве­ка пре­вы­сить отве­ден­ную ему меру сча­стья вызы­ва­ет зависть боже­ства и как след­ствие кару: чрез­мер­ное сча­стье чре­ва­то бедой, и это испы­тал на себе тиран Само­са Поли­крат. Перс Арта­бан гово­рит Ксерк­су (VII 10): «Ты видишь, что бог пора­жа­ет мол­нией выда­ю­щи­е­ся вели­чи­ной и силой живые суще­ства, ста­ра­ясь их уни­что­жить, малых же он не заме­ча­ет. Ты видишь, как он пора­жа­ет сво­и­ми мол­ни­я­ми все­гда самые высо­кие соору­же­ния и дере­вья: любит ведь бог все выда­ю­ще­е­ся сми­рять». Непре­ре­ка­е­мость сле­по­го рока, нака­зы­ва­ю­ще­го всех, кто захва­ты­ва­ет себе боль­ше сча­стья, чем ему отве­де­но, явля­ет­ся основ­ным зако­ном исто­рии, и вся его кни­га пред­став­ля­ет собой ряд иллю­стра­ций это­го обще­го поло­же­ния72.

Боги элли­нов — те же, что боги всех дру­гих наро­дов. «Все люди име­ют оди­на­ко­вые пред­став­ле­ния об име­нах богов», — заяв­ля­ет он, убе­див­шись в этом после бесе­ды с жре­ца­ми Мем­фи­са, Фив и Гелио­по­ля (II 3). Име­на олим­пий­ских богов элли­ны заим­ство­ва­ли от егип­тян. Толь­ко Посей­дон и Дио­с­ку­ры, а так­же Гера, Гестия, Феми­да, Хари­ты и Нере­иды явля­ют­ся эллин­ски­ми бога­ми (II 50). Даже Геракл — и тот еги­пет­ско­го про­ис­хож­де­ния, но миф, кото­рый рас­ска­зы­ва­ют о нем элли­ны (буд­то егип­тяне пыта­лись при­не­сти его в жерт­ву, а он порвал путы и пере­бил их всех), — нелеп по суще­ству. «Мож­но ли допу­стить, чтобы Геракл один, к тому же будучи чело­ве­ком, пере­бил, как гово­рят, с. 489 вели­кое мно­же­ство наро­да? Впро­чем, да про­стят нам боги и герои за то, что мы столь­ко наго­во­ри­ли о них» (II 45). Для Герод­о­та доста­точ­но малей­ше­го сход­ства, чтобы уста­но­вить тож­де­ство еги­пет­ско­го и эллин­ско­го бога73. Ко всем тай­нам куль­та богов он отно­сит­ся с необык­но­вен­ным инте­ре­сом и вся­че­ски дает понять, что зна­ет мно­гое, но бла­го­го­вей­но умал­чи­ва­ет обо всем этом, за исклю­че­ни­ем таких дета­лей, о кото­рых не греш­но гово­рить (II 171). Но мно­гое в его воз­зре­ни­ях на рели­гию отли­ча­ло его от Гоме­ра, и, отыс­ки­вая при­чи­ны неко­то­рых собы­тий во вме­ша­тель­стве богов, он скло­нен ино­гда допу­стить, что оно мог­ло и не иметь места (как в опи­са­нии бури у Сепи­а­ды — VII 191). Эти эле­мен­ты скеп­си­са были след­стви­ем вли­я­ния эпо­хи и сре­ды, ско­рее все­го афин­ской.

Про­ис­хож­де­ние совре­мен­ных ему людей и исто­ри­че­ских дея­те­лей он без коле­ба­ний воз­во­дит к мифи­че­ским геро­ям и даже богам, отда­вая таким обра­зом дань ста­рин­ным ари­сто­кра­ти­че­ским пред­став­ле­ни­ям, соглас­но кото­рым басилев­сы назы­ва­ли себя διογενεῖς (зев­со­рож­ден­ны­ми). «Теря­ю­щи­е­ся в бас­но­слов­ной древ­но­сти начат­ки исто­рии элли­нов и стра­ны их изла­га­ют­ся в том же тоне, что и бли­жай­шие по вре­ме­ни собы­тия»74.

Дви­жу­щей силой исто­ри­че­ско­го про­цес­са у Герод­о­та явля­ет­ся чело­век: отно­ше­ния меж­ду людь­ми, их стра­сти и поро­ки, при­вя­зан­но­сти или враж­да. От чело­ве­че­ских отно­ше­ний, харак­те­ров, досто­инств и недо­стат­ков зави­сит наступ­ле­ние тех или иных собы­тий. В отли­чие от Фуки­ди­да Герод­от не мыс­лит поли­ти­че­ски­ми поня­ти­я­ми, и его изло­же­ние течет в рус­ле кате­го­рий спра­вед­ли­во­сти и неспра­вед­ли­во­сти, пре­ступ­ле­ния и воз­мез­дия за него, муже­ства и тру­со­сти, бес­ко­ры­стия и коры­сто­лю­бия, зави­сти и вели­ко­ду­шия. Чело­ве­че­ские поро­ки высту­па­ют в самых раз­но­об­раз­ных про­яв­ле­ни­ях и оттен­ках.

Часто един­ствен­ным объ­яс­не­ни­ем вели­ких исто­ри­че­ских собы­тий высту­па­ют у него оби­да или месть за нее. Мно­го­чис­лен­ные при­ме­ры собра­ны А. И. Дова­ту­ром: Киак­сар и мидяне нака­зы­ва­ют ски­фов за их бес­чин­ства в Азии (I 106); мас­са­гет­ская цари­ца мстит Киру за сво­е­го сына (I 214); еги­пет­ский врач, выслан­ный в Пер­сию Ама­си­сом, содей­ству­ет похо­ду Кам­би­са на Еги­пет (III 1); скиф­ский поход Дария пред­при­нят этим царем с целью ото­мстить ски­фам за втор­же­ние в Мидию (IV 1)75.

Важ­ней­шей рели­ги­оз­но-фило­соф­ской иде­ей авто­ра в его осмыс­ле­нии мира, чело­ве­че­ско­го обще­ства и места, кото­рое в нем зани­ма­ет чело­век, явля­ет­ся идея о пре­врат­но­сти судь­бы. Никто не может быть уве­рен с. 490 в сво­ем сча­стье, как бы высо­ко он ни воз­нес­ся. Худо­же­ствен­ное вопло­ще­ние эта идея полу­чи­ла в новел­ле о Солоне и Кре­зе (I 30—32).

Как чело­ве­че­ские досто­ин­ства, так и недо­стат­ки не явля­ют­ся при­ви­ле­ги­ей како­го-нибудь одно­го наро­да, но свой­ствен­ны всем людям. «Пола­гаю… что если бы все люди собра­лись и при­нес­ли с собой все поро­ки, чтобы обме­нять­ся ими со сво­и­ми сосе­дя­ми, то каж­дый, уви­дя поро­ки сосе­дей, испу­гал­ся бы и поско­рее унес с собой назад то бре­мя поро­ков, с кото­рым при­шел сам» (VII 152). Сло­ва эти ска­за­ны в том месте, где автор вся­че­ски пыта­ет­ся оправ­дать аргос­цев за содей­ствие, кото­рое они ока­зы­ва­ли пер­сам.

Мир, каким его видел Герод­от, был миром обыч­ных людей, его совре­мен­ни­ков, элли­нов и вар­ва­ров. Ари­сто­кра­ты и про­сто­лю­ди­ны, жре­цы Дельф и жри­цы Додо­ны, ремес­лен­ни­ки и тор­гов­цы, вете­ра­ны гре­ко-пер­сид­ских войн и пере­вод­чи­ки на Восто­ке, гре­ки и вар­ва­ры, самые раз­но­об­раз­ные кате­го­рии людей стал­ки­ва­лись с ним на родине и на чуж­бине во вре­мя его про­дол­жи­тель­ных путе­ше­ствий, дели­лись с ним вос­по­ми­на­ни­я­ми и впе­чат­ле­ни­я­ми, всем, что они зна­ли и что он хотел от них услы­шать, чтобы запи­сать и запом­нить. И сам он был похож на них, любо­зна­тель­ный и общи­тель­ный — истин­ный сын сво­ей эпо­хи и сво­е­го наро­да.

ГЕРОДОТ — ОТЕЦ ГЕОГРАФИИ И ЭТНОГРАФИИ

Иссле­до­ва­те­ли тру­да Герод­о­та очень рано отме­ти­ли харак­тер­ную осо­бен­ность его путе­ше­ствий. Пути, по кото­рым он стран­ство­вал, про­ле­га­ли в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­ча­ев по уже осво­ен­ным гре­ка­ми зем­лям. Это был почти весь тогдаш­ний циви­ли­зо­ван­ный мир, ойку­ме­на. Доро­ги в нем были хоро­шо изу­че­ны, пото­му что это­го тре­бо­ва­ли насто­я­тель­ные нуж­ды море­пла­ва­ния и тор­гов­ли. Гео­гра­фи­че­ские зна­ния этой эпо­хи нашли впер­вые в антич­ной лите­ра­ту­ре более или менее систе­ма­ти­зи­ро­ван­ное изло­же­ние в тру­де Герод­о­та.

«Отцу исто­рии» при­над­ле­жал, по-види­мо­му, и ряд откры­тий в этой нау­ке. Под­няв­шись вверх по Нилу, он впер­вые позна­ко­мил гре­ков с горо­дом Мероэ (II 29). Так же впер­вые им было очер­че­но рас­по­ло­же­ние Кас­пий­ско­го моря — он открыл, что оно было замкну­тым бас­сей­ном (I 202—203). Эта точ­ка зре­ния утвер­ди­лась толь­ко во II в. н. э. у гео­гра­фа Клав­дия Пто­ле­мея (жив­шие после Герод­о­та Эра­то­сфен и Стра­бон счи­та­ли Кас­пий­ское море зали­вом Север­но­го оке­а­на).

Тем не менее его гео­гра­фи­че­ские пред­став­ле­ния о неко­то­рых рай­о­нах были еще очень при­бли­зи­тель­ны­ми. Ски­фию он пред­став­лял себе в виде четы­рех­уголь­ни­ка, запад­ную сто­ро­ну кото­ро­го обра­зу­ет Истр (Дунай), восточ­ную — Мео­ти­да (Азов­ское море), север­ную — зем­ли погра­нич­ных со ски­фа­ми наро­дов. Южная сто­ро­на Ски­фии тянет­ся вдоль Пон­та. Каж­дая сто­ро­на это­го четы­рех­уголь­ни­ка име­ет в дли­ну 4000 с. 491 ста­дий: таким обра­зом, общая пло­щадь Ски­фии рав­ня­ет­ся 300 000 км2. Суро­вость кли­ма­та Ски­фии Герод­от, веро­ят­но, пре­уве­ли­чил, но его сооб­ще­ние о том, что Мео­ти­да и Бос­пор Ким­ме­рий­ский (Кер­чен­ский про­лив) зимой замер­за­ют (IV 28), соот­вет­ству­ет дей­стви­тель­но­сти.

Гео­гра­фи­че­ские опи­са­ния в кни­ге «отца исто­рии» зани­ма­ют столь боль­шое место, что Яко­би пред­по­ло­жил, буд­то Герод­от начи­нал свою дея­тель­ность как гео­граф и этно­граф. Такое суж­де­ние явля­ет­ся резуль­та­том кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния к его тру­ду с пози­ций совре­мен­ной исто­ри­че­ской нау­ки, но харак­тер­но, что Сар­тон, автор двух­том­ной исто­рии нау­ки в древ­но­сти, поме­стил очерк о Герод­о­те в тот раз­дел сво­ей кни­ги, где про­сле­жи­ва­ет­ся раз­ви­тие гео­гра­фи­че­ских зна­ний76. Вклад Герод­о­та в гео­гра­фию дей­стви­тель­но велик, хотя, может быть, если бы сочи­не­ние Гека­тея дошло до наше­го вре­ме­ни, он не пока­зал­ся бы уж таким обшир­ным.

Но вме­сте с тем иссле­до­ва­ние герод­о­тов­ской гео­гра­фии убеж­да­ет нас в том, что в сво­их основ­ных чер­тах она сов­па­да­ет со взгля­да­ми на этот пред­мет, кото­рые были обще­при­ня­ты­ми в его вре­ме­на. В чет­вер­той кни­ге «Исто­рии» Герод­от, кри­ти­че­ски ото­звав­шись об авто­рах «Обо­зре­ний зем­ли», утвер­ждав­ших, буд­то зем­ля име­ет фор­му кру­га, омы­ва­е­мо­го со всех сто­рон оке­а­ном, счи­та­ет необ­хо­ди­мым изло­жить свои взгля­ды на кар­ту мира. Стро­ит ее он сле­ду­ю­щим обра­зом. Четы­ре наро­да — кол­хи­дяне, сас­пи­ры, мидяне и пер­сы — живут от Север­но­го моря до Эритрей­ско­го (под кото­рым Герод­от пони­ма­ет Индий­ский оке­ан со все­ми его зали­ва­ми). От это­го «мери­ди­а­на» высту­па­ют к запа­ду два «мыса». Пер­вый из них с север­ной сто­ро­ны начи­на­ет­ся от Фаси­са (Рион) и дости­га­ет, про­тя­нув­шись вдоль Пон­та и Гел­лес­пон­та, тро­ян­ско­го Сигея. С южной сто­ро­ны этот мыс тянет­ся от Мири­ан­дрий­ско­го зали­ва (меж­ду Сири­ей и Кили­ки­ей) до Три­оп­ско­го мыса. Это та самая тер­ри­то­рия, кото­рая теперь назы­ва­ет­ся Малой Ази­ей (IV 38).

Дру­гой «мыс» про­сти­ра­ет­ся вдоль Эритрей­ско­го моря. На нем рас­по­ло­же­ны Пер­сия, Асси­рия и Ара­вия. Кон­ча­ет­ся этот мыс у Ара­вий­ско­го зали­ва, там где Дарий про­ло­жил канал от Нила к это­му зали­ву. Тако­во очень при­бли­зи­тель­ное опи­са­ние Ара­вий­ско­го полу­ост­ро­ва и при­ле­га­ю­щей к нему тер­ри­то­рии, кото­рую Герод­от вме­сте с опи­сан­ной выше Малой Ази­ей назы­ва­ет Ази­ей (IV 40).

Вто­рая часть све­та, Ливия, поме­ща­ет­ся на вто­ром из мысов, сле­дуя непо­сред­ствен­но за Егип­том (IV 41).

Вме­сте с Евро­пой эти три части све­та состав­ля­ют еди­ный кон­ти­нент. Так утвер­жда­ли ионий­цы, но Герод­от уве­рен, что они не пра­вы, так как к этим трем частям све­та надо доба­вить еще чет­вер­тую, а имен­но дель­ту Нила (II 16): «…она не отно­сит­ся ни к Азии, ни к Ара­вии, а рас­по­ло­же­на в про­ме­жут­ке меж­ду Ази­ей и Ливи­ей» (II 16).

с. 492 Азия засе­ле­на до Индии, и тер­ри­то­рия даль­ше к восто­ку пред­став­ля­ет собой пусты­ню, нико­му не извест­ную.

Что каса­ет­ся вели­чи­ны этих частей све­та, то Герод­от про­те­сту­ет про­тив утвер­жде­ния авто­ров «Обо­зре­ний зем­ли», буд­то Азия оди­на­ко­ва по вели­чине с Евро­пой (IV 36). В дей­стви­тель­но­сти Евро­па рав­ня­ет­ся по длине Азии и Ливии, вме­сте взя­тым, а по ширине ее даже нель­зя срав­ни­вать с Ази­ей и Ливи­ей (IV 42).

Отно­си­тель­но Евро­пы никто досто­вер­но не зна­ет, омы­ва­ет­ся ли она водой на восто­ке и на севе­ре (IV 45). Сооб­щив такую деталь, Герод­от добав­ля­ет, что при­дер­жи­ва­ет­ся по это­му пово­ду обще­при­ня­тых мне­ний.

Тот наив­ный рацио­на­лизм, с пози­ций кото­ро­го «отец исто­рии» тол­ко­вал осве­щен­ные древ­но­стью мифо­ло­ги­че­ские сюже­ты, про­яв­ля­ет­ся и в тех местах его тру­да, где он пыта­ет­ся объ­яс­нить зага­доч­ные явле­ния при­ро­ды или уточ­нить гео­гра­фи­че­ское опи­са­ние мира и отдель­ных стран. В II 28 он пере­да­ет рас­сказ хра­ни­те­ля сокро­вищ боги­ни Нейт (он назы­ва­ет ее Афи­ной) о вер­хо­вьях Нила. Этот жрец заявил, буд­то исто­ки Нила нахо­дят­ся меж­ду дву­мя гора­ми — Кро­фи и Мофи. Царь Псам­ме­тих пытал­ся изме­рить глу­би­ну этих исто­ков, но опу­щен­ная в них верев­ка дли­ной в несколь­ко тысяч саже­ней не достиг­ла дна. Рас­сказ этот пока­зал­ся явно неле­пым здра­во­мыс­ля­ще­му гре­ку, и он объ­яс­нил этот факт сле­ду­ю­щим обра­зом. По-види­мо­му, в вер­хо­вьях Нила суще­ству­ют мощ­ные водо­во­ро­ты, и бур­ное тече­ние отнес­ло верев­ку таким обра­зом, что она не доста­ла дна.

Ливия омы­ва­ет­ся водой со всех сто­рон, и пер­вый дока­зал это фара­он Нехо, отпра­вив­ший фини­кий­цев с при­ка­за­ни­ем плыть из Эритрей­ско­го моря на юг и, обо­гнув Герак­ло­вы Стол­пы (Гибрал­тар­ский про­лив), вер­нуть­ся в Еги­пет. Два года плы­ли фини­кий­цы и толь­ко на тре­тий вер­ну­лись в Еги­пет через Герак­ло­вы Стол­пы. Сооб­щив об этом, Герод­от добав­ля­ет: «Рас­ска­зы­ва­ли так­же, чему я не очень верю (дру­гой кто-нибудь, воз­мож­но, это­му и пове­рит), что во вре­мя это­го пла­ва­ния кру­гом Ливии фини­кий­цы виде­ли солн­це с пра­вой сто­ро­ны». По это­му пово­ду Ф. Мищен­ко заме­ча­ет: «Доб­ро­со­вест­ность Герод­о­та как наблю­да­те­ля и запи­сы­ва­те­ля дока­зы­ва­ет­ся более все­го таки­ми слу­ча­я­ми, когда он зано­сит в свой труд пока­за­ния, кото­рые под­твер­жда­ют­ся впо­след­ствии гео­гра­фи­че­ски­ми, исто­ри­че­ски­ми и этно­гра­фи­че­ски­ми изыс­ка­ни­я­ми. Герод­от не верит тому, буд­то фини­ки­яне во вре­мя пла­ва­ния вокруг Афри­ки име­ли солн­це с пра­вой сто­ро­ны, так как наш автор не имел еще ника­ко­го поня­тия об эклип­ти­ке и эква­то­ре»77.

Одной из самых, может быть, серьез­ных оши­бок Герод­о­та было выска­зан­ное пред­по­ло­же­ние, буд­то Нил течет в том же направ­ле­нии, что и Истр (Дунай): Дунай пере­се­ка­ет Евро­пу с запа­да на восток, Нил с. 493 течет парал­лель­но Ист­ру (II 33: «Я пред­по­ла­гаю, что Нил име­ет такое же тече­ние, как и Истр»). Но ошиб­ка эта не пока­жет­ся нам такой боль­шой, если мы вспом­ним, что эта точ­ка зре­ния про­дер­жа­лась в Евро­пе до кон­ца XVIII в.78.

Все части све­та и стра­ны мира, о кото­рых повест­ву­ет Герод­от, при­вле­ка­ли его не сами по себе, а лишь постоль­ку, посколь­ку их насе­ля­ли наро­ды, вызы­вав­шие осо­бый инте­рес авто­ра. Он уде­ля­ет вели­чай­шее вни­ма­ние опи­са­нию вар­вар­ских наро­дов, их быта и обы­ча­ев, суще­ству­ю­щих у них форм бра­ка и семьи, жилищ и одеж­ды, рели­гии и даже язы­ку, хотя о послед­нем он очень ред­ко сооб­ща­ет полез­ные све­де­ния: линг­ви­стом он не был. Этно­гра­фи­че­ские опи­са­ния Герод­о­та зани­ма­ют зна­чи­тель­ное место в его тру­де, и в них содер­жит­ся срав­ни­тель­но мало неточ­но­стей, пото­му что они явля­ют­ся резуль­та­том его лич­ных наблю­де­ний — а смот­рел он доста­точ­но вни­ма­тель­но и зор­ко.

Луч­шим образ­цом этно­гра­фи­че­ско­го очер­ка у Герод­о­та явля­ет­ся опи­са­ние Ски­фии. Оно начи­на­ет­ся с обзо­ра гео­гра­фи­че­ских усло­вий, затем он рас­ска­зы­ва­ет о богах, назы­вая их име­на по-скиф­ски, обы­ча­ях, жерт­во­при­но­ше­ни­ях и гада­ни­ях, воен­ном деле, вра­че­ва­нии, нака­за­нии пре­ступ­ни­ков, погре­баль­ных обря­дах. Как уже ука­зы­ва­лось выше, мно­гие из сооб­ще­ний Герод­о­та под­твер­жда­ют­ся архео­ло­ги­че­ски­ми иссле­до­ва­ни­я­ми79.

Неко­то­рые из этно­гра­фи­че­ских опи­са­ний авто­ру не при­над­ле­жат. Тако­вы све­де­ния о пиг­ме­ях в Ливии, полу­чен­ные даже не из вто­рых, а из тре­тьих рук. О пиг­ме­ях рас­ска­за­ли наса­мо­ны аммон­ско­му царю Эте­ар­ху, тот пове­дал это кирен­цам, а от кирен­цев уже услы­шал этот рас­сказ Герод­от (II 32).

Жизнь наро­дов, с кото­ры­ми Герод­от зна­ко­мил­ся во вре­мя сво­е­го путе­ше­ствия, пора­жа­ла его преж­де все­го тем, чем она отли­ча­лась от жиз­ни элли­нов. Она каза­лась уди­ви­тель­ной, а рас­сказ об уди­ви­тель­ном (θωυμαστά — I 1) был одной из основ­ных целей его тру­да, как вид­но из цити­ро­ван­но­го вве­де­ния. Автор сам гово­рит об этом в опи­са­нии еги­пет­ских обы­ча­ев: «Как небо над егип­тя­на­ми отли­ча­ет­ся от неба дру­гих стран и река их име­ет иную при­ро­ду, чем все про­чие реки, так подоб­но это­му мно­гие нра­вы и обы­чаи их про­ти­во­по­лож­ны нра­вам и обы­ча­ям с. 494 осталь­ных людей. Жен­щи­ны у них ходят на рынок и тор­гу­ют, а муж­чи­ны сидят дома и ткут. У всех осталь­ных людей тол­ка­ют уток вверх, а у егип­тян вниз. Муж­чи­ны у них носят тяже­сти на голо­вах, жен­щи­ны на пле­чах. Жен­щи­ны мочат­ся стоя, муж­чи­ны сидя. Испраж­ня­ют­ся егип­тяне дома, а едят на ули­це, гово­ря, что все непри­стой­ное, хотя и необ­хо­ди­мое, сле­ду­ет делать скрыт­но, а при­стой­ное пуб­лич­но. Ни одна жен­щи­на не выпол­ня­ет жре­че­ских обя­зан­но­стей ни при муж­ском, ни при жен­ском боже­стве, и жре­че­ские долж­но­сти испол­ня­ют толь­ко муж­чи­ны как при богах, так и при боги­нях. Сыно­вья вовсе не обя­за­ны, если они того не хотят, содер­жать роди­те­лей, доче­ри же, наобо­рот, обя­за­ны это делать непре­мен­но, хотя бы они того и не жела­ли» (II 35).

В неко­то­рых сво­их опи­са­ни­ях Герод­от обра­тил вни­ма­ние на такие осо­бен­но­сти жиз­ни наро­дов, кото­ры­ми евро­пей­ская нау­ка заин­те­ре­со­ва­лась толь­ко в сере­дине XIX в. Он опи­сал жизнь озер­ных жите­лей, оби­тав­ших в жили­щах, постро­ен­ных на сва­ях, на осно­ва­нии впе­чат­ле­ний от пре­бы­ва­ния в Маке­до­нии (V 16). Пер­вые тру­ды о свай­ных построй­ках появи­лись в евро­пей­ской нау­ке толь­ко во вто­рой поло­вине XIX в.

Этно­гра­фия Герод­о­та заслу­жи­ва­ет вни­ма­тель­но­го иссле­до­ва­ния, но даже бег­лое зна­ком­ство с его тру­дом поз­во­ля­ет без пре­уве­ли­че­ния заявить, что «отец исто­рии» явля­ет­ся для нас прак­ти­че­ски и пер­вым этно­гра­фом Евро­пы80.

ТРУД ГЕРОДОТА В СВЕТЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ КРИТИКИ

Необык­но­вен­ное раз­но­об­ра­зие све­де­ний, отно­ся­щих­ся к самым раз­лич­ным обла­стям жиз­ни чело­ве­че­ско­го обще­ства, худо­же­ствен­ность изло­же­ния, оби­лие рас­ска­зов (Cic. De leg. I, 1), фан­та­сти­че­ские дета­ли, почерп­ну­тые авто­ром из фольк­ло­ра самых раз­лич­ных наро­дов древ­но­сти, — все это очень рано навлек­ло на Герод­о­та обви­не­ние в иска­же­нии исти­ны. Осо­бен­но оже­сто­чен­ным про­тив­ни­ком «отца исто­рии» был Кте­сий, быв­ший при пер­сид­ском дво­ре с 415 по 398 г. вра­чом. В сво­ей «Пер­сид­ской исто­рии» он изо всех сил ста­рал­ся изоб­ли­чить Герод­о­та в лжи­во­сти. Инте­рес­но при этом отме­тить, что труд само­го Кте­сия, по сло­вам Плу­тар­ха (Artax. I), содер­жал мно­же­ство оши­бок и пред­на­ме­рен­ных извра­ще­ний фак­тов. О герод­о­тов­ском опи­са­нии Егип­та, как пере­пол­нен­ном выдум­ка­ми и бас­ня­ми, кри­ти­че­ски отзы­вал­ся Дио­дор (I, 69), отте­нок недоб­ро­же­ла­тель­но­сти заме­тен и у Стра­бо­на (XI, 6, 3). Но самые рез­кие выпа­ды про­тив Герод­о­та, обви­не­ния в том, что он был неспра­вед­ли­вым и низ­ким чело­ве­ком, стре­мив­шим­ся уви­деть в людях толь­ко под­лое и злое, что он умыш­лен­но умал­чи­вал о бла­го­род­ном и пре­крас­ном в уго­ду с. 495 пред­взя­той точ­ке зре­ния, мы нахо­дим в спе­ци­аль­но напи­сан­ном для этой цели трак­та­те Плу­тар­ха «О зло­нра­вии Герод­о­та»81. Надо иметь в виду, что он был напи­сан, когда Гре­ция была мало­зна­чи­тель­ной про­вин­ци­ей Ахе­ей в соста­ве огром­ной Рим­ской импе­рии. Тяже­ло пере­жи­вав­шие уни­жен­ное поло­же­ние, в кото­рое вверг Элла­ду могу­ще­ствен­ный Рим, пред­ста­ви­те­ли гре­че­ских обра­зо­ван­ных кру­гов с осо­бой гор­до­стью хра­ни­ли память о геро­и­че­ском про­шлом сво­ей роди­ны. Одной из самых ярких стра­ниц исто­рии это­го про­шло­го были гре­ко-пер­сид­ские вой­ны. Но сочи­не­ние Герод­о­та менее все­го соот­вет­ство­ва­ло устрем­ле­ни­ям гре­че­ских пат­ри­о­тов, так как в нем откро­вен­но рас­ска­зы­ва­лось о слу­ча­ях пре­да­тель­ства обще­на­цио­наль­но­го гре­че­ско­го дела со сто­ро­ны ряда гре­че­ских госу­дарств, о раз­но­гла­си­ях в лаге­ре гре­ков. Плу­тарх обви­нил Герод­о­та в недоб­ро­же­ла­тель­но­сти по отно­ше­нию к бео­тий­цам, пола­гая при этом, что он выпол­ня­ет свой долг, ста­но­вясь «на защи­ту сво­их пред­ков и исти­ны» (Плу­тарх был бео­тий­цем). Сам Плу­тарх в сво­их про­из­ве­де­ни­ях стре­мил­ся нари­со­вать кар­ти­ну тес­но­го един­ства гре­ков, геро­и­че­ски отста­и­вав­ших сво­бо­ду и неза­ви­си­мость сво­ей роди­ны от наше­ствия вар­ва­ров.

В эпо­ху Воз­рож­де­ния латин­ский пере­вод тру­да Герод­о­та, выпол­нен­ный зна­ме­ни­тым гума­ни­стом Лорен­цо Вал­ла (Вене­ция, 1479), и изда­ние гре­че­ско­го тек­ста не менее зна­ме­ни­тым Аль­дом Ману­ци­ем при­влек­ли инте­рес чита­те­лей ново­го вре­ме­ни к «отцу исто­рии». Круп­ней­ший фран­цуз­ский фило­лог Этьен (Сте­фа­нус) опуб­ли­ко­вал в 1566 г. в Жене­ве свою «Апо­ло­гию Герод­о­та», но кри­ти­че­ское и часто враж­деб­ное отно­ше­ние к пер­во­му исто­ри­ку Евро­пы доволь­но часто дава­ло себя знать вплоть до кон­ца XIX в.

Откры­тия в обла­сти древ­ней исто­рии, сде­лан­ные в нача­ле и пер­вой поло­вине XIX в., заста­ви­ли евро­пей­ских уче­ных взгля­нуть на сочи­не­ния Герод­о­та под новым углом зре­ния. В резуль­та­те дешиф­ров­ки еги­пет­ских иеро­гли­фов и вави­лон­ской кли­но­пи­си иссле­до­ва­те­лям ста­ли доступ­ны пер­во­ис­точ­ни­ки по исто­рии Древ­не­го Восто­ка, и это поз­во­ли­ло выде­лить исто­рию Древ­не­го Восто­ка в само­сто­я­тель­ную науч­ную дис­ци­пли­ну. Про­гресс зна­ний в этой обла­сти вызвал двой­ствен­ную реак­цию в отно­ше­нии к Герод­о­ту. С одной сто­ро­ны, обна­ру­жи­лось, что все рас­ска­зан­ное Герод­о­том по лич­ным впе­чат­ле­ни­ям в доста­точ­ной мере досто­вер­но и, чем бли­же опи­сан­ные им собы­тия к совре­мен­ной ему эпо­хе, тем его изло­же­ние точ­нее. Как уже дав­но пока­за­ли егип­то­ло­ги, сочи­не­ние Герод­о­та для Егип­та Саис­ской эпо­хи явля­ет­ся един­ствен­ным источ­ни­ком, поз­во­ля­ю­щим пред­ста­вить связ­ную исто­рию стра­ны, в основ­ном под­твер­жден­ную тузем­ны­ми источ­ни­ка­ми82. То же мож­но отме­тить и для исто­рии Пер­сии. Герод­от был зна­ком с офи­ци­аль­ной доку­мен­та­ци­ей с. 496 кан­це­ля­рии пер­сид­ских царей — во вся­ком слу­чае с теми доку­мен­та­ми, кото­рые рас­про­стра­ня­лись в гре­че­ском пере­во­де.

С дру­гой сто­ро­ны, мно­гие иссле­до­ва­те­ли, стре­мив­ши­е­ся про­ник­нуть в дух и смысл это­го уди­ви­тель­но­го про­из­ве­де­ния, обра­ти­ли вни­ма­ние на боль­шое коли­че­ство неточ­но­стей и оши­бок в тру­де Герод­о­та: древ­ней­шая исто­рия Егип­та в изло­же­нии Герод­о­та содер­жит очень мало досто­вер­но­го, хотя и здесь нель­зя отри­цать цен­но­сти све­де­ний, сооб­ща­е­мых им, напри­мер, о стро­и­тель­стве пира­мид. От Герод­о­та тре­бо­ва­ли того, что он заве­до­мо дать не мог в силу объ­ек­тив­ных при­чин. Источ­ни­ки, кото­ры­ми он поль­зо­вал­ся (в основ­ном уст­ные рас­ска­зы часто слу­чай­ных людей; если он и общал­ся с еги­пет­ски­ми жре­ца­ми, то толь­ко само­го низ­ко­го ран­га, менее все­го инфор­ми­ро­ван­ны­ми), были крайне несо­вер­шен­ны­ми. При тогдаш­нем уровне источ­ни­ко­ве­де­ния и кри­ти­ки уни­вер­саль­ная энцик­ло­пе­ди­че­ско­го харак­те­ра исто­рия, создан­ная Герод­о­том, мог­ла толь­ко впи­тать наря­ду с дей­стви­тель­ны­ми фак­та­ми мно­же­ство фольк­лор­ных сюже­тов. Кро­ме того, сочи­не­ние его пред­став­ля­ло опре­де­лен­ный уже сло­жив­ший­ся жанр, более все­го доступ­ный и понят­ный тому кру­гу чита­те­лей, на кото­рый оно было рас­счи­та­но с само­го нача­ла. Под­хо­дя к Герод­о­ту с пози­ций совре­мен­ной евро­пей­ской нау­ки, при­дир­чи­вые кри­ти­ки пре­вра­ща­ли его то в ста­ра­тель­но­го, но мало раз­бор­чи­во­го ком­пи­ля­то­ра, то про­сто в недоб­ро­со­вест­но­го авто­ра, наме­рен­но вво­дя­ще­го в заблуж­де­ние чита­те­ля рас­ска­за­ми о сво­их мни­мых путе­ше­стви­ях83.

В кон­це XIX в. в евро­пей­ской нау­ке насту­пил пере­лом в отно­ше­нии к Герод­о­ту и досто­вер­но­сти его сочи­не­ния. Наи­бо­лее харак­тер­ным при­ме­ром может слу­жить рабо­та Овет­та84. В сво­ем тру­де Оветт отдал долж­ное энер­гии, про­ни­ца­тель­но­сти и доб­рой воле Герод­о­та, вос­ста­но­вив дове­рие к его про­из­ве­де­нию. Майрс под­чер­ки­ва­ет, что после при­дир­чи­вой и часто неспра­вед­ли­вой кри­ти­ки XIX в. герод­о­тов­ское опи­са­ние Егип­та полу­чи­ло высо­кую оцен­ку спе­ци­а­ли­стов85.

Срав­ни­тель­но-лите­ра­ту­ро­вед­че­ские иссле­до­ва­ния в нача­ле XX в. спо­соб­ство­ва­ли оцен­ке Герод­о­та как писа­те­ля-новел­ли­ста типа Бок­кач­чо, масте­ра худо­же­ствен­но­го рас­ска­за. Идею эту уси­лен­но раз­ви­вал Говальд86. Она была под­верг­ну­та рез­кой кри­ти­ке Полен­цом, с. 497 под­черк­нув­шим в сво­ем иссле­до­ва­нии, что Герод­от преж­де все­го исто­рик гре­ко-пер­сид­ских войн87.

Ана­лиз тек­ста и источ­ни­ков «Исто­рии», про­де­лан­ный Яко­би в его фун­да­мен­таль­ном иссле­до­ва­нии, под­вел итог кри­ти­че­ско­му отно­ше­нию к «отцу исто­рии». Яко­би дал кри­ти­че­скую оцен­ку всем тео­ри­ям, выдви­ну­тым в нау­ке для объ­яс­не­ния про­ис­хож­де­ния и зна­че­ния тру­да Герод­о­та.

Серьез­ным напад­кам под­вер­гал­ся Герод­от в каче­стве воен­но­го исто­ри­ка, но его неопыт­ность в воен­ном деле была весь­ма пре­уве­ли­че­на кри­ти­ка­ми88. Разу­ме­ет­ся, он не может ни в коей мере срав­нить­ся с Фуки­ди­дом, кото­рый был воен­ным по про­фес­сии, но нель­зя утвер­ждать, что он не знал совер­шен­но ни так­ти­ки, ни стра­те­гии. Рабо­ты Гран­ди, Кро­май­е­ра и дру­гих иссле­до­ва­те­лей, сумев­ших учесть чисто тех­ни­че­ские труд­но­сти, сто­яв­шие перед Герод­о­том как воен­ным исто­ри­ком, а так­же несо­вер­шен­ство источ­ни­ков, кото­ры­ми он поль­зо­вал­ся, вос­ста­но­ви­ли к нему дове­рие и в этом отно­ше­нии89. Осо­бен­но важен труд Хиг­нет­та, защи­тив­ше­го Герод­о­та от ряда обви­не­ний в недоб­ро­со­вест­но­сти.

Ито­ги кри­ти­ки тру­да Герод­о­та на Запа­де под­во­дит Майрс: «Два поко­ле­ния тому назад уче­ные утвер­жда­ли, исхо­дя из упу­ще­ний и оши­бок Герод­о­та, что в осно­ве его инфор­ма­ции лежат сплет­ни и слу­хи, а так­же сочи­не­ния дру­гих путе­ше­ствен­ни­ков. Его обыч­ное умол­ча­ние об источ­ни­ках, отку­да он чер­пал инфор­ма­цию, объ­яс­ня­лось как умыш­лен­ный пла­ги­ат. Было сде­ла­но заклю­че­ние на осно­ва­нии все тех же оши­бок, что он не посе­тил тех мест, кото­рые он опи­сы­ва­ет, и не видел тех объ­ек­тов, о кото­рых он упо­ми­на­ет. Это было, может быть, неиз­беж­ной ста­ди­ей кри­ти­че­ско­го изу­че­ния, не зави­сев­шей от пози­ции отдель­ных уче­ных. За этим после­до­ва­ло более тща­тель­ное изу­че­ние само­го тек­ста сочи­не­ния Герод­о­та, обсто­я­тельств его воз­ник­но­ве­ния, лич­но­сти авто­ра; как ее мож­но пред­ста­вить на осно­ва­нии его тру­да. Ито­гом было пол­ное вос­ста­нов­ле­ние доб­ро­го име­ни Герод­о­та как прав­ди­во­го и доб­ро­со­вест­но­го авто­ра и иссле­до­ва­те­ля, при­зна­ние тех труд­но­стей, кото­рые перед ним сто­я­ли. Был при­нят мето­ди­че­ски вер­ный прин­цип раз­ли­че­ния мате­ри­а­лов источ­ни­ков Герод­о­та в зави­си­мо­сти от их каче­ства — дур­ных и хоро­ших, пред­взя­тых и непред­взя­тых, иссле­до­ва­на мане­ра исполь­зо­ва­ния их авто­ром с целью выяс­не­ния осо­бен­но­стей иссле­до­ва­тель­ско­го мето­да Герод­о­та. Инфор­ма­ция, им пред­став­ля­е­мая, рас­смат­ри­ва­ет­ся теперь в каче­стве такой, какую мыс­ля­щий и наблю­да­тель­ный чело­век его эпо­хи с. 498 и вос­пи­та­ния мог по зре­лом раз­мыш­ле­нии на осно­ва­нии соб­ствен­ных наблю­де­ний и по полу­чен­ным от дру­гих све­де­ни­ям счесть прав­ди­вой. Орга­ни­за­ция все­го это­го мате­ри­а­ла, изло­же­ние и интер­пре­та­ция собы­тий боль­шо­го зна­че­ния была его соб­ствен­ной»90.

Выше уже ука­зы­ва­лось, что отно­ше­ние рус­ской исто­ри­че­ской кри­ти­ки к тру­ду Герод­о­та было все­гда бла­го­же­ла­тель­ным. Наи­бо­лее ярким при­ме­ром это­му могут слу­жить ста­тьи Ф. Г. Мищен­ко, поме­щен­ные в каче­стве при­ло­же­ний к его пере­во­ду тру­да Герод­о­та на рус­ский язык. Ста­тья «Герод­от и его место в древ­не­эл­лин­ской обра­зо­ван­но­сти» явля­ет­ся моно­гра­фи­че­ским иссле­до­ва­ни­ем, не поте­ряв­шим сво­е­го науч­но­го зна­че­ния до насто­я­ще­го вре­ме­ни. Она отли­ча­ет­ся чет­ки­ми и стро­го взве­шен­ны­ми суж­де­ни­я­ми, сво­бод­на от мало обос­но­ван­ных гипо­тез, кото­рые, к сожа­ле­нию, доволь­но часто встре­ча­ют­ся в посвя­щен­ных Герод­о­ту ста­тьях и кни­гах91. Как ука­зы­ва­ет С. Я. Лурье, в рабо­те Ф. Г. Мищен­ко мы нахо­дим «един­ствен­ный в миро­вой лите­ра­ту­ре связ­ный очерк рели­ги­оз­но-нрав­ствен­ных воз­зре­ний Герод­о­та»92. Эти же высо­кие каче­ства в пол­ной мере свой­ствен­ны и вто­рой неод­но­крат­но цити­ро­вав­шей­ся здесь ста­тье того же авто­ра «Не в меру стро­гий суд над Герод­о­том»; см. так­же ста­тью «К вопро­су об источ­ни­ках и доб­ро­со­вест­но­сти Герод­о­та» (ЖМНП, 1888, июль).

Эти тра­ди­ции были про­дол­же­ны в кни­ге С. Я. Лурье «Герод­от», ста­вив­шей сво­ей целью «пред­ста­вить воз­зре­ния чело­ве­ка, кото­ро­му мы обя­за­ны наи­бо­лее досто­вер­ным рас­ска­зом о гре­ко-пер­сид­ских вой­нах и одновре­мен­но — пер­вой кни­гой по исто­рии» (стр. 5). Заслу­гой С. Я. Лурье явля­ет­ся ори­ги­наль­ная и ост­ро­ум­ная трак­тов­ка миро­воз­зре­ния Герод­о­та, вскры­ва­ю­щая истин­ные при­чи­ны той тен­ден­ции его тру­да, кото­рую более позд­ние гре­че­ские исто­ри­ки и писа­те­ли (напри­мер, Плу­тарх) вос­при­ни­ма­ли как пре­да­тель­ство обще­гре­че­ско­го дела и нескры­ва­е­мое сочув­ствие к вар­ва­рам (μηδισμός). Хоро­шо доку­мен­ти­ро­ван­ной рабо­той явля­ет­ся кни­га А. И. Дова­ту­ра «Повест­во­ва­тель­ный и науч­ный стиль Герод­о­та», посвя­щен­ная про­бле­ме исто­ков науч­но­го сти­ля про­зы Герод­о­та и вза­и­мо­от­но­ше­нию меж­ду ним и фольк­лор­ным сти­лем в исто­рии Герод­о­та.

Зна­че­ние Герод­о­та в исто­рии миро­вой куль­ту­ры огром­но. Он при­бли­зил­ся к под­лин­но­му исто­риз­му в вос­при­я­тии собы­тий и фак­тов, пред­ста­вив чело­ве­че­скую исто­рию как раз­вер­ты­ва­ю­щий­ся во вре­ме­ни и с. 499 про­стран­стве про­цесс, в ходе кото­ро­го меня­ют­ся судь­бы людей и госу­дарств93.

Ему мы обя­за­ны тем, что собы­тия огром­но­го миро­во­го зна­че­ния, каки­ми были гре­ко-пер­сид­ские вой­ны, оста­лись навсе­гда для чело­ве­че­ства поучи­тель­ным при­ме­ром геро­из­ма наро­да, сра­жа­ю­ще­го­ся за свою сво­бо­ду и неза­ви­си­мость.

В нем не было и тени расо­во­го высо­ко­ме­рия или нетер­пи­мо­сти, что дало повод Плу­тар­ху назвать его «фило­вар­ва­ром» в упо­ми­нав­шем­ся выше трак­та­те «О зло­нра­вии Герод­о­та»94.

Не было в нем и стрем­ле­ния под­черк­нуть свое пре­вос­ход­ство над сво­и­ми пред­ше­ствен­ни­ка­ми и совре­мен­ни­ка­ми, тру­ды кото­рых он кри­ти­ку­ет в очень сдер­жан­ной и безыс­кус­ствен­ной мане­ре, искренне сме­ясь над тем, что каза­лось ему неле­пым (IV 36), или тон­ко иро­ни­зи­руя по пово­ду того, что пред­став­ля­лось ему пре­тен­ци­оз­ным или смеш­ным. Читая его труд, мы сле­дим за пер­вы­ми шага­ми еще во мно­гом наив­ной и несо­вер­шен­ной нау­ки. Перед нами сви­де­тель­ство ее дет­ства, обла­да­ю­щее, одна­ко, непо­вто­ри­мой пре­ле­стью, неувя­да­ю­щей све­же­стью и при­вле­ка­тель­но­стью бла­го­да­ря все­по­ко­ря­ю­ще­му искус­ству Герод­о­та — пыт­ли­во­го иссле­до­ва­те­ля-исто­ри­ка и увле­ка­тель­но­го рас­сказ­чи­ка-новел­ли­ста.

ПРИМЕЧАНИЯ


1Тер­мин «исто­рия» (ἱστορία) был ионий­ским по про­ис­хож­де­нию и озна­чал «иссле­до­ва­ние». Лишь позд­нее он при­об­рел зна­че­ние «исто­ри­че­ско­го иссле­до­ва­ния», «повест­во­ва­ния».

2Язы­ком ран­ней гре­че­ской про­зы ста­но­вит­ся ионий­ский диа­лект в его лите­ра­тур­ной сти­ли­зо­ван­ной фор­ме. На нем писа­ли и те, для кото­рых он не был род­ным, как напри­мер Гел­ла­ник с Лес­боса. Гали­кар­насс же, роди­на Герод­о­та, хотя и был дорий­ской коло­ни­ей, к V в. до н. э. испы­тал силь­ное ионий­ское вли­я­ние: до нас дошли над­пи­си из Гали­кар­насса на ионий­ском диа­лек­те.

3См.: E. Hoffmann. Qua ratione ἔπος μῦθος αἶνος λόγος et vocabula ab eisdem stirpibus derivata in antiquo graecorum sermone adhibita sunt. Göttingen, 1922.

4Тер­мин «лого­гра­фы» был вве­ден в широ­кий науч­ный оби­ход в сере­дине XIX в. (L. Creuzer. Die historische Kunst der Griechen in ihrer Entstehung und Fortbildung. Leipzig, 1845) и удер­жал­ся, несмот­ря на то что были выска­за­ны вес­кие сооб­ра­же­ния, заста­вив­шие тако­го круп­но­го иссле­до­ва­те­ля, как Яко­би, отка­зать­ся от него (см.: RE, s. v. Logographen).

5Эти цита­ты носят слу­чай­ный харак­тер и дале­ко не все­гда могут слу­жить осно­ва­ни­ем для суж­де­ния о плане все­го сочи­не­ния, источ­ни­ках, сти­ле и т. п. Пред­ста­вим себе, что от пре­лест­ной новел­лы Герод­о­та о Кан­дав­ле и Гиге­се (I 8), о кото­рой речь пой­дет ниже, сохра­ни­лось толь­ко ее вве­де­ние, где дана сухая и сжа­тая справ­ка о лидий­ских царях до Кан­давла. Каким моно­тон­ным и скуч­ным авто­ром пред­стал бы для нас Герод­от, если бы из все­го его сочи­не­ния сохра­ни­лось толь­ко это место!

6См.: RE, s. v. Logographen.

7Об одной такой кар­те сооб­ща­ет Герод­от (V 49). Она была выре­за­на на мед­ной дос­ке, и на ней было «изоб­ра­же­ние всей зем­ли, море все и реки все…»

8F 328 B Jacoby (F. Jacoby. Die Fragmente der griechischen Historiker. Berlin, 1923).

9F 30 Jacoby. В отрыв­ке идет речь о судь­бе потом­ков Герак­ла — Герак­ли­дах, при­быв­ших к Кеи­ку, чтобы спа­стись от пре­сле­до­ва­ний Еври­сфея.

10Сви­де­тель­ство Пам­фи­лы не вполне надеж­но, так как оно опи­ра­ет­ся, по-види­мо­му, на хро­но­ло­ги­че­ские ком­би­на­ции алек­сан­дрий­ских грам­ма­ти­ков, при­уро­чив­ших самый зна­чи­тель­ный факт био­гра­фии исто­ри­ка — уча­стие в засе­ле­нии обще­гре­че­ской коло­нии Фурии (444 г. до н. э.) — к его «акмэ», т. е. соро­ка­лет­не­му воз­рас­ту. См.: F. Jacoby. Herodotos. RE, Suppl. H. II. S. 229; W. Howa, J. Wells. A commentary on Herodotus, vol. I. Oxford, 1957. См. так­же: Ф. Мищен­ко. Герод­от и его место в древ­не­эл­лин­ской обра­зо­ван­но­сти, стр. LXIII (Герод­от. Исто­рия. М., 1888); С. Я. Лурье. Герод­от. М.—Л., 1947, стр. 10.

11F. Jacoby. Herodotos. S. 232: «Здесь в ряде экс­кур­сов он оправ­ды­ва­ет пове­де­ние афи­нян по отно­ше­нию к Эгине, объ­яс­няя изгна­ние эги­нян в 431 г. как след­ствие про­дол­жа­ю­ще­го­ся гне­ва богов. Если бы ему была извест­на их судь­ба, кото­рую афи­няне гото­ви­ли им в 424 г. (Thuc. IV, 57), он непре­мен­но упо­мя­нул бы об этом».

12Эпи­че­ская поэ­зия ока­за­ла силь­ней­шее вли­я­ние на труд Герод­о­та: не слу­чай­но ано­ним­ный кри­тик (Псев­до-Лон­гин) назы­ва­ет его «самым гоме­ри­че­ским» писа­те­лем (De sublim. 12).

13Ср. так­же IV 43, 88, 152; все эти места гово­рят о пре­крас­ном зна­нии Само­са. Бар­рон (J. P. Barron. The sixth-century Tyranny at Samos. Classical Quarterly. LVIII. 1964, p. 212) пока­зы­ва­ет в сво­ей ста­тье, что в основ­ном Герод­от опи­рал­ся на уст­ную мест­ную тра­ди­цию.

14Хотя Майрс (J. Myres. Herodotus, Father of History. Oxford, 1953, p. 5) допус­ка­ет воз­мож­ность того, что Герод­от был тор­гов­цем, он вынуж­ден при­знать, что в его тру­де нет и наме­ка на про­фес­сию авто­ра.

15По пово­ду тра­ди­ции о чте­нии Герод­о­том сво­е­го тру­да в Афи­нах см.: С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 18 слл.

16Герод­от был в Егип­те после бит­вы при Папре­ми­се (ок. 462—459 гг.), что вид­но из его опи­са­ния поля бит­вы и чере­пов, там обна­ру­жен­ных. Но он не мог при­е­хать туда во вре­мя вос­ста­ния 463—456 гг., ибо из его опи­са­ния ясно выте­ка­ет, что весь Еги­пет нахо­дил­ся в это вре­мя под вла­стью пер­сов. К 445 г. отно­сит это путе­ше­ствие Бра­ун (T. S. Brown. Herodotus speculates about Egypt. Amer. Journ. Philol. Vol. LXXXVI, 1, 1965, p. 61).

17С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 14.

18Штрас­бур­гер (H. Strasburger. Herodot und das perikleische Athen. Historia. IV, 1955, SS. 1—25) пытал­ся дока­зы­вать, буд­то Герод­от выехал в Фурии не пото­му, что был бли­зок к пар­тии Перик­ла, а для осу­ществ­ле­ния сво­их панэл­лин­ских иде­а­лов, но идея эта не встре­ти­ла под­держ­ки. См.: F. Harvey. The political sympathies of Herodotus. Historia, XV, 1966, p. 254 sqq.

19Имен­но это име­ет в виду Стра­бон (XIV, 2, 16), когда гово­рит о том, что Герод­о­та про­зва­ли фурий­цем, а вовсе не руко­пис­ную тра­ди­цию, как оши­боч­но пола­га­ет Яко­би (Herodotos, S. 205).

20Мей­ер (E. Meyer. Forschungen zur alten Geschichte. Herodots Geschichtswerk, II, Halle, 1899, SS. 197, 222) пред­по­ла­гал, что Герод­от поки­нул Фурии после того, как там побе­ди­ла пар­тия, враж­деб­ная Афи­нам. См. так же: C. Hignett. Xerxes’ Invasion of Greece. Oxford, 1963, p. 26.

21J. Myres, op. cit., p. 16. Хигнет (ук. соч., стр. 26) счи­та­ет более веро­ят­ным, что Герод­от умер в Фури­ях.

22Хро­ни­ка Афи­ны Лин­дос­ской пред­став­ля­ет собой эпи­гра­фи­че­ский памят­ник 99 г. до н. э., откры­тый дат­ча­на­ми в г. Лин­де на Родо­се. Она была впер­вые изда­на Блин­кен­бер­гом (Ch. Blinkenberg. La chronique du temple Lindien. Oversigt over det kgl. danske videnskabernes selskabs forhandlinger, 1912, № 5—6, p. 318 sqq.).

23Хотя Стра­бон (XVI, 2, 16), Пав­са­ний (IV, 7, 4) и соста­ви­тель Лин­дос­ской хро­ни­ки назы­ва­ют Герод­о­та фурий­цем, отсю­да еще никак не сле­ду­ет, что так име­но­вал себя сам Герод­от. Вряд ли мож­но пред­по­ла­гать, что Герод­от нашел для себя в Фури­ях, где вско­ре после осно­ва­ния нача­лась оже­сто­чен­ная борь­ба и вли­я­ние Афин упа­ло, свою вто­рую роди­ну. Может быть, его отно­ше­ние к этой коло­нии про­яви­лось в том, что он нигде о ней не упо­мя­нул, хотя, как мы виде­ли выше, обна­ру­жи­ва­ет хоро­шее зна­ком­ство с мест­но­стью, где она была осно­ва­на.

Во вре­ме­на Герод­о­та жите­ли коло­ний очень часто про­дол­жа­ли назы­вать себя граж­да­на­ми того горо­да, отку­да они про­ис­хо­ди­ли. Так, жите­ли Оль­вии еще в V в. до н. э., мно­го лет спу­стя после осно­ва­ния этой коло­нии, упор­но счи­та­ли себя миле­тя­на­ми, как сооб­ща­ет Герод­от (IV 78). Дио­ни­сий Гали­кар­насский, глу­бо­ко изу­чав­ший тру­ды исто­ри­ков про­шло­го, назы­ва­ет Герод­о­та гали­кар­насс­цем (Thuc. 5). Легран (Ph. Legrand. Hérodote. Paris, 1932, p. 13; REA, XXXVI, 1934, p. 407), Поленц (M. Pohlenz. Herodot der erste Geschichtsschreiber des Abendlandes. Berlin—Leipzig, 1937, S. 44) и С. Я. Лурье (ук. соч., стр. 26) скло­ня­ют­ся в поль­зу чте­ния Ἡροδότου Θουρίου, сле­дуя Яко­би (Herodotos, S. 205). Напро­тив, Майрс (ук. соч., стр. 3) при­дер­жи­ва­ет­ся тра­ди­ци­он­но­го чте­ния руко­пи­сей.

24В пони­ма­нии это­го места име­ют­ся извест­ные труд­но­сти. Сло­во ἔργα, кото­рое пере­ве­де­но здесь как «дея­ния», неко­то­рые пони­ма­ют как «соору­же­ния». Так, С. Я. Лурье (ук. соч., стр. 124) допус­ка­ет воз­мож­ность обо­их тол­ко­ва­ний. Поленц (ук. соч., стр. 3) реши­тель­но отвер­га­ет воз­мож­ность вто­ро­го из ука­зан­ных пере­во­дов: «Неудач­ная идея Диль­са, интер­пре­ти­ро­вав­ше­го тер­мин ἔργα как «соору­же­ния», более не нуж­да­ет­ся в опро­вер­же­нии… Для гре­ка Дио­ни­сия Гали­кар­насско­го было само собой разу­ме­ю­щим­ся тол­ко­ва­ние ἔργα Герод­о­та как πράξεις (Ad Pomp. 3, 3; Thuc. 5)». Сло­во ἔργον в зна­че­нии «подвиг, дея­ние» мож­но обна­ру­жить в ряде кон­тек­стов (ср., напри­мер: Xen. Cyrop. I, 1, 5; I, 4, 25). Лите­ра­ту­ру вопро­са см.: А. И. Дова­тур. Повест­во­ва­тель­ный и науч­ный стиль Герод­о­та. Л., 1957, стр. 185, прим. 2.

25J. Myres, op. cit., p. 66.

26K. Marot. Die Anfänge der griechischen Literatur. Budapest, 1960, S. 323.

27Для древ­но­сти Герод­от был преж­де все­го исто­ри­ком гре­ко-пер­сид­ских войн, как вид­но из сочи­не­ния Луки­а­на (Herod. 2). См. так­же: А. И. Дова­тур, ук. соч., стр. 65.

28F. Jacoby. Herodotos, S. 281. Яко­би, сле­дуя в основ­ном иде­ям Бау­э­ра (A. Bauer. Die Entstehung des herodotischen Geschichtswerks. Wien, 1878), пред­по­ло­жил, что вна­ча­ле целью Герод­о­та было созда­ние «Обо­зре­ния зем­ли», подоб­но­го сочи­не­нию Гека­тея, и лишь позд­нее он при­шел к идее напи­сать исто­рию гре­ко-пер­сид­ских войн. Имел ли Герод­от в виду эту цель с само­го нача­ла рабо­ты — этот совер­шен­но нераз­ре­ши­мый вопрос ста­вит так­же Де Санк­тис (G. De Sanctis. La composizione della storia di Erodoto. Rivista di filologia, 4, 1926, p. 290). По мне­нию Де Санк­ти­са, лого­сы Герод­о­та созда­ва­лись не как неза­ви­си­мые сочи­не­ния, но как части орга­ни­че­ски еди­но­го тру­да, посвя­щен­но­го исто­рии Пер­сии. Про­тив мне­ния Яко­би, что Герод­от начи­нал свою дея­тель­ность как гео­граф и этно­граф, воз­ра­жа­ет Хигнет (ук. соч., стр. 27).

29Внут­рен­нее един­ство, при­су­щее, напри­мер, еги­пет­ско­му лого­су, отме­ча­ет Фогт (J. Vogt. Herodot in Ägypten. Genethliakon W. Schmid. Tübing. Beiträge z. Altertumswissenschaft. H. V, 1929, S. 130) и Де Санк­тис (ук. соч., стр. 290), под­чер­ки­ва­ю­щий «орга­нич­ность» и «арти­сти­че­ское един­ство» это­го логоса.

30Деле­ние на девять книг, назван­ных име­на­ми Муз, при­над­ле­жит алек­сан­дрий­ским грам­ма­ти­кам.

31W. Aly. Volksmärchen, Sage und Novelle bei Herodot und seinen Zeitgenossen. Göttingen, 1921, S. 58.

32A. Hauvette. Hérodote historien des guerres médiques. Paris, 1894, p. 47.

33J. Myres, op. cit., p. 60.

34Стиль «милет­ско­го рас­ска­за» ока­зы­вал вли­я­ние на антич­ную про­зу до самых позд­них вре­мен. «Вот я спле­ту на милет­ский манер раз­ные бас­ни…» — начи­на­ет свои «Мета­мор­фо­зы» Апу­лей.

35О богат­ствах Гиге­са вспо­ми­на­ет Архи­лох: Οὔ μοι τὰ Γύγεω τοῦ πολυχρύσου μέλει (Что мне забо­ты до богат­ства Гиге­са).

36Та же иро­ния скво­зит в исто­рии пер­са Ота­на (V 25): «Отец Ота­на Сисамн был цар­ским судьей. Царь Кам­бис за то, что Сисамн, решая судеб­ные дела, брал взят­ки, каз­нил его, повелев при этом содрать с него кожу, наре­зать из нее рем­ней и обтя­нуть ими тот самый трон, сидя на кото­ром Сисамн вер­шил суд. Затем Кам­бис назна­чил судьей вме­сто Сисам­на, с кото­ро­го он содрал кожу, сына Сисам­на, посо­ве­то­вав ему пом­нить, на каком троне он будет сидеть, когда будет вер­шить суд. Вот этот-то Отан, поса­жен­ный на такой-то трон, стал тогда пре­ем­ни­ком Мега­ба­за…». По пово­ду иро­нии у Герод­о­та см.: A. Piatkowski. Le sourire ironique d’ Hérodote. Studi clasice, X, 1968, p. 51 sqq.

37Дра­ма­ти­че­ско­му харак­те­ру этой новел­лы Герод­о­та посвя­тил свою ста­тью Шталь (H. P. Stahl. Herodots Gyges-Tragodie. Hermes, XLVI, 1968, S. 385 ff.). Как пола­га­ет Уотерс (K. H. Waters. The Purpose of dramatisation in Herodotus. Historia, XV, 1966, p. 157 sqq.), ука­зан­ная осо­бен­ность сти­ля Герод­о­та обу­слов­ле­на тем, что он адре­со­вал­ся к пуб­ли­ке, при­учен­ной сле­дить за раз­ви­ти­ем дра­ма­ти­че­ско­го сюже­та на сцене.

38С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 136.

39Про­бле­ме «уди­ви­тель­но­го» у Герод­о­та посвя­тил свою рабо­ту Барт (H. Barth. Zur Bewertung und Auswahl des Stoffes durch Herodot. Klio, 50, 1968, S. 93).

40Яко­би (Herodotos, S. 355) счи­та­ет эти сло­ва клю­чом ко все­му про­из­ве­де­нию Герод­о­та. См. так­же: K. Wüst. Politisches Denken bei Herodot. Würzburg, 1935, S. 39.

41W. K. Pritchett. Marathon. Univ. of Calif. public., in class. archaeology, vol. 4, Berkeley a. Los Angeles, 1960, p. 143. См.: A. Gomme. Herodotus and Marathon. More Essays in Greek History and Literature. Oxford, 1962.

42Н. Ф. Дера­та­ни. Эсхил и гре­ко-пер­сид­ская вой­на. ВДИ, 1946, № 1, стр. 18 слл.

43С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 17.

44Хой­бек (A. Heubeck. Das Nationalbewusstsein des Herodot. Neustadt, 1936, S. 43) под­чер­ки­ва­ет, что Герод­от, повест­вуя в слег­ка иро­ни­че­ском тоне о нере­ши­тель­но­сти и без­от­вет­ствен­но­сти спар­тан­цев, одновре­мен­но вся­че­ски ста­ра­ет­ся изви­нить арги­вян.

45См.: Ch. W. Fornara. The cult of Harmodius and Aristogeiton. Philologus, 114, 1970, p. 156: «Поэто­му нет сомне­ния, что мне­ние Герод­о­та, буд­то Алк­мео­ни­ды были истин­ны­ми осво­бо­ди­те­ля­ми Афин… име­ет в сво­ей осно­ве инфор­ма­цию, предо­став­лен­ную ему заин­те­ре­со­ван­ной сто­ро­ной…»

46По пово­ду источ­ни­ков Герод­о­та в этом месте его тру­да см.: А. И. Дова­тур. Повест­во­ва­тель­ный и науч­ный стиль Герод­о­та, стр. 195, прим. 37.

47F. Jacoby. Herodotos, S. 394.

48В древ­но­сти неко­то­рые авто­ры пыта­лись даже обви­нить Герод­о­та в пла­ги­а­те, утвер­ждая, что он дослов­но спи­сы­вал с Гека­тея (Porph. apud Euseb. Praep. Evang. X, 3, p. 466 B), но, как заме­ча­ет Легран (Ph. Legrand. Hérodote, t. I. Paris, 1932, p. 157), Герод­от был про­сто начи­тан­ным чело­ве­ком.

49С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 116.

50А. И. Дова­тур, ук. соч., стр. 98.

51J. Myres, op. cit., p. 159; C. Hignett, op. cit., p. 32.

52См.: В. В. Стру­ве. Герод­от и поли­ти­че­ские тече­ния в Пер­сии эпо­хи Дария I. ВДИ, 1948, № 3, стр. 13. В этом был уве­рен такой круп­ный зна­ток исто­рии Древ­не­го Восто­ка, каким был Б. А. Тура­ев, писав­ший по это­му пово­ду: «Зопир, посе­лив­шись в Афи­нах, делил­ся с Герод­о­том све­де­ни­я­ми из пре­да­ний сво­е­го рода, при­над­ле­жав­ше­го к чис­лу наи­бо­лее знат­ных и близ­ких ко дво­ру…» (Исто­рия Древ­не­го Восто­ка. т. II. М.—Л., 1935, стр. 127).

53М. А. Дан­да­ма­ев. Иран при пер­вых Ахе­ме­ни­дах. М., 1963, стр. 140.

54Там же, стр. 145. Герод­от ино­гда доволь­но точ­но пере­да­ет име­на пер­сид­ских вель­мож, помо­гав­ших Дарию рас­пра­вить­ся с магом Гау­ма­той (см.: В. В. Стру­ве, ук. соч., стр. 13).

55В. В. Стру­ве (ук. соч., стр. 13) со ссыл­кой на Гер­ц­фель­да (E. Herzfeld. Altpersische Inschriften. Berlin, 1938).

56См.: F. Jacoby. Herodotos, S. 404; А. И. Дова­тур, ук. соч., стр. 186, прим. 3.

57См.: А. И. Дова­тур, ук. соч., стр. 186—187, прим. 4.

58C. Hignett, op. cit., p. 30.

59F. Jacoby. Herodotos, S. 402: «В боль­шин­стве слу­ча­ев у нас нет ника­ких осно­ва­ний сомне­вать­ся в том, что Герод­от дей­стви­тель­но опра­ши­вал пред­ста­ви­те­лей каж­до­го наро­да…»

60F. Jacoby. Herodotos, S. 478.

61Как отме­ча­ет Яко­би (Herodotos, S. 473), Герод­от нико­гда не изме­ня­ет тра­ди­ции по сво­е­му усмот­ре­нию.

62G. Sarton. A History of Science. Cambridge, 1960, p. 312.

63Б. Н. Гра­ков. Ски­фы. М., 1971, стр. 33. Автор под­чер­ки­ва­ет, что герод­о­тов­ский рас­сказ, осо­бен­но в этно­гра­фи­че­ской части, посто­ян­но под­твер­жда­ет­ся архео­ло­ги­че­ски­ми дан­ны­ми (стр. 18).

64А. П. Смир­нов. Ски­фы. М., 1966, стр. 49.

65К. Э. Гри­не­вич. О досто­вер­но­сти све­де­ний Герод­о­та об Оль­вии. ВДИ, 1964, № 1, стр. 105 слл.

66C. Hignett, op. cit., p. 33: «Его послед­ние три кни­ги, опи­сы­ва­ю­щие наше­ствие Ксерк­са и его пора­же­ние, явля­ют­ся наи­бо­лее удач­ны­ми с исто­ри­че­ской точ­ки зре­ния, и все после­ду­ю­щие рас­ска­зы осно­вы­ва­лись толь­ко на них».

67Там же, стр. 38.

68Ф. Мищен­ко. Герод­от и его место в древ­не­эл­лин­ской обра­зо­ван­но­сти, стр. CXXV.

69См.: С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 44.

70F. Jacoby. Herodotos, S. 482.

71«Делос, как сооб­ща­ли жите­ли это­го ост­ро­ва, постиг­ло зем­ле­тря­се­ние… Я пола­гаю, что боже­ство яви­ло людям это чудо как зна­ме­ние гря­ду­щих бед» (VI 98).

72С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 41.

73J. M. Linforth. Greek gods and foreign gods in Herodotus. Univ. of Calif. public., in class. philology, 9, 1, 1926, p. 13.

74Ф. Мищен­ко. Герод­от и его место в древ­не­эл­лин­ской обра­зо­ван­но­сти, стр. CIII.

75А. И. Дова­тур, ук. соч., стр. 113.

76G. Sarton, op. cit., pp. 303—314.

77Ф. Мищен­ко. Не в меру стро­гий суд над Герод­о­том, стр. LIX (Герод­от. Исто­рия. Т. II, М., 1888).

78G. Sarton, op. cit., p. 311.

79«Опи­са­ния Герод­о­та, про­ве­рен­ные этно­гра­фа­ми и архео­ло­га­ми, ока­за­лись под­твер­жден­ны­ми во всех дета­лях», — пишет Сар­тон (указ. соч., стр. 312). Сар­тон силь­но пре­уве­ли­чи­ва­ет заслу­ги Герод­о­та, допу­стив­ше­го ряд неточ­но­стей. Но, как спра­вед­ли­во под­чер­ки­ва­ет Ф. Мищен­ко (Герод­от и его место в древ­не­эл­лин­ской обра­зо­ван­но­сти, стр. CXXVIII), при­чи­ной этих неточ­но­стей было несо­вер­шен­ство тогдаш­них мето­дов иссле­до­ва­ния, не гово­ря уже о чрез­мер­ной довер­чи­во­сти «отца исто­рии». В дру­гой сво­ей ста­тье (Не в меру стро­гий суд над Герод­о­том, стр. XLVI) Мищен­ко пока­зы­ва­ет, как мно­гие обы­чаи ски­фов, как напри­мер дое­ние кобы­лиц при помо­щи костя­ных тру­бок (IV 2), покло­не­ние мечу, под­твер­жда­ют­ся соот­вет­ству­ю­щи­ми обы­ча­я­ми и куль­та­ми кал­мы­ков, ала­нов, ква­дов и т. п.

80«Мож­но не назы­вать его отцом исто­рии, но уже без вся­ко­го сомне­ния он явля­ет­ся отцом этно­гра­фии», — заме­ча­ет Сар­тон (ук. соч., стр. 312).

81Пере­вод см. у С. Я. Лурье (ук. соч., при­ло­же­ние 1, стр. 161 слл.).

82Это после­до­ва­тель­но пока­зы­ва­ет Шпи­гель­берг (W. Spiegelberg. Die Glaubwürdigkeit von Herodots Bericht über Ägypten. Berlin, 1926).

83Ф. Мищен­ко в ста­тье «Не в меру стро­гий суд над Герод­о­том» одним из пер­вых в евро­пей­ской нау­ке высту­пил про­тив недо­оцен­ки тру­да «отца исто­рии», под­верг­нув кри­ти­че­ско­му раз­бо­ру рабо­ту Сэй­са (Sayce. Herodotus I—III. The ancient empires of the East. London, 1883), совер­шен­но неза­слу­жен­но обви­нив­ше­го Герод­о­та в созна­тель­ном обмане сво­их чита­те­лей рас­ска­за­ми о путе­ше­стви­ях, кото­рых не совер­шал, и фак­тах, кото­рые не мог­ли иметь места.

84A. Hauvette. Hérodote historien des guerres médiques. Paris, 1894.

85К рабо­там Виде­ма­на, Яко­би и Шпи­гель­бер­га, на кото­рые ссы­ла­ет­ся Майрс (ук. соч., стр. 152), сле­ду­ет доба­вить иссле­до­ва­ние Эрте­ля (F. Oertel. Herodots ägyptischer Logos und die Glaubwürdigkeit Herodots. Bonn, 1970).

86E. Howald. Ionische Geschichtsschreibung. Hermes, 58, 1923, S. 113 ff.

87M. Pohlenz, op. cit., p. 1 sqq.

88J. Myres, op. cit., p. 25; C. Hignett, op. cit., p. 37.

89G. B. Grundy. The Great Persian War. London, 1901; J. Kromayer. Antike Schlachtfelder. Leipzig, 1924—1931. См. так­же: A. Ferrill. Herodotus and the strategy and tactics of the invasion of Xerxes. Amer. histor. rev., LXXII, 1966, p. 102. Автор пока­зы­ва­ет, что Герод­от обна­ру­жи­ва­ет гораз­до боль­ше зна­ния воен­ной так­ти­ки и стра­те­гии, чем обыч­но пола­га­ют.

90J. Myres, op. cit., p. 31.

91Даже Майрс, кни­га кото­ро­го в основ­ном напи­са­на доволь­но сдер­жан­но и осно­ва­на на боль­шом фак­ти­че­ском мате­ри­а­ле, начи­на­ет свое изло­же­ние с опи­са­ния того, как пяти­лет­ний Герод­от вме­сте со сво­ей мате­рью встре­чал флот пра­ви­тель­ни­цы Гали­кар­насса Арте­ми­сии, воз­вра­щав­шей­ся после сра­же­ния при Сала­мине, и задал мате­ри вопрос, на кото­рый не мог полу­чить отве­та всю жизнь: «За что они сра­жа­лись?»

92С. Я. Лурье, ук. соч., стр. 41, прим. 2.

93«Я … буду про­дол­жать мое повест­во­ва­ние, оди­на­ко­во обо­зре­вая боль­шие и малые горо­да людей. Ведь те, кто были вели­ки­ми в древ­но­сти, в боль­шин­стве ста­ли незна­чи­тель­ны­ми ныне и, напро­тив, те, кото­рые при мне ста­ли боль­ши­ми, преж­де были малы­ми» (I 5).

94Все наро­ды заме­ча­тель­ны в каком-нибудь отно­ше­нии, все свя­за­ны меж­ду собой общи­ми судь­ба­ми и инте­ре­са­ми, все гре­ки и вооб­ще все люди явля­ют­ся созда­те­ля­ми еди­ной чело­ве­че­ской куль­ту­ры — таков явный и скры­тый смысл мно­гих экс­кур­сов Герод­о­та. Совер­шая наси­лие над под­лин­ным смыс­лом тру­да Герод­о­та, Хелль­ман (Fr. Hellmann. Herodot. Das neue Bild der Antike, hrsg. v. H. Berve. 1942, S. 248) счи­тал его «вели­ко­леп­ным про­ти­во­по­став­ле­ни­ем гре­че­ско­го и вар­вар­ско­го нача­ла».

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА
 
1264888883 1263488756 1262418541 1293243345 1293446283 1293526177

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.