В мире античных свитков

с.171

Гла­ва X

Кни­га в Древ­нем Риме

Кни­га при­шла в Рим оттуда же, откуда при­шла и пись­мен­ность — из Гре­ции. На пер­вых порах у рим­лян были в ходу гре­че­ские кни­ги, читав­ши­е­ся немно­ги­ми обра­зо­ван­ны­ми людь­ми. Своя лите­ра­ту­ра едва толь­ко зарож­да­лась. Тит Ливий, под­во­дя итог собы­ти­ям исто­рии Рима до галль­ско­го наше­ст­вия (нач. IV в. до н. э.), повто­ря­ет ту же мысль, что и в нача­ле пер­вой кни­ги сво­его труда — собы­тия эти за дав­но­стью лет крайне труд­но вос­ста­но­вить, да и пись­мен­ные источ­ни­ки совер­шен­но недо­ста­точ­ны: «Ред­кой и ничтож­ной была пись­мен­ность в те вре­ме­на» (VI, 1, 2). Когда рим­ская рес­пуб­ли­ка уже кло­ни­лась к упад­ку, Гай Марий, высту­пая с обви­не­ни­я­ми про­тив опти­ма­тов, упре­кал их в том, что они обыч­но про­во­дят моло­дость в изне­жи­ваю­щих и раз­вра­щаю­щих удо­воль­ст­ви­ях; а ста­но­вясь кон­су­ла­ми и пол­ко­во­д­ца­ми, они сра­зу же обра­ща­ют­ся к гре­че­ским кни­гам, чтобы из них научить­ся воен­но­му искус­ству… (Sall., De b. Iug., 85, 12).

Тес­ную зави­си­мость рим­ской лите­ра­ту­ры от гре­че­ской при­зна­ва­ли такие вид­ные дея­те­ли рим­ской куль­ту­ры, как Цице­рон и Гора­ций. Рим­ский писа­тель Стра­бон, сочи­не­ние кото­ро­го напи­са­но на гре­че­ском язы­ке (автор его был по про­ис­хож­де­нию гре­ком из Ама­сии), писал: «Хотя рим­ские писа­те­ли под­ра­жа­ют гре­че­ским, они не захо­дят в сво­ем под­ра­жа­нии слиш­ком дале­ко. Ведь все, что им нуж­но, они про­сто берут из гре­че­ских источ­ни­ков, тогда как сами по себе они обна­ру­жи­ва­ют мало люб­ви к нау­ке. Поэто­му вся­кий раз, когда у гре­ков ока­зы­ва­ют­ся про­бе­лы, допол­не­ния со сто­ро­ны рим­лян незна­чи­тель­ны…» (III, p. 166).

с.172 Древ­ние пре­да­ния о про­шлом Рима и зако­ны, кото­ры­ми руко­вод­ст­во­ва­лись граж­дане общи­ны, пере­да­ва­лись из уст в уста. Харак­тер­но, что древ­ней­ший памят­ник латин­ской сло­вес­но­сти, на кото­ром осно­вы­ва­лась позд­нее латин­ская грам­ма­ти­ка (как гре­че­ская — на Гоме­ре) — зако­ны XII таб­лиц — имел осо­бо лако­нич­ные фор­му­ли­ров­ки, рас­счи­тан­ные на то, чтобы их запо­ми­на­ли наизусть. Эти зако­ны были одним из глав­ных пред­ме­тов пре­по­да­ва­ния в рим­ской шко­ле, и поко­ле­ния рим­ских детей заучи­ва­ли их под руко­вод­ст­вом учи­те­лей.

Лишь после того, как гре­че­ские горо­да юга Ита­лии попа­ли под власть Рима, стал осо­бен­но бур­но раз­ви­вать­ся про­цесс элли­ни­за­ции рим­ско­го обще­ства, суще­ство кото­ро­го в клас­си­че­ской фор­му­ле выра­зил Гора­ций: «Пле­нен­ная Гре­ция пле­ни­ла в свой черед дико­го победи­те­ля и внес­ла искус­ства в дере­вен­ский Лаци­ум». Пер­вые дея­те­ли моло­дой рим­ской куль­ту­ры ничуть не счи­та­ли для себя зазор­ным назы­вать свою нацио­наль­ную сло­вес­ность «вар­вар­ской», и Плавт, пере­де­лы­вая для рим­ской сце­ны пье­сы Новой Атти­че­ской комедии, ино­гда ука­зы­вал в про­ло­ге «Mac­cius vor­tit bar­ba­re», Мак­ций пере­вел на вар­вар­ский язык («Комедия об ослах»).

В нача­ле исто­рии рим­ской лите­ра­ту­ры сто­ит имя гре­ка Анд­ро­ни­ка, плен­но­го тарен­тин­ско­го раба, отпу­щен­но­го затем на сво­бо­ду рим­ским сена­то­ром Ливи­ем Сали­на­то­ром, детей кото­ро­го он обу­чал. Как воль­ноот­пу­щен­ник, он полу­чил имя Ливия Анд­ро­ни­ка. Одним из пер­вых он взял­ся за пре­по­да­ва­ние, поми­мо гре­че­ско­го, и латин­ско­го язы­ка; но для этой цели был необ­хо­дим автор, по тек­сту кото­ро­го мож­но было бы это пре­по­да­ва­ние вести. Тако­го авто­ра не было, и Ливий Анд­ро­ник сам пере­вел «Одис­сею» на латин­ский язык неук­лю­жим «сатур­но­вым» сти­хом. При­су­щий рим­ской шко­ле дух кон­сер­ва­тиз­ма про­явил­ся в том, что по это­му не очень глад­ко­му пере­во­ду рим­ские дети про­дол­жа­ли учить­ся род­но­му язы­ку еще во вре­ме­на Гора­ция. Поэт хоро­шо пом­нил сти­хи Анд­ро­ни­ка, «запи­сан­ные под дик­тов­ку драч­ли­во­го Орби­лия», его школь­но­го учи­те­ля (Посла­ния, II, 1, 71). Нет сомне­ния, что эта пере­веден­ная Анд­ро­ни­ком «Одис­сея» обра­ща­лась в виде папи­рус­но­го свит­ка.

Ливий Анд­ро­ник был одно­вре­мен­но и пер­вым рим­ским дра­ма­тур­гом, поста­вив­шим пье­су в кон­суль­ство Г. Клав­дия и М. Туди­та­на (240 г. до н. э.). Через пять лет на рим­ской сцене высту­пил со сво­ей комеди­ей уже рим­ля­нин по рож­де­нию, поэт Гней Невий (ок. 270—200 гг. до н. э.). Невий не был про­стым пере­вод­чи­ком, и сре­ди его про­из­веде­ний мы нахо­дим дра­мы на с.173 сюже­ты рим­ской исто­рии, так назы­вае­мые «пре­тек­сты» (напри­мер, «Вос­пи­та­ние Рому­ла»). Ему при­над­ле­жит так­же поэ­ма «Пуни­че­ская вой­на», напи­сан­ная сатур­но­вым сти­хом — обо­зна­чив­шая собой нача­ло рим­ской эпи­че­ской поэ­зии. Соглас­но сооб­ще­нию Све­то­ния (De gramm., 2), эта поэ­ма Невия состав­ля­ла целый сви­ток; позд­нее грам­ма­тик Гай Окта­вий Лам­па­ди­он разде­лил эту поэ­му на семь книг¹. По-види­мо­му, во вре­ме­на Невия рим­ская книж­ная тех­ни­ка была еще весь­ма при­ми­тив­ной.

Рис. 23. Баре­льеф рим­ской эпо­хи. Трир, Город­ской музей.

Твор­че­ство Невия отве­ча­ло соци­аль­ным запро­сам сво­его вре­ме­ни. Обра­зо­ван­ность и ее непре­мен­ный спут­ник, кни­га, ста­ли проч­но вхо­дить в быт рим­ско­го обще­ства. Но рим­ское пра­ви­тель­ство отно­си­лось к кни­гам еще доволь­но рав­но­душ­но, о чем свиде­тель­ст­ву­ет сле­дую­щий факт: когда в кон­це II Пуни­че­ской вой­ны в руки рим­лян попа­ло боль­шое коли­че­ство кар­фа­ген­ских книг, сенат рас­по­рядил­ся пере­дать их мел­ким царь­кам Север­ной Афри­ки (Plin., N. H., XVIII, 22).

С Плав­том мы дости­га­ем вер­ши­ны рим­ской дра­ма­ти­че­ской поэ­зии (хотя Гора­ций судил о нем доволь­но суро­во — Посла­ния, II, 1, 168). В пер­вом веке до н. э. Титу Мак­цию Плав­ту при­пи­сы­ва­ли более 130 комедий, из кото­рых древ­ние кри­ти­ки ото­бра­ли в каче­стве под­лин­ных толь­ко 21². Но само мно­же­ство обра­щав­ших­ся в пуб­ли­ке пьес может слу­жить кос­вен­ным с.174 свиде­тель­ст­вом о рас­ту­щем коли­че­стве книг в Риме это­го вре­ме­ни. Уже во II веке до н. э. там созда­ют­ся боль­шие биб­лио­те­ки. Зна­ме­ни­тый пол­ко­во­дец Павел Эми­лий раз­ре­шил сво­им сыно­вьям, кото­рые были боль­ши­ми люби­те­ля­ми кни­ги, забрать всю выве­зен­ную им в 167 г. до н. э. биб­лио­те­ку македон­ско­го царя Пер­сея (как сооб­ща­ет Плу­тарх в био­гра­фии Пав­ла Эми­лия).

Зна­чи­тель­ные книж­ные богат­ства были захва­че­ны Лукул­лом во вре­мя послед­ней вой­ны с Мит­ри­да­том. Огром­ная добы­ча доста­лась Лукул­лу в Ами­се в 71 году до н. э. Город этот назы­ва­ли Афи­на­ми Пон­та. Сре­ди захва­чен­ных тро­фе­ев ока­за­лось мно­же­ство книг, и из них соста­ви­лись зна­ме­ни­тые биб­лио­те­ки Лукул­ла, о кото­рых рас­ска­зы­ва­ет Плу­тарх в его био­гра­фии: «Он собрал мно­же­ство книг, кра­си­во напи­сан­ных, и еще боль­ше сла­вы, чем при­об­ре­те­ние их, доста­ви­ло ему их исполь­зо­ва­ние. Биб­лио­те­ки его были откры­ты для всех желаю­щих, и их пор­ти­ки и залы для заня­тий мог­ли бес­пре­пят­ст­вен­но посе­щать­ся все­ми элли­на­ми…» (Био­гра­фия Лукул­ла, 42). Лукулл толь­ко повто­рил то, что сде­лал в свое вре­мя Сул­ла, вывез­ший из Афин биб­лио­те­ку Апел­ли­ко­на. Цице­рон (De fin., III, 7) рас­ска­зы­ва­ет о том, как он отпра­вил­ся в заго­род­ную вил­лу млад­ше­го Лукул­ла, чтобы взять там неко­то­рые кни­ги. Там он встре­тил Като­на уже погру­зив­шим­ся в свои заня­тия. Мы можем пред­ста­вить себе, как выгляде­ла эта биб­лио­те­ка: бога­тое собра­ние книг поме­ща­лось в про­стор­ном зале, устав­лен­ном шка­фа­ми с гнезда­ми для свит­ков. Зал был укра­шен ста­ту­я­ми гре­че­ской работы, изо­бра­жав­ши­ми зна­ме­ни­тых писа­те­лей и поэтов, вдоль стен сто­я­ли удоб­ные крес­ла, в кото­рых сиде­ли читаю­щие. Те, кото­рые хоте­ли облег­чить себе озна­ком­ле­ние с инте­ре­со­вав­шим их про­из­веде­ни­ем, поль­зо­ва­лись услу­га­ми раба-ана­гно­ста («чте­ца»).

Неволь­но при­вле­ка­ет вни­ма­ние тот факт, что биб­лио­те­ка Лукул­ла рас­по­ло­же­на в заго­род­ной вил­ле. Рим­ляне пита­ли осо­бую любовь к при­ро­де, и каж­дый ста­рал­ся создать в сво­ем доме живой уго­лок с рас­те­ни­я­ми и фон­та­ном жур­ча­щей воды. Заня­тие нау­ка­ми на лоне при­ро­ды достав­ля­ло изыс­кан­ное наслаж­де­ние пред­ста­ви­те­лям рим­ской интел­ли­ген­ции, сре­ди кото­рой увле­че­ние сель­ским хозяй­ст­вом было чем-то бо́льшим, чем про­сто мода. От это­го не был сво­бо­ден даже Цице­рон, горо­жа­нин по само­му сво­е­му духу, и его сын М. Тул­лий Цице­рон Млад­ший. Послед­ний в пись­ме к Тиро­ну (Ad. Fam., XVI, 21, 7), поздрав­ляя его с покуп­кой име­ния, с вос­тор­гом пишет: «Ты вла­де­лец вил­лы! Тебе сле­ду­ет отка­зать­ся от город­ской с.175 утон­чен­но­сти, ты стал рим­ским посе­ля­ни­ном! Как живо я пред­став­ляю себе при­ят­ней­шие заня­тия, кото­рым ты посвя­ща­ешь свое вре­мя! Мне кажет­ся, я вижу тебя поку­паю­щим при­над­леж­но­сти и орудия сель­ско­го хозяй­ства, бесе­дую­щим с упра­ви­те­лем име­ния, соби­раю­щим семе­на ово­щей и пло­дов на полу после обеда…».

Рис. 24. Чита­тель у книж­но­го шка­фа с пюпит­ром. Баре­льеф на сар­ко­фа­ге рим­ской эпо­хи.

Имен­но эта чер­та рим­ско­го быта поз­во­ля­ет нам понять, поче­му уни­каль­ная биб­лио­те­ка древ­но­сти, откры­тая во вре­мя рас­ко­пок засы­пан­но­го вул­ка­ни­че­ским пеп­лом Гер­ку­ла­ну­ма и состо­яв­шая из боль­шо­го чис­ла папи­рус­ных свит­ков, была обна­ру­же­на в заго­род­ной вил­ле рим­ско­го ари­сто­кра­ти­че­ско­го семей­ства Пизо­нов, рас­по­ло­жен­ной за город­ской сте­ной это­го уют­но­го ита­лий­ско­го город­ка.

Каков был под­бор книг, обыч­ный для част­ных биб­лио­тек Древ­не­го Рима?

с.176

Рис. 25. Паку­вий Про­кул с женой. В руках у Паку­вия сви­ток папи­ру­са, у жены — вос­ко­вые таб­лич­ки. Фрес­ка из Пом­пей, I век нашей эры.

На этот вопрос отве­тить доволь­но труд­но, так как кни­ги упо­мя­ну­той выше биб­лио­те­ки Пизо­нов ока­за­лись подо­бран­ны­ми в соот­вет­ст­вии со вку­са­ми вла­дель­цев. «О вку­сах не спо­рят» — гла­сит рим­ская посло­ви­ца, под­бор книг мог быть с.177 самым раз­лич­ным. Но, как мы сей­час увидим, эти вку­сы были обу­слов­ле­ны раз­лич­ны­ми обсто­я­тель­ства­ми.

В 1752 г. при рас­коп­ках вил­лы к севе­ро-запа­ду от город­ской сте­ны Гер­ку­ла­ну­ма рабо­чие натолк­ну­лись на обуг­лен­ные папи­ру­сы, кото­рые они вна­ча­ле при­ня­ли за остат­ки не до кон­ца сго­рев­ших дров. Лишь немно­гие папи­ру­сы сохра­ни­ли фор­му цилин­дра, боль­шин­ство были сдав­ле­ны в лепеш­ку рух­нув­ши­ми сте­на­ми и потол­ка­ми. Мно­гие папи­ру­сы пре­вра­ти­лись в ком­ки, по внеш­не­му виду боль­ше похо­жие на обуг­лен­ные голо­веш­ки, чем на свит­ки, поэто­му поме­ще­ние, где они были най­де­ны, рабо­чие назва­ли «лав­кой уголь­щи­ка» (Bot­te­ga del car­bo­naio). Впо­след­ст­вии дом, где были най­де­ны свит­ки, полу­чил назва­ние «дома папи­ру­сов» (ca­sa dei pa­pi­ri)³.

В ито­ге рас­ко­пок было обна­ру­же­но, что папи­ру­сы хра­ни­лись в трех поме­ще­ни­ях вил­лы, неко­гда при­над­ле­жав­шей Л. Каль­пур­нию Пизо­ну, дру­гу и покро­ви­те­лю фило­со­фа эпи­ку­рей­ца Фило­де­ма. Каль­пур­ний Пизон, кон­сул 58 г. до н. э., был тес­но свя­зан с Цице­ро­ном и Цеза­рем — послед­ний был даже женат на его доче­ри, Каль­пур­нии. В сво­их пись­мах Цице­рон, одна­ко, отзы­ва­ет­ся о Каль­пур­нии Пизоне с нена­ви­стью — они были поли­ти­че­ски­ми про­тив­ни­ка­ми. Поме­ток вла­дель­цев на кни­гах не обна­ру­же­но, лишь на неко­то­рых свит­ках (напри­мер, №№ 1149, 993) встре­ча­ет­ся имя М. Окта­вия, напи­сан­ное по-гре­че­ски. Воз­мож­но, М. Окта­вий был пер­вым соб­ст­вен­ни­ком кни­ги, попав­шей затем в домаш­нюю биб­лио­те­ку Пизо­нов.

Глав­ная мас­са обуг­лен­ных папи­ру­сов была обна­ру­же­на с 19 октяб­ря 1752 г. по 25 авгу­ста 1754 г. в биб­лио­те­ке вил­лы. Но отдель­ные экзем­пля­ры были най­де­ны и в таб­ли­ну­ме, а так­же в пери­сти­ле (хозя­е­ва вил­лы при­над­ле­жа­ли к читаю­щим людям, кото­рые с кни­гой не рас­ста­ва­лись). По мне­нию Доме­ни­ко Ком­па­рет­ти, все­го в биб­лио­те­ке Пизо­нов хра­ни­лось до 800 свит­ков, но неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли уве­ли­чи­ва­ют эту циф­ру до 1860⁴. Раз­но­гла­сия объ­яс­ня­ют­ся тем, что мно­гие свит­ки ока­за­лись разо­рван­ны­ми на части, и точ­но учесть их пер­во­на­чаль­ное коли­че­ство прак­ти­че­ски невоз­мож­но. Свит­ки хра­ни­лись в шка­фах высотой несколь­ко выше чело­ве­че­ско­го роста, кото­рые сто­я­ли вдоль стен неболь­шо­го поме­ще­ния, пред­на­зна­чен­но­го для уче­ных заня­тий. В цен­тре так­же сто­ял шкаф, в кото­ром хра­ни­лись папи­рус­ные свит­ки.

Кни­ги, в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве напи­сан­ные на гре­че­ском язы­ке, состо­я­ли из сочи­не­ний фило­со­фов эпи­ку­рей­ско­го тол­ка. Об этом свиде­тель­ст­во­вал и под­бор бюстов, с.178 укра­шав­ших биб­лио­те­ку — там сто­я­ли неболь­шие бюсты Эпи­ку­ра и его уче­ни­ков — Мет­ро­до­ра, Гер­мар­ха, Демо­сфе­на, а так­же бюст Зено­на. То, что Пизо­ны увле­ка­лись эпи­ку­рей­ской фило­со­фи­ей, не пред­став­ля­ет собой ниче­го уди­ви­тель­но­го — не один Гора­ций счи­тал себя «сви­ньей из ста­да Эпи­ку­ра». Такие извест­ные лица, как Кас­сий Лон­гин, Вибий Пан­са, извест­ный из пере­пис­ки Цице­ро­на Фадий Галл (Ad Fam., VII, 26, 1; IX, 25, 2) отно­си­лись к чис­лу рим­ских при­вер­жен­цев этой фило­со­фии. Они соби­ра­лись чаще все­го в Неа­по­ле, кото­рый стал цен­тром эпи­ку­рей­ской фило­со­фии в Ита­лии (нель­зя не обра­тить вни­ма­ния на то, что Гер­ку­ла­нум нахо­дил­ся от Неа­по­ля в непо­сред­ст­вен­ной бли­зо­сти).

В шка­фах биб­лио­те­ки Пизо­нов латин­ские кни­ги лежа­ли ввер­ху, и они более все­го постра­да­ли. Осо­бый инте­рес пред­став­ля­ет собой откры­тая здесь поэ­ма, про­слав­ля­ю­щая победу Окта­ви­а­на при Акции и его еги­пет­ский поход⁵.

Уси­лия, затра­чен­ные на про­чте­ние этих доку­мен­тов, не все­гда увен­чи­ва­лись успе­хом. Обуг­лен­ные свит­ки сле­пи­лись и при попыт­ке раз­вер­нуть их кро­ши­лись на мел­кие части, на кото­рых уже ниче­го нель­зя было раз­ли­чить. Их пыта­лись обра­ба­ты­вать водя­ным паром, пара­фи­ном, аль­бу­ми­ном, гли­це­ри­ном, но все было напрас­но. Перед труд­но­стью зада­чи спа­со­ва­ли такие круп­ные хими­ки, как Юстус Либиг. Луч­ше сохра­ни­лись, по вполне понят­ным при­чи­нам, внут­рен­ние части свит­ков, но и те с трудом под­да­ва­лись про­чте­нию.

Наи­боль­ших успе­хов, одна­ко, в этом труд­ном деле добил­ся скром­ный гену­эз­ский свя­щен­ник из орде­на пиа­ри­стов, пад­ре Анто­нио Пьяд­жо. Он изо­брел спе­ци­аль­ную «маши­ну» — ста­нок, напо­ми­нав­ший пере­плет­ный, кото­рый состо­ял из ниж­ней дос­ки, играв­шей роль сто­ла, пово­ра­чи­вав­ше­го­ся на дере­вян­ном вин­те, и верх­ней дос­ки, тон­кой и узкой, в кото­рой были про­де­ла­ны отвер­стия в виде решет­ки, куда про­де­ва­лись шел­ко­вые нити (их мож­но было натя­ги­вать и рас­слаб­лять). К поверх­но­сти свит­ка, кото­рый пред­сто­я­ло раз­вер­нуть, при­кле­и­ва­лись неболь­шие полос­ки, соеди­няв­ши­е­ся с эти­ми нитя­ми. Путем посте­пен­но­го натя­же­ния слои папи­ру­са отде­ля­лись один от дру­го­го. Пер­вым папи­ру­сом, кото­рый уда­лось раз­вер­нуть отцу Пьяд­жо, было сочи­не­ние Фило­де­ма «О музы­ке». Более двух сто­ле­тий про­дол­жа­лась работа по рестав­ра­ции папи­ру­сов Гер­ку­лан­ской биб­лио­те­ки, не закон­чен­ная по сие вре­мя. Боль­шин­ство откры­тых свит­ков хра­нит­ся в Неа­по­ли­тан­ской нацио­наль­ной биб­лио­те­ке, часть — в биб­лио­те­ке Окс­форд­ско­го уни­вер­си­те­та (Бод­лей­а­на).

с.179 Осо­бен­но широ­ко сре­ди Гер­ку­лан­ских фило­соф­ских папи­ру­сов были пред­став­ле­ны сочи­не­ния того само­го Фило­де­ма, с кото­рым хозя­ин вил­лы Л. Каль­пур­ний Пизон нахо­дил­ся в дру­же­ст­вен­ных отно­ше­ни­ях. Неко­то­рые труды это­го фило­со­фа пред­став­ле­ны здесь в двух-трех экзем­пля­рах. Но, к сожа­ле­нию, лишь немно­гие из свит­ков име­ют суб­скрип­цию с ука­за­ни­ем име­ни авто­ра и назва­ния сочи­не­ния. Часто отсут­ст­ву­ет либо то, либо дру­гое, или же то и дру­гое вме­сте. Сре­ди книг, авто­ром кото­рых явля­ет­ся Фило­дем, встре­ча­ют­ся сочи­не­ния по логи­ке (наи­бо­лее важен папи­рус № 1065), но подав­ля­ю­щую часть (треть опуб­ли­ко­ван­ных неа­по­ли­тан­ски­ми изда­те­ля­ми свит­ков) состав­ля­ют сочи­не­ния по рито­ри­ке. Из них осо­бен­но важен папи­рус № 1506 — един­ст­вен­ный, на кото­ром мы можем про­честь почти все 100 коло­нок тек­ста.

Оби­лие сочи­не­ний по рито­ри­ке вполне объ­яс­ни­мо: искус­ство пуб­лич­ной речи в Риме I в. до н. э., когда биб­лио­те­ка Пизо­нов была состав­ле­на, достиг­ло наи­выс­ше­го рас­цве­та и было необык­но­вен­но попу­ляр­ным. Ора­тор­ская про­за была худо­же­ст­вен­ной про­зой рим­лян кон­ца рес­пуб­ли­ки, и чита­те­ли не толь­ко чер­па­ли в ней высо­кое эсте­ти­че­ское наслаж­де­ние, но и нахо­ди­ли поучи­тель­ный мате­ри­ал, помо­гаю­щий ори­ен­ти­ро­вать­ся в бур­ной поли­ти­че­ской жиз­ни Рима, оцен­ки собы­тий, про­грам­мы борю­щих­ся груп­пи­ро­вок…

Как было орга­ни­зо­ва­но изда­ние книг, пред­на­зна­чен­ных для широ­ких масс рим­ских чита­те­лей?

Неко­то­рые сведе­ния, могу­щие про­лить свет на всю про­бле­му в целом, мож­но отыс­кать в обшир­ной пере­пис­ке Цице­ро­на — осо­бен­но в его пись­мах к Атти­ку.

Сре­ди мно­го­чис­лен­ных корре­спон­ден­тов, упо­ми­нае­мых Цице­ро­ном, Аттик зани­ма­ет осо­бое место. Тес­ные свя­зи меж­ду ними не пре­ры­ва­лись до самой смер­ти ора­то­ра, свиде­тель­ст­вом чему явля­ют­ся 16 книг его писем к Атти­ку. Они охва­ты­ва­ют вре­мя с 68 по 43 гг. до н. э. Меж­ду ними суще­ст­во­ва­ли и род­ст­вен­ные свя­зи — брат Цице­ро­на Квинт был женат на Пом­по­нии, сест­ре Атти­ка. Послед­ний был для Цице­ро­на более, чем дру­гом: он был пове­рен­ным в его делах, лите­ра­тур­ных, поли­ти­че­ских и семей­ных, его бан­ки­ром, и — что более все­го инте­ре­су­ет нас здесь — его изда­те­лем. «Мой обыч­ный помощ­ник в государ­ст­вен­ных делах, пове­рен­ный во всех лич­ных вопро­сах, участ­ник всех моих пла­нов и замыс­лов» — так назы­ва­ет его Цице­рон