Этюды по истории античного портрета
Часть I

с.43

III.

Порт­ре­ты сти­ля Димит­рия из Ало­пе­ки.

Таб­ли­ца VI. Порт­рет маль­чи­ка (мра­мор). Эрми­таж.	Рис. 20. Голо­ва маль­чи­ка (мра­мор). Эрми­таж. (С фото­гра­фии).

В эрми­таж­ном собра­нии нахо­дит­ся любо­пыт­ная голо­ва маль­чи­ка, кото­рая при­ни­ма­лась Кизе­риц­ким и мною за рим­ский порт­рет (тбл. VI, VII и рис. 20)¹. Такое тол­ко­ва­ние не соот­вет­ст­ву­ет харак­те­ру памят­ни­ка, так как в нем нет тех осо­бых с.44 реа­ли­сти­че­ских черт, кото­рые свой­ст­вен­ны рим­ской порт­рет­ной скульп­ту­ре даже в эпо­ху клас­си­циз­ма, какой явля­ет­ся вре­мя Авгу­ста. Напро­тив, трак­тов­ка глаз и сти­ли­за­ция волос ско­рее напо­ми­на­ют клас­си­че­ский пери­од гре­че­ско­го искус­ства.

Таб­ли­ца VII. Порт­рет маль­чи­ка (мра­мор). Эрми­таж.

Эта голо­ва заслу­жи­ва­ет осо­бо­го вни­ма­ния, ввиду того, что в собра­нии Du­val в Mo­ril­lon близ Жене­вы сохра­ни­лось повто­ре­ние ее, на кото­ром при­бав­ле­ны кры­лья (рис. 21)²; этот вто­рой экзем­пляр был, сле­до­ва­тель­но, исполь­зо­ван копи­и­стом, как изо­бра­же­ние Гер­ме­са. Может быть, нако­нец, под вли­я­ни­ем того же типа воз­ник­ло изо­бра­же­ние сати­ра, пред­став­лен­ное пока одним экзем­пля­ром в Мад­риде³.

Рис. 21. Голо­ва маль­чи­ка (мра­мор). Mo­ril­lon, собр. Du­val. (С фото­гра­фии Ф. Брук­ма­на).

Изо­бра­жен маль­чик с вью­щи­ми­ся куд­ря­ми, спле­тен­ны­ми в косич­ки, про­веден­ные от макуш­ки до лба; на лоб спа­да­ет несколь­ко локо­нов. На затыл­ке и по сто­ро­нам лица воло­сы рас­по­ло­же­ны сво­бод­но, покры­вая уши. Шея — длин­ная и тон­кая. Голо­ва постро­е­на очень стро­го и вклю­че­на в фор­му куба, огра­ни­чен­но­го со всех сто­рон почти пра­виль­ны­ми квад­ра­та­ми. Эти плос­ко­сти явля­ют­ся един­ст­вен­ным деля­щим эле­мен­том, так как струк­ту­ра голо­вы, как орга­ни­че­ско­го цело­го, отсту­па­ет на зад­ний план. Инте­рес сосре­дото­чен на рисун­ке по плос­ко­стям, на сво­бод­ном рас­пре­де­ле­нии линий, без рас­че­та на стро­гую систе­ма­ти­ку в рас­по­ло­же­нии их: фор­мы затыл­ка не про­мо­де­ли­ро­ва­ны, уши покры­ты воло­са­ми, так что почти весь про­филь обра­зу­ет одну вол­ни­стую поверх­ность без вся­ких внут­рен­них деле­ний; с.45 в фас — край волос име­ет сво­бод­ные, почти слу­чай­ные очер­та­ния, не пред­став­ляя собою опре­де­лен­ной рам­ки для лба, гла­за рас­хо­дят­ся, в моде­ли­ров­ке щек не наблюда­ет­ся про­веде­ния како­го-нибудь фор­маль­но­го пла­на. При всем том голо­ва име­ет весь­ма инди­виду­аль­ное и очень свое­об­раз­ное выра­же­ние, кото­рое мож­но было бы объ­яс­нить толь­ко как порт­рет­ную чер­ту.

Худож­ник ста­рал­ся пере­дать харак­тер­ные дет­ские фор­мы лица: рот — малень­кий, щеки — пух­лые, округ­лый под­бо­ро­док мало высту­па­ет. С боль­шим вни­ма­ни­ем про­мо­де­ли­ро­ва­ны мяг­кие углуб­ле­ния око­ло нозд­рей и наруж­ных углов рта. Но в верх­ней части лица худож­ник менее счи­тал­ся с осо­бен­но­стя­ми дет­ских форм. Хотя мастер, по-види­мо­му, имел в виду при­дать лбу харак­тер­ные для ребен­ка выпук­лые очер­та­ния, но эта выпук­лость мало замет­на; так­же плос­ко рас­по­ло­же­ны гла­за, и мяг­кие в нату­ре фор­мы верх­них век полу­чи­ли такие же рез­кие очер­та­ния, как и над­бров­ные дуги; гла­за постав­ле­ны косо, так что оси их спус­ка­ют­ся вниз к пере­но­си­це; такую же тен­ден­цию к направ­ле­нию свер­ху вниз име­ют линии над­бров­ных дуг. Трак­тов­ка век при­да­ет гла­зам осо­бое выра­же­ние: верх­нее веко обра­зу­ет пра­виль­ную дугу, ниж­нее — почти пря­мой лини­ей про­веде­но вниз и уже близ­ко к наруж­но­му углу кру­то сво­ра­чи­ва­ет вверх. Та же жест­кость сти­ля, кото­рая так силь­но бро­са­ет­ся в гла­за в верх­ней части лица, харак­тер­на и для испол­не­ния волос. Заду­ма­на, конеч­но, пере­да­ча мяг­ких дет­ских волос; но завит­ки их рез­ко отде­ле­ны друг от дру­га и кро­ме того рас­по­ло­же­ны по трем гори­зон­таль­ным яру­сам, доволь­но ясно отгра­ни­чен­ным один от дру­го­го; на кон­цах они зави­ва­ют­ся и обра­зу­ют почти круг­лые локо­ны. Рас­по­ло­же­ние волос не совсем сим­мет­рич­но; на пра­вой сто­роне голо­вы они лежат гуще, совер­шен­но покры­вая ухо, а перед ухом спа­да­ет осо­бая груп­па парал­лель­ных куд­рей; левое же ухо про­гляды­ва­ет сквозь более ред­кие в этом месте локо­ны.

Повто­ре­ние этой голо­вы в Mo­ril­lon без­услов­но мяг­че, что и заста­ви­ло G. Ni­co­le отно­сить ори­ги­нал к IV в.; v. Duhn выра­жа­ет­ся менее опре­де­лен­но, но при­зна­ет, что с.46 тип вос­хо­дит к «хоро­ше­му вре­ме­ни», отме­чая при этом свое­об­ра­зие все­го обли­ка. Но что мяг­кость выра­же­ния лица есть толь­ко осо­бен­ность копии, явст­ву­ет из форм глав­ней­ших линий, совер­шен­но сов­па­даю­щих с соот­вет­ст­ву­ю­щи­ми частя­ми на эрми­таж­ном экзем­пля­ре; толь­ко пере­хо­ды сгла­же­ны, что, конеч­но, не соот­вет­ст­ву­ет сти­ли­сти­че­ско­му харак­те­ру тех же линий.

Пере­чис­лен­ные осо­бен­но­сти испол­не­ния дают воз­мож­ность доволь­но точ­но­го хро­но­ло­ги­че­ско­го опре­де­ле­ния голо­вы. О дет­ских типах IV в. мы можем судить по голо­ве мла­ден­ца Дио­ни­са на груп­пе Пра­к­си­те­ля в Олим­пии середи­ны IV в.⁴, по голо­ве Плу­то­са груп­пы Кефи­со­до­та Стар­ше­го нача­ла IV в.⁵ и по голо­ве мла­ден­ца Дио­ни­са в Нацио­наль­ном музее в Риме⁶, может быть при­над­ле­жав­ше­го к недо­шед­шей до нас груп­пе, ана­ло­гич­ной Гер­ме­су Пра­к­си­те­ля. О дет­ских изо­бра­же­ни­ях середи­ны V века нам дает хоро­шее пред­став­ле­ние голов­ка из Брав­ро­на, нахо­дя­ща­я­ся ныне в Копен­га­ген­ской Глип­то­те­ке⁷. О совер­шен­но раз­ви­тых элли­ни­сти­че­ских типах, конеч­но, здесь гово­рить не при­хо­дит­ся. Даже голов­ка пра­к­си­телев­ско­го Дио­ни­са явно зна­чи­тель­но поз­же эрми­таж­ной; не толь­ко ниж­няя часть лица трак­то­ва­на в выс­шей сте­пе­ни мяг­ко, харак­тер­ные дет­ские фор­мы лба так­же уже выра­бота­ны; воло­сы покры­ва­ют голо­ву как мас­са, отдель­ные линии не игра­ют само­сто­я­тель­ной роли. Голо­ва Плу­то­са Кефи­со­до­та несколь­ко стро­же пра­к­си­телев­ско­го Дио­ни­са; глав­ным обра­зом в трак­тов­ке волос и лба чув­ст­ву­ет­ся еще тра­ди­ция V в., но, без­услов­но, она раз­ви­тее эрми­таж­ной голо­вы: воло­сы пере­да­ны спле­таю­щи­ми­ся куд­ря­ми, лоб уже выпук­лый, гла­за име­ют неж­ное выра­же­ние, с.47 харак­тер­ное для кру­га Пра­к­си­те­ля. Голо­ва Дио­ни­са в Нацио­наль­ном музее в Риме очень близ­ка к Плу­то­су Кефи­со­до­та; может быть, трак­тов­ка волос ука­зы­ва­ет на немно­го более ран­нюю дату. Эрми­таж­ная голо­ва, сле­до­ва­тель­но, не может быть отне­се­на к IV в., а ори­ги­нал ее при­над­ле­жал еще искус­ству V в.

Голов­ка из Брав­ро­на во всем зна­чи­тель­но про­ще эрми­таж­ной. Рав­но­мер­ный овал лица, спо­кой­ное выра­же­ние глаз весь­ма дале­ки от той двой­ст­вен­но­сти, кото­рую нам при­шлось уста­но­вить на эрми­таж­ной голо­ве. Но сле­ду­ет отме­тить, что голов­ка из Брав­ро­на име­ет очень мало спе­ци­фи­че­ски дет­ско­го выра­же­ния. Толь­ко осо­бен­но­сти при­чес­ки отли­ча­ют ее от обыч­но­го иде­аль­но­го типа. По срав­не­нию с нею, эрми­таж­ная голо­ва озна­ча­ет зна­чи­тель­ный шаг впе­ред в сто­ро­ну реа­ли­сти­че­ско­го изо­бра­же­ния дет­ско­го лица. Кон­траст меж­ду малень­ким ртом и пух­лы­ми щека­ми, малень­ким под­бо­род­ком и широ­ким лицом, попыт­ка пере­дать выпук­лые фор­мы лба — все эти чер­ты при­ме­не­ны здесь впер­вые. Дата нашей голов­ки лежит, сле­до­ва­тель­но, меж­ду фри­зом Пар­фе­но­на и кон­цом V в. С такой дати­ров­кой вполне согла­су­ет­ся и одна осо­бен­ность в трак­тов­ке волос: тен­ден­ция к отде­ле­нию от голо­вы прядей, как буд­то разду­тых вет­ром. Такая мане­ра встре­ча­ет­ся на типе голо­вы, поса­жен­ной на ста­тую Арте­ми­ды Колон­ны в Brac­cio Nuo­vo Вати­ка­на⁸, на сира­куз­ских моне­тах⁹ и дру­гих голо­вах того же пери­о­да; отча­сти такая же трак­тов­ка волос удер­жа­на на скульп­ту­рах IV в. того худо­же­ст­вен­но­го направ­ле­ния, кото­рое сохра­ни­ло фор­мы преды­ду­щей эпо­хи¹⁰.

Ори­ги­нал нашей голо­вы при­над­ле­жал, таким обра­зом, к эпо­хе Пело­пон­нес­ской вой­ны. Повто­ре­ние в эрми­таж­ном собра­нии мож­но дати­ро­вать при­бли­зи­тель­но с.48 вре­ме­нем Адри­а­на; в поль­зу такой дати­ров­ки гово­рят рез­кое испол­не­ние над­бров­ных дуг и век и тен­ден­ция к пла­сти­че­ской пере­да­че отдель­ных прядей; повто­ре­ние в собра­нии Дюваль при­над­ле­жит уже ко вто­рой поло­вине II в. по Р. Х. и в сти­ли­сти­че­ском отно­ше­нии свя­за­но с неко­то­ры­ми порт­ре­та­ми эпо­хи Анто­ни­нов, отли­чаю­щи­ми­ся боль­шой мяг­ко­стью работы. В част­но­сти, харак­тер­ны остав­лен­ные нес­гла­жен­ны­ми круг­лые отвер­стия в воло­сах от бурав­чи­ка¹¹.

Кого изо­бра­жал ори­ги­нал этих копий, с опре­де­лен­но­стью ска­зать нель­зя. Кры­лья, во вся­ком слу­чае, при­став­ле­ны копи­и­стом; рас­по­ло­же­ние их хоро­шо извест­но имен­но по копи­ям импе­ра­тор­ско­го вре­ме­ни¹². Веро­ят­нее все­го, мы име­ем дело с над­гроб­ной ста­ту­ей, в кото­рую худож­ник ста­рал­ся вне­сти порт­рет­ные чер­ты.

Рис. 22, 23. Порт­рет неиз­вест­но­го (мра­мор). Фло­рен­ция, Уффи­ци. (Arnd-Bruck­mann).

Инди­виду­аль­ный стиль пред­по­ла­гае­мо­го ори­ги­на­ла весь­ма свое­об­ра­зен и дает воз­мож­ность отне­сти ори­ги­нал к доволь­но точ­но опре­де­ля­е­мой груп­пе памят­ни­ков. Бли­жай­ши­ми ана­ло­ги­я­ми явля­ют­ся боро­да­тая голо­ва во Фло­рен­ции¹³ (рис. 22, 23) и порт­рет неиз­вест­но­го стра­те­га в Неа­по­ле¹⁴ (рис. 24, 25). Пер­вый из этих порт­ре­тов изо­бра­жа­ет, по-види­мо­му, фило­со­фа; голо­ву покры­ва­ют длин­ные воло­сы, с про­бо­ром на левой сто­роне; к сожа­ле­нию, нос реста­ври­ро­ван очень неудач­но, силь­но нару­шая общее впе­чат­ле­ние голо­вы.

Рис. 24, 25. Порт­рет стра­те­га (мра­мор). Неа­поль, Нацио­наль­ный Музей. (Arndt-Bruck­mann).

Вто­рой порт­рет, отлич­ной сохран­но­сти, изо­бра­жа­ет стра­те­га (пан­цирь на груди). Преж­де все­го бро­са­ет­ся в гла­за пол­ное сов­па­де­ние в трак­тов­ке волос. На обо­их порт­ре­тах воло­сы разде­ле­ны на отдель­ные пряди со слег­ка зави­ваю­щи­ми­ся кон­ца­ми, как на эрми­таж­ной голо­ве, при­чем пре­об­ла­да­ет тен­ден­ция к весь­ма высо­ко­му релье­фу для каж­дой пряди. Рас­по­ло­же­ние волос по яру­сам пре­об­ла­да­ет и на этих обо­их порт­ре­тах и про­веде­но так­же в трак­тов­ке боро­ды. Край волос над лбом не заду­ман в виде рам­ки для плос­ко­сти лба, а трак­то­ван нату­ра­ли­сти­че­ски, как на эрми­таж­ной голо­ве; над уша­ми воло­сы обра­зу­ют осо­бен­но рельеф­ные мас­сы. В дан­ном слу­чае, такая явная сти­ли­сти­че­ская бли­зость в обра­бот­ке волос тем важ­нее, что осталь­ные части труд­но срав­ни­вать меж­ду собою. Раз­лич­ные сюже­ты — порт­рет маль­чи­ка с одной сто­ро­ны, голо­вы фило­со­фа и стра­те­га с дру­гой — тре­бо­ва­ли, разу­ме­ет­ся, и раз­лич­ной трак­тов­ки. Но голо­ва в Уффи­ци­ях, несмот­ря на такие есте­ствен­ные раз­ли­чия, пред­став­ля­ет даль­ней­шие ана­ло­гии. Мы отме­ти­ли на эрми­таж­ной голо­ве весь­ма свое­об­раз­ную трак­тов­ку глаз; почти в точ­но­сти тоже­ст­вен­ную сти­ли­за­цию мы встре­ча­ем на фло­рен­тий­ской голо­ве: глаз­ная щель обра­зо­ва­на из дуго­об­раз­но­го края верх­не­го века и нерав­но­мер­ной линии ниж­не­го века, спус­каю­щей­ся по направ­ле­нию к наруж­но­му углу гла­за вниз и затем кру­то под­ни­маю­щей­ся вверх. Для выра­же­ния гла­за игра­ет боль­шую роль утол­ще­ние мыш­цы над верх­ним веком, выде­ля­ю­щей­ся в виде осо­бой рельеф­ной полос­ки и про­веден­ной от середи­ны верх­не­го века до наруж­но­го угла, парал­лель­но над­бров­ной дуге. Такая осо­бен­ность пото­му важ­на для выра­же­ния гла­за, что она при­да­ет взгляду бо́льшую сосре­дото­чен­ность: бла­го­да­ря тако­му рас­по­ло­же­нию линий, силь­нее ощу­ща­ет­ся сбли­же­ние линий над­бров­ной дуги с кра­ем верх­не­го века око­ло с.49 внут­рен­не­го угла гла­за при отсут­ст­вии на этом месте про­ме­жу­точ­но­го штри­ха; такое сбли­же­ние линий содей­ст­ву­ет и кон­цен­тра­ции выра­же­ния на дан­ной части гла­за, не давая взгляду рас­плыть­ся. Над­бров­ная дуга, как отме­че­но, и на голо­ве в эрми­таж­ном собра­нии име­ет тен­ден­цию к срав­ни­тель­но кру­то­му спус­ку по направ­ле­нию к пере­но­си­це. На голо­ве стра­те­га в Неа­по­ле утол­ще­ние мыш­цы над верх­ним веком име­ет­ся нали­цо, но не бро­са­ет­ся в гла­за в такой силь­ной сте­пе­ни, как на двух дру­гих голо­вах. При­том вооб­ще глаз трак­то­ван сво­бод­нее и лежит глуб­же. По-види­мо­му, порт­рет стра­те­га при­над­ле­жит к более позд­ней эпо­хе.

Связь меж­ду эти­ми тре­мя голо­ва­ми так тес­на, что не может быть сомне­ния в при­над­леж­но­сти их к одно­му худо­же­ст­вен­но­му кру­гу. Стиль порт­ре­тов в Уффи­ци­ях и в Неа­по­ле был иссле­до­ван Арнд­том и при­вел его к выво­ду, что они при­над­ле­жат к чис­лу реа­ли­сти­че­ских порт­ре­тов кон­ца V и нача­ла IV вв., при­пи­сы­вае­мых Димит­рию из Ало­пе­ки.

О Димит­рии мы до неко­то­рой сте­пе­ни осве­дом­ле­ны, бла­го­да­ря свиде­тель­ствам древ­них писа­те­лей и над­пи­сям, най­ден­ным на афин­ском Акро­по­ле, кото­рые дают воз­мож­ность более близ­ко­го хро­но­ло­ги­че­ско­го опре­де­ле­ния вре­ме­ни его дея­тель­но­сти¹⁵. Самая позд­няя из сохра­нив­ших­ся над­пи­сей, по эпи­гра­фи­че­ским осно­ва­ни­ям, дати­ру­ет­ся Келе­ром немно­гим рань­ше середи­ны IV в.; осталь­ные при­над­ле­жат к нача­лу IV в.¹⁶ Самую ран­нюю дату пока дает порт­рет гип­пар­ха Симо­на, упо­ми­нае­мый Пли­ни­ем¹⁷; о Симоне идет речь во «Всад­ни­ках» Ари­сто­фа­на, постав­лен­ных в 424 г.¹⁸ Дея­тель­ность Димит­рия обни­ма­ла, таким обра­зом, послед­ние два деся­ти­ле­тия V в. и пер­вые деся­ти­ле­тия IV в. Стиль его работ опи­сы­ва­ет­ся Квин­ти­ли­а­ном¹⁹ в сле­дую­щих сло­вах: ad ve­ri­ta­tem Ly­sip­pum et Pra­xi­te­len ac­ces­sis­se op­ti­me af­fir­mant. Nam De­met­rius tam­quam ni­mius in ea rep­re­hen­di­tur et fuit si­mi­li­tu­di­nis quam pulchri­tu­di­nis aman­tior^[1]. Сло­ва Квин­ти­ли­а­на про­ти­во­по­став­ля­ют, таким обра­зом, нату­ра­лизм Димит­рия стрем­ле­нию Пра­к­си­те­ля и Лисип­па к прав­ди­вой пере­да­че при­ро­ды и под­чер­ки­ва­ют, что Димит­рий не обра­щал вни­ма­ния на внеш­нюю кра­соту, а шел по пути после­до­ва­тель­но­го реа­лиз­ма. Такая харак­те­ри­сти­ка Квин­ти­ли­а­на под­твер­жда­ет­ся подроб­ным опи­са­ни­ем порт­ре­та коринф­ско­го стра­те­га Пели­ха, дан­ным Луки­а­ном, о кото­ром будет речь ниже, и про­зви­щем ἀνθρω­ποποιός^[2], в про­ти­во­по­лож­ность к θεοποιός^[3], кото­рым харак­те­ри­зу­ет худож­ни­ка тот же Луки­ан²⁰. Этим про­зви­щем поль­зу­ет­ся Луки­ан так­же при опи­са­нии ста­туи Пели­ха, но без осо­бо­го опре­де­ле­ния тер­ми­на, дан­но­го в дру­гом месте посред­ст­вом про­ти­во­по­став­ле­ния с θεοποιός; оно было, сле­до­ва­тель­но, в общем употреб­ле­нии и не было выду­ма­но Луки­а­ном спе­ци­аль­но для сво­его опи­са­ния ста­туи Пели­ха. Вин­тер²¹, а после него Сикс²² спра­вед­ли­во ука­за­ли на ана­ло­гию с харак­те­ри­сти­кой живо­пис­ца Дио­ни­сия, дан­ной Пли­ни­ем²³: ni­hil aliud quam ho­mi­nes pin­xit, ob id anthro­po­gra­phus no­mi­na­tus^[4]. Ясно, с.50 что anthro­po­gra­phus у Пли­ния — эпи­тет, ана­ло­гич­ный ἀνθρω­ποποιός Луки­а­на, и что такое про­зви­ще долж­но быть поня­то, как намек на неиде­аль­ное направ­ле­ние сти­ля Димит­рия. Для объ­яс­не­ния тер­ми­на anthro­po­gra­phus упо­мя­ну­тые иссле­до­ва­те­ли при­вле­ка­ют харак­те­ри­сти­ку Дио­ни­сия у Ари­сто­те­ля²⁴, по сло­вам кото­ро­го Дио­ни­сий изо­бра­жал людей похо­жи­ми, ὁμοίους, в про­ти­во­по­лож­ность Полиг­ноту, изо­бра­жав­ше­му их луч­ши­ми, κρείτ­τους, чем они были на самом деле, и Пав­со­ну, обна­ру­жи­вав­ше­му склон­ность к кари­ка­ту­ре (χείρους). Эти сопо­став­ле­ния объ­яс­ня­ют тер­мин ἀνθρω­ποποιός, как харак­те­ри­сти­ку нату­ра­ли­сти­че­ско­го направ­ле­ния в искус­стве Димит­рия; мож­но было бы пере­ве­сти это сло­во «изо­бра­зи­тель чело­ве­ка таким, каков он есть в дей­ст­ви­тель­но­сти»²⁵.

Кро­ме порт­ре­тов Пели­ха и Симо­на, писа­те­ли упо­ми­на­ют о порт­ре­те Лиси­ма­хи, кото­рая была жри­цей Афи­ны в тече­ние 64 лет²⁶; об этом изо­бра­же­нии нам так­же при­дет­ся еще гово­рить. Кро­ме того, из сохра­нив­ших­ся над­пи­сей мы узна­ем о двух порт­рет­ных ста­ту­ях и двух дар­ст­вен­ных при­но­ше­ни­ях Афине²⁷. Не будем касать­ся вопро­са о ста­туе Афи­ны, упо­ми­нае­мой Пли­ни­ем, так как она не отно­сит­ся пря­мо к нашей теме²⁸.

Рис. 26, 27. Порт­рет стра­те­га (мра­мор). Париж, б. собр. Pas­to­ret. (Arndt-Bruck­mann).

Со сто­ро­ны раз­ных уче­ных были сде­ла­ны попыт­ки най­ти копии порт­ре­тов сти­ля Димит­рия в сохра­нив­ших­ся памят­ни­ках. Фурт­вен­глер²⁹ при­пи­сы­вал Димит­рию так назы­вае­мо­го «Феми­сток­ла» в Вати­кане³⁰, тип стра­те­га Pas­to­ret (рис. 26, 27)³¹, порт­рет стра­те­га в Неа­по­ле³², на кото­ром с.51 Воль­терс открыл над­пись Архида­ма³³, и порт­рет Еври­пида³⁴. Целая серия голов была при­пи­са­на Димит­рию Арнд­том³⁵, на дру­гую груп­пу порт­ре­тов ука­зал Роберт³⁶ и, нако­нец, Сикс посвя­тил той же про­бле­ме любо­пыт­ную ста­тью³⁷. Сикс пер­вый ста­рал­ся ото­же­ст­вить упо­мя­ну­тый древни­ми авто­ра­ми порт­рет Лиси­ма­хи с дошед­шим до нас скульп­тур­ным типом³⁸.

Рис. 28. Ста­туя «силе­на» (мра­мор). Фло­рен­ция, P. Cor­si­ni. (Arndt-Ame­lung, Ein­ze­lauf­nah­men).

Рань­ше чем при­сту­пить к раз­бо­ру вопро­са, насколь­ко упо­мя­ну­тые авто­ры рас­хо­дят­ся во взглядах, поз­во­лю себе ука­зать на одно сооб­ра­же­ние, кото­рое мог­ло бы поста­вить этот вопрос на более твер­дую поч­ву. В Палац­цо Кор­си­ни во Фло­рен­ции нахо­дит­ся любо­пыт­ный муж­ской торс, реста­ври­ро­ван­ный в виде силе­на, пью­ще­го из чаши, кото­рую он дер­жит в высо­ко под­ня­той левой руке, и дер­жа­ще­го в пра­вой руке мех с вином (рис. 28)³⁹. Оши­боч­ные ука­за­ния Дютшке⁴⁰ были исправ­ле­ны Гей­де­ма­ном⁴¹, но и в его опи­са­ние вкра­лись ошиб­ки, исправ­лен­ные Аме­лун­гом. Антич­ны­ми ока­за­лись толь­ко торс с пле­ча­ми и нога­ми выше колен; на груди сохра­ни­лись кон­цы длин­ной боро­ды. Иссле­до­ва­ние ста­туи Аме­лун­гом устра­ни­ло тол­ко­ва­ние, пред­ло­жен­ное Дютшке и Гей­де­ма­ном; но, мне кажет­ся, и новое объ­яс­не­ние, пред­ло­жен­ное Аме­лун­гом, так­же нуж­да­ет­ся в про­вер­ке. Он нахо­дит, что харак­те­ри­сти­ка боро­ды, насколь­ко кон­цы ее сохра­ни­лись на груди, и свое­об­раз­ная гру­бая одеж­да (экзо­мида) под­хо­дят толь­ко для изо­бра­же­ния Гефе­ста; стиль фигу­ры гово­рил бы, по мне­нию Аме­лун­га, за пред­по­ло­же­ние, что в тор­се Кор­си­ни сохра­ни­лось повто­ре­ние ста­туи Гефе­ста с.52 Алка­ме­на. Тип голо­вы Гефе­ста, одна­ко, насколь­ко он нам изве­стен по мра­мор­ным и брон­зо­вым изо­бра­же­ни­ям, совер­шен­но не соот­вет­ст­ву­ет дан­ным, сохра­нив­шим­ся на тор­се Кор­си­ни. Гефест име­ет боро­ду округ­лой фор­мы, напо­ми­наю­щую тип Зев­са⁴². Что же каса­ет­ся одеж­ды, то рас­по­ло­же­ние ее дей­ст­ви­тель­но соот­вет­ст­ву­ет экзо­миде Гефе­ста⁴³, но ни на одном из дошед­ших до нас изо­бра­же­ний это­го бога одеж­да не сде­ла­на из тон­кой мате­рии⁴⁴. Напрас­но Аме­лунг назы­ва­ет одеж­ду гру­бой. Испол­не­ние ее, отно­ся­ще­е­ся по-види­мо­му, уже к нача­лу III в. по Р. Х., дей­ст­ви­тель­но гру­бо­ва­то, но мате­рия и рас­по­ло­же­ние одеж­ды вполне соот­вет­ст­ву­ют льня­ным корот­ким хито­нам ама­зо­нок⁴⁵; о сти­ли­сти­че­ской бли­зо­сти тор­са Кор­си­ни к ста­ту­ям ама­зо­нок гово­рит сам Аме­лунг. Отли­чен лишь инди­виду­аль­ный стиль масте­ра, но это обсто­я­тель­ство ниче­го не изме­ня­ет по суще­ству. M. Bie­ber⁴⁶, по пово­ду тор­са в Кас­се­ле, объ­яс­нен­но­го Фурт­вен­гле­ром как изо­бра­же­ние Гефе­ста⁴⁷, сопо­ста­ви­ла ряд при­ме­ров, дока­зы­ваю­щих, что корот­кая экзо­мида встре­ча­ет­ся на фигу­рах ама­зо­нок и вои­нов; она явля­ет­ся, таким обра­зом, воин­ским оде­я­ни­ем. То же самое мож­но ска­зать об одеж­де тор­са Кор­си­ни. Тон­кий хитон, обна­жаю­щий пра­вую поло­ви­ну груди, харак­те­рен имен­но для ама­зо­нок, а в сущ­но­сти тоже­ст­ве­нен с хито­ном, кото­рый гопли­ты уже на стро­го-крас­но­фи­гур­ных вазах носят под пан­ци­рем.

Одеж­ду на тор­се Кор­си­ни так­же сле­ду­ет при­знать воин­ской. В таком слу­чае лег­ко объ­яс­ня­ет­ся поло­же­ние левой руки, пле­чо кото­рой при­под­ня­то: фигу­ра опи­ра­лась на копье. В пра­вой опу­щен­ной руке, может быть, нахо­дил­ся шлем. Далее, моде­ли­ров­ка тор­са дает весь­ма опре­де­лен­ные ука­за­ния: плос­кая грудь опу­ще­на, край груд­ной клет­ки и под ним живот высту­па­ют впе­ред, клю­чи­цы очень рез­ко обри­со­ва­ны, а впа­ди­ны под ними ясно харак­те­ри­зу­ют стар­че­ский воз­раст. с.53 Совер­шен­но ана­ло­гич­но трак­то­ва­но стар­че­ское тело на ста­туе «поэта» в Лув­ре⁴⁸, о кото­рой была речь. На ней весь­ма схо­жи фор­мы груди, а в осо­бен­но­сти трак­тов­ка живота и шеи над клю­чи­ца­ми. Мы име­ем, сле­до­ва­тель­но, дело с изо­бра­же­ни­ем ста­ро­го вои­на, как оно появ­ля­ет­ся на полиг­нотов­ском череп­ке в Нью-Йор­ке⁴⁹.

О фор­ме боро­ды мы можем судить по сохра­нив­шим­ся на груди остат­кам куд­рей: кон­цы их рас­по­ло­же­ны в бес­по­ряд­ке от сред­не­го деле­ния груди до лево­го пле­ча. Пряди не обра­зу­ют сплош­ной мас­сы; они как бы разду­ты вет­ром. Такие фор­мы име­ют опре­де­лен­но инди­виду­аль­ный харак­тер.

Полу­ча­ет­ся, сле­до­ва­тель­но, такой резуль­тат: торс Кор­си­ни есть обло­мок порт­рет­ной ста­туи, изо­бра­жав­шей ста­ри­ка вои­на с длин­ной, как бы разду­той вет­ром боро­дой и с высту­паю­щим животом; грудь его напо­ло­ви­ну обна­же­на. Дати­ров­ка вто­рой поло­ви­ной V в., пред­ло­жен­ная уже Аме­лун­гом, без­услов­но, спра­вед­ли­ва, ввиду вполне ана­ло­гич­ной трак­тов­ки хито­на в типе ама­зон­ки, вос­хо­дя­щем, веро­ят­но, к ори­ги­на­лу Кре­си­лая. С эти­ми дан­ны­ми сопо­став­ля­ем опи­са­ние порт­рет­ной ста­туи коринф­ско­го стра­те­га Пели­ха работы Димит­рия⁵⁰: …εἶδες προ­γάσ­το­ρα, φα­λαν­τίαν, ἡμί­γυμ­νον τὴν ἀνα­βολήν, ἠνε­μωμέ­νον τοῦ πώ­γωνος τὰς τρί­χας ἐνίας, ἐπί­ση­μον τὰς φλέ­βας, αὐτοανθρώ­πῳ ὅμοιον, ἐκεῖ­νον λέ­γω, Πέ­λι­χος ὁ Κο­ρίν­θιος στρα­τηγὸς εἶναι δο­κεῖ^[5]. Как на харак­тер­ные осо­бен­но­сти ста­туи, Луки­ан ука­зы­ва­ет, таким обра­зом, на высту­паю­щий живот, лысую голо­ву, напо­ло­ви­ну обна­жен­ное тело, ред­кую боро­ду с раз­бро­сан­ны­ми куд­ря­ми, как бы разду­ты­ми вет­ром, выдаю­щи­е­ся жилы. Такое сов­па­де­ние тек­ста с харак­тер­ны­ми чер­та­ми памят­ни­ка поз­во­ля­ет с боль­шой сте­пе­нью веро­ят­но­сти пред­по­ло­жить, что торс Кор­си­ни и есть вос­про­из­веде­ние зна­ме­ни­той ста­туи Пели­ха.

К сожа­ле­нию, сре­ди издан­ных порт­ре­тов нет экзем­пля­ра, даю­ще­го воз­мож­ность ото­же­ст­вить его, на осно­ва­нии форм боро­ды, с голо­вою Пели­ха. Но инди­виду­аль­ный стиль, обна­ру­жи­ваю­щий­ся в трак­тов­ке боро­ды, поз­во­ля­ет нам ука­зать на одну голо­ву, при­над­ле­жа­щую, по всей веро­ят­но­сти, к кру­гу того же масте­ра. Это — с.54 порт­рет­ный бюст в Капи­то­лий­ском музее, так назы­вае­мый Дио­ген⁵¹ (рис. 29, 30). Голо­ва изо­бра­жа­ет лысо­го ста­ри­ка с длин­ной боро­дой, сви­саю­щей на грудь; впа­лые гла­за и щеки ука­зы­ва­ют на пре­клон­ный воз­раст. На грудь набро­шен плащ, покры­ваю­щий заты­лок и левое пле­чо. К сожа­ле­нию, поверх­ность лба пере­ра­бота­на. Боро­да этой голо­вы коро­че, чем на тор­се Кор­си­ни, но кон­цы ее сти­ли­зо­ва­ны вол­ни­сты­ми лини­я­ми и совер­шен­но сов­па­да­ют со сти­лем фраг­мен­та на тор­се Кор­си­ни. Силь­но высту­паю­щие жилы на пра­вой сто­роне шеи напо­ми­на­ют сло­ва Луки­а­на: ἐπί­ση­μον τὰς φλέ­βας^[6].

Рис. 29, 30. Бюст Дио­ге­на (?) (мра­мор). Рим, Капи­то­лий­ский музей. (Arndt-Bruck­mann).

Голо­ва «Дио­ге­на» дати­ро­ва­лась все­гда элли­ни­сти­че­ским вре­ме­нем и ста­ви­лась в связь со ста­ту­эт­кой в вил­ле Аль­ба­ни, нося­щей то же имя⁵². Поэто­му нам при­дет­ся оста­но­вить­ся на этих порт­рет­ных типах и выяс­нить вопрос, насколь­ко при­ня­тые назва­ния и хро­но­ло­ги­че­ское опре­де­ле­ние дей­ст­ви­тель­но пра­виль­ны. Ибо нату­ра­лизм в испол­не­нии сам по себе не может счи­тать­ся кри­те­ри­ем, как я ста­рал­ся уже дока­зать по пово­ду голо­вы собр. Бра­за, и что будет осве­ще­но в пер­вом экс­кур­се⁵³. Вопрос в том, как и какие нату­ра­ли­сти­че­ские при­е­мы встре­ча­ют­ся в раз­ные эпо­хи.

Сна­ча­ла несколь­ко слов о тол­ко­ва­нии изо­бра­же­ний Дио­ге­на⁵⁴. Я убеж­ден, что голо­ва Бер­лин­ско­го музея⁵⁵ дей­ст­ви­тель­но изо­бра­жа­ет то же лицо, как и ста­ту­эт­ка вил­лы Аль­ба­ни. Пока­тый лоб, плос­кий малень­кий под­бо­ро­док, харак­тер­ные фор­мы челю­сти под пра­вым ухом, очер­та­ния боро­ды — все эти чер­ты сов­па­да­ют на обе­их голо­вах, несмот­ря на то, что они не вос­хо­дят к одно­му и тому же ори­ги­на­лу. Сход­ство голо­вы Капи­то­лий­ско­го музея со ста­ту­эт­кой Аль­ба­ни очень поверх­ност­ное: гла­за ина­че постав­ле­ны, про­филь голо­вы дру­гой, боро­да длин­нее. Сход­ство осно­ва­но на даль­нем сти­ли­сти­че­ском род­стве. Несколь­ко более суще­ст­вен­ное физио­но­ми­че­ское сход­ство свя­зы­ва­ет голо­ву Капи­то­лий­ско­го музея с релье­фом в Неа­по­ле⁵⁶, изо­бра­жаю­щим сидя­ще­го боро­да­то­го муж­чи­ну с посо­хом в руке, на фоне ска­ли­сто­го пей­за­жа; рядом с ним лар­чик и свит­ки, у его ног — живот­ное, по-види­мо­му, не соба­ка, а овца. Нель­зя усмат­ри­вать в этой фигу­ре изо­бра­же­ние Дио­ге­на, так как, по спра­вед­ли­во­му заме­ча­нию одно­го иссле­до­ва­те­ля, свит­ки отнюдь не харак­тер­ны для Дио­ге­на, а живот­ное у ног его вовсе не похо­же на антич­ные изо­бра­же­ния собак⁵⁷. Таким обра­зом, ни неа­по­ли­тан­ский рельеф, ни голо­ва Капи­то­лий­ско­го музея не могут быть истол­ко­ва­ны как изо­бра­же­ния Дио­ге­на.

Ана­ло­гич­но обсто­ит вопрос со ста­ту­эт­кой Аль­ба­ни. Все атри­бу­ты реста­ври­ро­ва­ны, а выра­же­ние лица и харак­тер памят­ни­ка не могут являть­ся доста­точ­но с.55 твер­дым осно­ва­ни­ем для опре­де­ле­ния ее пер­во­на­чаль­но­го зна­че­ния⁵⁸. Тол­ко­ва­ние всех пере­чис­лен­ных памят­ни­ков висит, сле­до­ва­тель­но, в возду­хе, и мы можем вер­нуть­ся к вопро­су о сти­ле и