Становление демократической политической культуры в Элладе VIII—V веков до н. э.: политическая мысль и политический человек доплатоновского периода
(культурологический аспект)
Публикуется по электронному варианту, предоставленному автором, 2015.
с.104
«ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК» ЭЛЛИНСКОЙ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ «КУЛЬТУРЫ БОЛЬШИНСТВА»
В данной главе выявляются основные ценности и традиции эллинской демократической политической культуры, рассматривается специфика сформированного ею «политического человека» эпохи ранней классики.
2. 1. АНТИТИРАНИЗМ И АНТИЭЛИТАРНОСТЬ КАК БАЗОВЫЕ ЦЕННОСТИ АНТИЧНОЙ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ «КУЛЬТУРЫ БОЛЬШИНСТВА»
Имея целью проанализировать прежде всего неинституционализированные элементы, неформальные традиции античной демократической политической культуры, выявив в первой главе как традицию взаимную настороженность внутри аристократической полисной элиты, следует продолжить рассмотрение ее в массовой политической культуре античного демоса, которую мы определяем в работе как культуру политического большинства, или «культуру большинства». Представляется, что многие работы по истории и культуре Эллады, при всей их научной полноте, все-таки переоценивают уровень выдержанности и разумности древних эллинов, представляя их всегда величественными и рассудительными, тогда как те же комедии Аристофана подчас рисуют нам совсем другие образы — к примеру тот же образ Стрепсиада, Дикеополя или «ахарнянина», которые принимали свои политические решения на Народном Собрании вовсе не взвешено и обдуманно, а нередко из-за сиюминутной смены настроения или простых человеческих симпатий или антипатий, как отмечает
Говоря о правящем в эллинских демократиях демосе и его политической «культуре большинства», мы имеем в виду именно изначальное, античное значение этого термина, аналогичного римскому — «популюс», народ. То есть демос — это вовсе не только «охлос», не чернь, не социальные низы гражданских общин. Демос — это те широкие общественные слои, включающие в себя с.105 собственно все полисное полноправное население — начиная от поденщиков на верфях и заканчивая зажиточными торговцами и ремесленниками, тот самый «средний класс», прекрасно исследованный
Выше уже отмечалось, что с самого раннего времени античное общество отдавало себе отчет в двойственности, парадоксальности власти. Она виделась одновременно и как инструмент улучшения жизни социума и как страшный антиобщественный механизм в руках тирана, отчуждавшего власть от демоса. При этом и плюсы и минусы власти зависели от одного-единственного фактора — от поведения человека, от внутренней культуры того, к кому в руки попала значительная политическая власть, право на управление другими людьми, гражданским коллективом. И все это потому, что реализация демократической власти, несмотря на то, что абсолютно все решения в полисах принимались коллегиально и при прямом участии демоса, согласно общественной практике, должна была все равно осуществляться через хоть и временных, но все-таки лидеров, посредством полисных магистратов. И природа самой власти виделась в воле индивида, его стремлении к самореализации в рамках того социума, к которому он принадлежит, в стремлении к обладанию материальными богатствами и высоким социальным статусом. Логично, что демократические коллективы были просто обязаны смягчить, размагнитить, разминировать эту потенциально опасную ситуацию хотя бы за счет закладывания в демократическую ментальность идеи принципиального равенства всех граждан как потенциальных лидеров, только с учетом того обстоятельства, что лидерские качества одних проявлялись в одних обстоятельствах, а других — в других. Отсюда в полисах принуждали всех граждан участвовать в политической жизни — чтобы исключить того, чтобы лидеры — потенциальные тираны — не могли обосновывать свое стремление монополизировать власть ссылками на то, что кроме них судьба родного полиса никого не интересует.
Отдавая себе отчет в том, что у лидерства как у формы проявления политической власти может быть многообразие с.106 превращенных форм, не сводимых только к военному лидерству, по мнению М. Финли, гражданский коллектив, существующий в рамках демократической модели властного устройства, одновременно понимал, насколько сложной для него является задача по ежедневному и ежечасному контролю за опасной стороной власти, то есть за теми прирожденными или ситуативными лидерами, которые могли в любой момент времени попытаться создать режим своей личной власти — тирании [443, p. 413]. Важно и то, что если мы говорим в данном случае о уровне именно массовой политической культуры, то по справедливому наблюдению
Отсюда в полисной политической культуре присутствовало четкое понимание двух моментов, относящихся к взаимному влиянию власти и человека:
с.107 — к созданию системы устойчивой личной власти теоретически могут стремиться практически все политически активные граждане полисов, и если не всегда на практике, то, во всяком случае, хотя бы в собственных замыслах;
—не только само обладание существенной властью, но и даже осознанное стремление к ней таинственным способом, тут же освобождало дремлющие в каждом человеке дурные наклонности, делало его опасным для социума.
О том, что обе данные позиции были прекрасно представлены не только на уровне теоретических размышлений отдельных философов, но присутствовали именно в массовой политической культуре, можно проиллюстрировать на множестве примеров из античных источников. Так, по данным Диогена Лаэрция, уже тиран-мудрец VII века до н. э. Питтак из Митилены констатировал: «Человека проявляет власть» (О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. I. 77). При этом, по мнению античных граждан, вред от того или иного политического неверного шага, сознательного или не сознательного, был гораздо страшнее, нежели от обычной беды, так как он распространяется на целые народы и передается из поколения в поколение. Демокрит был убежден: «Дела государственные надо считать много более важными, чем все прочие; каждый должен стараться, чтобы государство было благоустроено, не добиваясь больше почестей, чем приличествует, и не захватывая большей власти, чем это полезно для общего дела. Ибо государство, идущее по верному пути — величайшая опора. И в этом заключается все: когда оно в благополучии, все в благополучии, когда оно гибнет, все гибнет» (Стобей. IV. 1, 48). Афинский оратор IV века до н. э. Исократ считал: «государствам и правителям следует проявлять добродетель и избегать преступлений гораздо больше, нежели простым людям — ведь человек дурной и нечестивый может умереть раньше, чем поплатиться за свои проступки, государства же, вследствие того, что они бессмертны, всегда несут наказания и от людей и от богов» (О мире. 120).
Данное беспокойство о правильном поведении политиков было вполне обоснованным. Геродот считал: «Стремление первенствовать и проводить в жизнь свои замыслы имеется у каждого человека. Именно поэтому между людьми происходят ссоры, которые приводят к кровопролитным смутам» (История. III. 80—
О том, что такие настроения не просто имели место, а были распространены, присутствовали в культуре, отчетливо видно в сократических диалогах Платона. Так, в одной из бесед с Алкивиадом, Сократ говорит следующее: «И я скажу тебе сейчас, в какой надежде ты продолжаешь жить. Ты полагаешь, что, если вскорости выступишь перед афинским народом, — а это предстоит тебе в самый короткий срок, — ты сумеешь ему доказать, что достоин таких почестей, каких не удостаивались ни Перикл и никто из его предшественников; доказав это, ты обретешь великую власть в городе, а уж коли здесь, то и во всей Элладе ты станешь самым могущественным, да не только среди эллинов, но и среди варваров, обитающих с нами на одном материке» (Алкивиад Первый. 105a—
В другом диалоге Платона, Сократ вновь говорит Алкивиаду: «Полагаю, что если бы тебе явился бог и спросил тебя, довольно тебе было бы стать тираном города афинян, да притом — если бы это тебе показалось не великим делом, но ничтожным — предложил тебе стать тираном всей Эллады, увидев же, что и того теперь недостаточно, но ты стремишься управлять всей Европой, обещал бы тебе и это, причем не только обещал, но и в тот же день по твоему желанию довел бы до всеобщего сведения, что Алкивиад, сын Клиния, стал тираном, — полагаю, ты ушел бы от него, преисполненный радости, считая, что бог возвестил тебе величайшие блага». И юноша Алкивиад честно заявляет в ответ: «Я думаю, Сократ, что и с любым другим, кому выпало бы это на долю, было бы то же самое» (Алкивиад Второй. 141c).
Юноша Феаг у Платона заявляет, что мечтает управлять в Афинах представителями всех профессий и вдобавок еще и частными лицами — мужчинами и женщинами, стремится к тиранической власти над всеми людьми государства (Феаг. 124b—
Видя широкую представленность тиранических устремлений в культуре античных полисов, неудивительно, что граждане V века до н. э. были уверены:
—зло, сопровождающееся должностями, почестями и обладанием материальными ценностями, на практике оказывается для людей более привлекательным, нежели скромная добродетель (в том числе и политическая);
—сопротивляться этому столь соблазнительному злу в одиночку практически невозможно: моральное разложение наступает очень быстро и приходит практически незаметно, часто не осознаваясь самим человеком.
А раз так, то в политической культуре на уровне традиции должно было присутствовать убеждение: все демократически настроенные граждане должны подозревать друг друга в стремлении выделиться и встать выше других граждан, показать свою «лучшесть». И ни в коем случае не позволить претенденту на тиранию создать для этого предпосылки, в том числе не дать возможности убедить всех, что он в чем-то добродетельнее их или подготовленнее, не позволить ему измениться перед лицом многообразных соблазнов власти.
Отражая взгляды именно демоса, афинский комедиограф Аристофан писал:
| «Посмотрите теперь на ораторов вы в государстве: пока они бедны, то с народом своим и государством, они поступают всегда справедливо. Но лишь станут богаты, казну обокрав, справедливость их тотчас исчезнет. Строят козни они против граждан своих, поступают враждебно с народом». |
| (Плутос. Агон. 570). |
Платон, описывая ситуацию в выдуманной им Атлантиде, так описывал процесс моральной деградации правителей: «В продолжение многих поколений, покуда не истощилась унаследованная от бога природа, великие правители Атлантиды повиновались законам и жили в дружбе со сродным им божественным началом: они блюли истинный и во всем великий строй мыслей, относились к неизбежным определениям судьбы и друг к другу с разумной терпеливостью, презирали все, кроме добродетели, ни во что не ставили богатство и с легкостью почитали чуть ли не за досадное бремя груды золота и прочих с.110 сокровищ… Но когда унаследованная от бога доля ослабела, многократно растворяясь в смертной примеси, и возобладал человеческий нрав, тогда они оказались не в состоянии выносить свое богатство и утратили благопристойность. И вот Зевс, бог богов, блюдущий законы, хорошо умея усматривать то, о чем мы говорили, помыслив о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару, дабы он, отрезвев от беды, научился благообразию…» (Критий. 120e—
Очевидно, что пройдя шторма социальных конфликтов, что античные граждане стали мыслить очень рационально и критично, совершенно не веря в человеческую добродетельность. Понимая, что то общее, что объединяет большинство политиков и должностных лиц, можно определить как «жажду власти», античные граждане, в итоге, выработали такую особую черту политической культуры, как полное отсутствие «кредита доверия» к полисным должностным лицам и политикам [127, с. 64]. Согласно нашим наблюдениям, на уровне традиции политической культуры это привело к созданию антитиранического общественного недоверия к должностным лицам.
Профессор Э. Д. Фролов, вслед за М. Нильсоном так определяет античную тиранию: «Тирания — авторитарный режим ярко выраженного насильственного типа, политическое воплощение крайнего индивидуализма, кульминация эгоистического общественного начала» [472, 373, с. 3]. Тирания — вот что было высшей целью античного политического эгоиста, утверждающего, что он — «лучший», «избранный». Соответственно, для тех полисных коллективов, что были настроены демократически и потому антитиранически, борьба с «лучшестью» и «избранностью» становилась одной из самых приоритетных задач становящейся политической культуры. Однако, как показывает история, полисное гражданство в этой борьбе нередко проигрывало.
Геродот сообщает, что предварительно изранив самого себя, а затем заявив гражданам, что его чуть не убили аристократы за то, что лучше всех защищает права простого народа, стремящийся к тирании Писистрат получил от Народного собрания особое право на телохранителей — дубинщиков, опираясь на которых он и произвел затем переворот. Впоследствии изгнанный, он сумел договориться со своим политическим противником, который через своих людей начал распространять в городе слухи о том, что скоро на празднике в честь богини Афины произойдет некое знамение. Тем временем Писистрат нашел двухметрового роста девушку, облачил ее в золотые доспехи Афины и тайно привез в город. с.111 Изобразив из себя в день праздника Афины настоящую богиню и выкрикивая, что Писистрат — один из лучших граждан полиса, эта девушка серьезно переполошила и нужным образом перестроила общественное мнение, сделала его к тирану более благожелательным. И когда Писистрат действительно приехал в Афины, население отнеслось к нему более чем лояльно (Геродот. История. I. 60).
Этот вовсе не единичный пример, по поддерживаемому нами мнению Х. Туманса, говорит об очень высоком мыслительном потенциале тиранов, об их циничном отношении к гражданам и традициям, умелой эксплуатации религиозных чувств и трезвом политическом расчете [353, с. 12—
В связи с этим, спецификой античного демократического устройства стало то, что в отличие от современных режимов, оно не довольствовалось ролью «ночного сторожа», — то есть только реакцией на факт злоупотребления властью, не старалось опутывать себя путами формальной законности. Античные полисные коллективы стремились нанести превентивный удар по потенциальным тиранам как можно раньше, еще в тот момент, пока то или иное должностное лицо еще не приобрело такого могущества, при котором оно уже могло не считаться с коллективом. По сути, мы можем четко говорить о том, что в период расцвета полисного строя важным элементом демократической политической культуры являлся особый массовый антитиранический психоз, тот дух тотального общественного контроля, безграничной общественной подозрительности за деятельностью магистратов и политиков, который позже мы увидим и в законах «о подозрительных» эпохи Великой Французской революции и российской Революции 1917 года.
Как это выглядело на практике, наглядно показывает Аристофан, по мнению
|
||||
Т. Адорно отмечает, что рассчитывать на самоограничение тех, кто стремится к лидерской власти является делом заведомо бессмысленным [3, с. 27—
Данные настроения воспитывалась в гражданах уже с детства. До нас дошла афинская юношеская клятва на верность демократии, содержавшаяся в речи оратора V века до н. э. Андокида: «Я убью и словом и делом, и подачей голоса, и собственной рукой, если будет возможно, всякого, кто ниспровергнет демократию в Афинах, а также если кто после ниспровержения демократии станет исполнять какую-либо должность, а также если кто восстанет с целью сделаться тираном или поможет утвердиться тирану» (Речи. I. 97—