У. Смит. Словарь греческих и римских древностей, 3-е изд.

GENS (РОД). Это сло­во содер­жит тот же эле­мент, что и латин­ские genus и gigno и гре­че­ские γέ­νος, γίγ­νο­μαι и т. д. и пер­во­на­чаль­но озна­ча­ло «род­ня». Но оно име­ет мно­же­ство зна­че­ний, име­ю­щих либо весь­ма отда­лен­ную связь с этим, либо, воз­мож­но, вооб­ще ника­кой.

Ино­гда gens озна­ча­ет поли­ти­че­ское сооб­ще­ство в целом, как Gens La­ti­no­rum, Gens Cam­pa­no­rum (род латин­ский, род кам­пан­ский) и т. д. (Juv. Sat. VIII. 239, и при­ме­ча­ние Хайн­ри­ха); хотя воз­мож­но, что в этом зна­че­нии тер­ми­на под­ра­зу­ме­ва­ет­ся идея расо­во­го или пле­мен­но­го раз­ли­чия или, по край­ней мере, идея сово­куп­но­сти людей, отде­лен­ной от про­чих сово­куп­но­стей общ­но­стью язы­ка, зако­ном и попол­не­ни­ем толь­ко за счет внут­рен­не­го при­ро­ста. Цице­рон (pro Bal­bo, c. 13) гово­рит о «Gen­tes uni­ver­sae in ci­vi­ta­tem re­cep­tae, ut Sa­bi­no­rum, Volsco­rum, Her­ni­co­rum» («Целые рода, при­ня­тые в нашу общи­ну: сабин­ский, воль­ск­ский, гер­ник­ский»). Ско­рее ввиду тако­го зна­че­ния сло­ва Gens, чем в само­сто­я­тель­ном зна­че­нии, оно ино­гда исполь­зу­ет­ся для обо­зна­че­ния про­сто наро­да в его терри­то­ри­аль­ных гра­ни­цах.

Зна­че­ние это­го сло­ва в выра­же­нии Jus Gen­tium разъ­яс­ня­ет­ся в ста­тье Jus.

Сло­ва Gens (род) и Gen­ti­les (соро­ди­чи) име­ют осо­бое зна­че­ние в систе­ме рим­ско­го пра­ва и в рим­ской кон­сти­ту­ции. У Цице­ро­на (Top. 6) сохра­ни­лось опре­де­ле­ние поня­тия Gen­ti­les (соро­ди­чи), дан­ное Сце­во­лой Пон­ти­фи­ком, кото­рое, в отно­ше­нии дан­но­го вре­ме­ни, сле­ду­ет счи­тать исчер­пы­ваю­щим. Соглас­но Сце­во­ле, соро­ди­чи — это те, кто (1) носят одно и то же имя; (2) рож­де­ны от сво­бод­ных людей (in­ge­nui), (3) не име­ют пред­ков-рабов и (4) не под­вер­га­лись ca­pi­tis di­mi­nu­tio (лише­нию или ума­ле­нию граж­дан­ских прав). Это опре­де­ле­ние не содер­жит ниче­го, свиде­тель­ст­ву­ю­ще­го о суще­ст­во­ва­нии объ­еди­ня­ю­щих свя­зей меж­ду соро­ди­ча­ми, за исклю­че­ни­ем обще­го име­ни; но лица, нося­щие оди­на­ко­вое имя, не явля­ют­ся соро­ди­ча­ми, если не удо­вле­тво­ря­ют осталь­ным трем усло­ви­ям, назван­ным в опре­де­ле­нии. Суще­ст­ву­ет так­же опре­де­ле­ние соро­ди­ча, дан­ное Фестом: «Родом Эли­ев (Gens Aelia) назы­ва­ет­ся то, что состо­ит (con­fi­ci­tur) из мно­гих фами­лий (fa­mi­liae). Соро­дич (gen­ti­lis) — это тот, кто име­ет то же про­ис­хож­де­ние (ge­nus), и тот, кто зовет­ся тем же име­нем (si­mi­li no­mi­ne)1, как гово­рит Цин­ций: мои соро­ди­чи — это те, кого назы­ва­ют моим име­нем».

Из con­fi­ci­tur Феста мы не можем сде­лать ника­ких выво­дов, кро­ме того, что род содер­жал несколь­ко фами­лий или что несколь­ко фами­лий были объ­еди­не­ны в один род. Соглас­но это­му опре­де­ле­нию, люди одно­го про­ис­хож­де­ния (ge­nus), род­ст­вен­ни­ки, явля­ют­ся соро­ди­ча­ми (gen­ti­les), а так­же люди, нося­щие одно и то же имя, явля­ют­ся соро­ди­ча­ми. Если Фест хотел ска­зать, что все лица обще­го про­ис­хож­де­ния и все лица обще­го име­ни явля­ют­ся соро­ди­ча­ми, то его утвер­жде­ние несов­ме­сти­мо с.568 с опре­де­ле­ни­ем Пон­ти­фи­ка, ибо люди могут иметь общее про­ис­хож­де­ние, но под­верг­нуть­ся ca­pi­tis di­mi­nu­tio путем адопции, или адро­га­ции, или эман­ци­па­ции: во всех этих слу­ча­ях про­ис­хож­де­ние бы сохра­ни­лось, так как изме­не­ние юриди­че­ско­го ста­ту­са чело­ве­ка не вли­я­ло на есте­ствен­ные род­ст­вен­ные свя­зи; в слу­ча­ях адопции или адро­га­ции имя было бы утра­че­но; в слу­чае эман­ци­па­ции оно сохра­ни­лось бы. Если опре­де­ле­ние Феста озна­ча­ет, что сре­ди лиц обще­го про­ис­хож­де­ния могут быть соро­ди­чи и в чис­ло тех, кто носит общее имя, могут вклю­чать­ся соро­ди­чи, то это опре­де­ле­ние истин­но; одна­ко ни одна из частей это­го опре­де­ле­ния не явля­ет­ся абсо­лют­но истин­ной, а при соеди­не­нии этих частей опре­де­ле­ние в целом тоже не явля­ет­ся абсо­лют­но истин­ным. Созда­ет­ся впе­чат­ле­ние, что опре­де­ле­ние соро­ди­чей пред­став­ля­ло опре­де­лен­ную труд­ность, ибо, хотя обла­да­ние общим име­нем было про­стей­шим общим при­зна­ком при­над­леж­но­сти к одно­му роду (gen­ti­li­tas), но суще­ст­во­ва­ли и дру­гие усло­вия, столь же суще­ст­вен­ные.

Для родо­во­го име­ни обыч­но харак­тер­но окон­ча­ние eia или ia, напри­мер, Julia, Cor­ne­lia, Va­le­ria.

Если чело­век уми­рал без заве­ща­ния и не имел агна­тов, то его фами­лия [FAMI­LIA] по зако­ну Две­на­дца­ти таб­лиц пере­хо­ди­ла к соро­ди­чам; если поме­шан­ный (fu­rio­sus) не имел опе­ку­нов, то опе­кун­ство над ним и его иму­ще­ст­вом при­над­ле­жа­ло агна­там и соро­ди­чам; послед­ним — как мож­но пред­по­ло­жить — в том слу­чае, если пер­вых не суще­ст­во­ва­ло.

Соот­вет­ст­вен­но, одна из частей родо­во­го пра­ва (jus gen­ti­li­tium или jus gen­ti­li­ta­tis) была свя­за­на с насле­до­ва­ни­ем соб­ст­вен­но­сти лиц, не оста­вив­ших заве­ща­ния и не име­ю­щих агна­тов. При­ме­ча­тель­ный при­мер спо­ра по это­му вопро­су меж­ду Клав­ди­я­ми и Мар­цел­ла­ми упо­ми­на­ет­ся в труд­ном для пони­ма­ния фраг­мен­те Цице­ро­на (de Orat. I. 39). Мар­цел­лы при­тя­за­ли на наслед­ство не оста­вив­ше­го заве­ща­ния сына одно­го из li­ber­ti или воль­ноот­пу­щен­ни­ков их фами­лии (stir­pe); Клав­дии при­тя­за­ли на него в соот­вет­ст­вии с родо­вы­ми пра­ва­ми (gen­te). Мар­цел­лы были пле­бе­я­ми и при­над­ле­жа­ли к пат­ри­ци­ан­ско­му роду Клав­ди­ев. Нибур отме­ча­ет, что при­тя­за­ния Клав­ди­ев нахо­дят­ся в про­ти­во­ре­чии с опре­де­ле­ни­ем Цице­ро­на, соглас­но кото­ро­му пото­мок воль­ноот­пу­щен­ни­ка не может быть соро­ди­чем; и он при­хо­дит к выво­ду, что Цице­рон (то есть, Сце­во­ла) ошиб­ся в этой части опре­де­ле­ния. Но сле­ду­ет заме­тить, что, хотя потом­ки воль­ноот­пу­щен­ни­ков не мог­ли предъ­яв­лять пра­ва на при­над­леж­ность к роду, одна­ко чле­ны рода как тако­вые мог­ли предъ­яв­лять пра­ва на род­ство с ними; и в этом смыс­ле потом­ки воль­ноот­пу­щен­ни­ков мог­ли быть соро­ди­ча­ми. Созда­ет­ся впе­чат­ле­ние, что Мар­цел­лы объ­еди­ни­лись, чтобы защи­тить от при­тя­за­ний рода свои пред­по­ла­гае­мые пра­ва патро­нов на наслед­ство сыно­вей воль­ноот­пу­щен­ни­ков; ибо закон Две­на­дца­ти таб­лиц отда­вал патро­ну наслед­ство толь­ко воль­ноот­пу­щен­ни­ка, умер­ше­го без заве­ща­ния и без наслед­ни­ков, но не сына воль­ноот­пу­щен­ни­ка. Вопрос мог состо­ять в сле­дую­щем: отда­ет ли закон в рас­смат­ри­вае­мом слу­чае наслед­ство роду как обла­да­те­лю пра­ва, пре­об­ла­даю­ще­го над пра­вом патро­на. Может быть, Мар­цел­лы, вхо­див­шие в род Клав­ди­ев, долж­ны были соеди­нить свои пра­ва патро­нов (если они дей­ст­ви­тель­но суще­ст­во­ва­ли в дан­ном слу­чае) с пра­ва­ми рода. Вопрос о том, мог­ли ли пле­беи Мар­цел­лы полу­чить в каче­стве соро­ди­чей то, что они утра­ти­ли в каче­стве патро­нов, вызы­ва­ет сомне­ния.

Обыч­но утвер­жда­ет­ся или пред­по­ла­га­ет­ся, что наслед­ство, пере­хо­див­шее к роду, дели­лось меж­ду все­ми соро­ди­ча­ми, что долж­но было озна­чать глав семейств. Это мог­ло быть так; по край­ней мере, сле­ду­ет думать, что, во вся­ком слу­чае, в тече­ние неко­то­ро­го пери­о­да, наслед­ство долж­но было при­но­сить выго­ду чле­нам рода: сооб­ща­ет­ся что Цезарь был лишен родо­во­го наслед­ства (Sue­ton. Jul. 1).

Опре­де­лив, что соб­ст­вен­ность лиц, умер­ших без заве­ща­ния, в конеч­ном ито­ге долж­на при­над­ле­жать роду, закон Две­на­дца­ти таб­лиц толь­ко уре­гу­ли­ро­вал слу­чай, кото­рый в любой циви­ли­зо­ван­ной стране регу­ли­ру­ет­ся каким-то опре­де­лен­ным зако­ном; то есть, закон уста­нав­ли­ва­ет некое пра­ви­ло рас­пре­де­ле­ния соб­ст­вен­но­сти чело­ве­ка, кото­рый умер, не рас­по­рядив­шись ею и не оста­вив нико­го, за кем закон непо­сред­ст­вен­но при­зна­вал бы пра­во на эту соб­ст­вен­ность в слу­чае отсут­ст­вия заве­ща­ния. Сле­до­ва­тель­но, род имел такое же отно­ше­ние к соро­ди­чам, какое в совре­мен­ных государ­ствах суще­ст­ву­ет меж­ду вер­хов­ной вла­стью и лица­ми, умер­ши­ми без заве­ща­ния и не име­ю­щи­ми наслед­ни­ков или бли­жай­ших род­ст­вен­ни­ков. Веро­ят­но, порядок, в кото­ром осу­ществля­лось насле­до­ва­ние родом, не был опре­де­лен зако­ном, и, посколь­ку род являл­ся сво­его рода юриди­че­ским лицом, ана­ло­гич­ным граж­дан­ской общине, кажет­ся вполне веро­ят­ным, что пер­во­на­чаль­но наслед­ства пере­хо­ди­ли к роду как тако­во­му и явля­лись общей соб­ст­вен­но­стью. Род дол­жен был иметь некую общую соб­ст­вен­ность, такую как свя­ти­ли­ща и т. д. Нетруд­но пред­ста­вить себе эво­лю­цию, в резуль­та­те кото­рой то, что пер­во­на­чаль­но при­над­ле­жа­ло роду как тако­во­му, с тече­ни­ем вре­ме­ни было рас­пре­де­ле­но меж­ду его чле­на­ми, что вполне мог­ло про­изой­ти, когда коли­че­ство фами­лий, вхо­дя­щих в род, умень­ши­лось до неболь­шо­го.

Суще­ст­во­ва­ли некие свя­щен­ные обряды (sac­ra gen­ti­li­tia), при­над­ле­жав­шие роду, соблюдать кото­рые были обя­за­ны все чле­ны рода как тако­вые, неза­ви­си­мо от того, при­над­ле­жа­ли ли они к нему в силу рож­де­ния, адопции или адро­га­ции. Чело­век осво­бож­дал­ся от выпол­не­ния этих обрядов и терял при­ви­ле­гии, свя­зан­ные с его родо­вы­ми пра­ва­ми, когда утра­чи­вал свой род, то есть под­вер­гал­ся адро­га­ции, адопции или даже эман­ци­па­ции; ибо адро­га­ция, адопция и эман­ци­па­ция сопро­вож­да­лись ума­ле­ни­ем граж­дан­ских прав (di­mi­nu­tio ca­pi­tis).

Когда осу­ществля­лась адопция из одной фами­лии в дру­гую внут­ри одно­го рода, родо­вое имя сохра­ня­лось; при эман­ци­па­ции сына родо­вое имя так­же сохра­ня­лось, и, тем не менее, в обо­их слу­ча­ях — если при­нять опре­де­ле­ние Сце­во­лы — усы­нов­лен­ные и эман­ци­пи­ро­ван­ные лица теря­ли свои родо­вые пра­ва, хотя и осво­бож­да­лись от родо­вых обя­зан­но­стей (sac­ra). Лицо, под­верг­ше­е­ся адопции или адро­га­ции и пере­шед­шее в фами­лию дру­го­го рода, долж­но было быть при­ня­то в род этой фами­лии и таким обра­зом при­об­ре­сти пра­ва это­го рода. Такое лицо пре­тер­пе­ва­ло ca­pi­tis di­mi­nu­tio, в резуль­та­те кото­ро­го лик­види­ро­ва­лись его преж­ние родо­вые пра­ва вме­сте с пра­ва­ми агнат­ства. Фак­ти­че­ски, родо­вые пра­ва вклю­ча­лись в агнат­ские, если отец семей­ства при­над­ле­жал к роду. Сле­до­ва­тель­но, тот, кто при­об­ре­тал агнат­ские пра­ва в резуль­та­те адро­га­ции или адопции, при­об­ре­тал так­же родо­вые пра­ва сво­его при­ем­но­го отца. Лицо, под­вер­гаю­ще­е­ся адро­га­ции, отре­ка­лось от сво­его рода в кури­ат­ных коми­ци­ях, и эта цере­мо­ния мог­ла так­же обо­зна­чать­ся выра­же­ни­ем «sac­ra de­tes­ta­ri», ибо свя­щен­но­дей­ст­вия (sac­ra) и род часто исполь­зо­ва­лись как сино­ни­мы. Таким обра­зом, в этом слу­чае адро­га­ция со сто­ро­ны при­ем­но­го отца соот­вет­ст­ву­ет отре­че­нию от свя­щен­но­дей­ст­вий со сто­ро­ны при­ем­но­го сына. Это de­tes­ta­tio sac­ro­rum, веро­ят­но, — то же самое, что sac­ro­rum alie­na­tio, упо­ми­нае­мое Цице­ро­ном (Ora­tor, c. 42). Пон­ти­фи­ки обя­за­ны были следить за тем, чтобы родо­вые обряды долж­ным обра­зом выпол­ня­лись и с.569 не были утра­че­ны (Pro Do­mo, c. 13, &c.). Каж­дый род, по-види­мо­му, имел опре­де­лен­ное место (sa­cel­lum) для осу­щест­вле­ния родо­вых свя­щен­но­дей­ст­вий (sac­ra gen­ti­li­tia), выпол­няв­ших­ся в опре­де­лен­ное вре­мя. Как уже отме­ча­лось, родо­вые свя­щен­но­дей­ст­вия явля­лись бре­ме­нем для чле­нов рода как тако­вых. Част­ные свя­щен­но­дей­ст­вия (sac­ra pri­va­ta) были обя­зан­но­стя­ми, свя­зан­ны­ми с соб­ст­вен­но­стью инди­вида; таким обра­зом, эти два вида свя­щен­но­дей­ст­вий чет­ко раз­ли­ча­лись.

Соглас­но Дио­ни­сию (An­tiq. Rom. II. 7), каж­дая курия под­разде­ля­лась на десят­ки, и Нибур утвер­жда­ет, что десят­ки и роды — это одно и то же. Соот­вет­ст­вен­но, каж­дая из трех триб содер­жа­ла десять курий и сто родов. Поэто­му, если пре­да­ние о пер­во­на­чаль­ном рас­пре­де­ле­нии насе­ле­ния на три­бы, курии и роды сколь­ко-нибудь соот­вет­ст­ву­ет дей­ст­ви­тель­но­сти, то отсюда сле­ду­ет, что меж­ду фами­ли­я­ми, при­над­ле­жав­ши­ми к одно­му роду, не обя­за­тель­но долж­но было суще­ст­во­вать какое-либо род­ство — не более, чем меж­ду фами­ли­я­ми, при­над­ле­жав­ши­ми к одной курии.

Исто­ри­че­ски мы ниче­го не зна­ем об орга­ни­за­ции граж­дан­ско­го обще­ства, но зна­ем, что мно­гие новые поли­ти­че­ские сооб­ще­ства были орга­ни­зо­ва­ны из мате­ри­а­ла суще­ст­ву­ю­щих поли­ти­че­ских сооб­ществ. Бес­по­лез­но стро­ить пред­по­ло­же­ния о том, како­ва была пер­во­на­чаль­ная орга­ни­за­ция рим­ско­го государ­ства. Сле­ду­ет при­нять пре­да­ние таким, каким оно до нас дошло. Пре­да­ние не сооб­ща­ет, что фами­лии, свя­зан­ные кров­ным род­ст­вом, были объ­еди­не­ны в роды, эти роды — в курии, а курии — в три­бы. Такое пре­да­ние опро­вер­га­ло бы само себя, ибо оно содер­жит пред­став­ле­ние о созда­нии поли­ти­че­ско­го сооб­ще­ства путем объ­еди­не­ния фами­лий в сою­зы и даль­ней­ших ком­би­на­ций этих новых сою­зов. Пре­да­ние сооб­ща­ет о трех глав­ных частях (каким бы обра­зом они ни сфор­ми­ро­ва­лись) и их разде­ле­нии на более мел­кие части. Наи­мень­шее поли­ти­че­ское под­разде­ле­ние — это род. Даль­ней­шее дроб­ле­ние не про­из­во­ди­лось, поэто­му, при­хо­дя к рас­смот­ре­нию состав­ных частей рода, мы неиз­беж­но рас­смат­ри­ва­ем отдель­ных лиц, вклю­чен­ных в него, или глав фами­лий. В соот­вет­ст­вии с фун­да­мен­таль­ны­ми прин­ци­па­ми рим­ско­го пра­ва, инди­виды орга­ни­зо­вы­ва­лись в фами­лии, каж­дая из кото­рых нахо­ди­лась под вла­стью отца семей­ства. Отсюда сле­ду­ет, что если рас­пре­де­ле­ние насе­ле­ния было совер­ше­но путем дроб­ле­ния более круп­ных частей на более мел­кие, то род­ство меж­ду фами­ли­я­ми одно­го рода не мог­ло быть обя­за­тель­ным, ибо род­ство меж­ду все­ми чле­на­ми рода мог­ло быть достиг­ну­то толь­ко путем выбо­ра род­ст­вен­ных фами­лий и объ­еди­не­ния их в род. Если род являл­ся резуль­та­том чле­не­ния, то род­ство меж­ду пер­во­на­чаль­ны­ми чле­на­ми это­го рода, когда бы оно ни суще­ст­во­ва­ло, долж­но было быть слу­чай­ным.

Нет дока­за­тельств того, что рим­ляне были убеж­де­ны в суще­ст­во­ва­нии род­ства меж­ду фами­ли­я­ми, пер­во­на­чаль­но вклю­чен­ны­ми в род. Одна­ко род­ство явля­лось осно­ва­ни­ем для агнат­ских прав, сле­до­ва­тель­но, и для родо­вых прав, при усло­вии отсут­ст­вия ca­pi­tis di­mi­nu­tio, и поэто­му лег­ко увидеть, как то, что было осно­ва­ни­ем агнат­ских и, сле­до­ва­тель­но, родо­вых прав, мог­ло рас­смат­ри­вать­ся как часть опре­де­ле­ния соро­ди­ча (gen­ti­lis) и пони­мать­ся рас­ши­ри­тель­но, охва­ты­вая пред­по­ла­гае­мое род­ство меж­ду пер­во­на­чаль­ны­ми чле­на­ми рода. Само сло­во gens так­же спо­соб­ст­во­ва­ло тако­му пред­по­ло­же­нию, тем более, что сло­во ge­nus, види­мо, часто употреб­ля­лось в этом смыс­ле (Cic. pro Bal­bo, c. 14). Это пред­став­ле­ние о род­стве, по-види­мо­му, под­твер­жда­лось так­же тем фак­том, что отли­чи­тель­ным при­зна­ком чле­нов одно­го рода было общее имя: напри­мер, Кор­не­лии, Юлии и т. д. Но кро­ме обще­го про­ис­хож­де­ния, суще­ст­ву­ет мно­же­ство обсто­я­тельств, кото­рые мог­ли бы дать соро­ди­чам общее имя; и, поис­ти­не, общее имя у всех соро­ди­чей выглядит нисколь­ко не более стран­но, чем общее имя у всех чле­нов курии и три­бы.

Посколь­ку роды явля­лись под­разде­ле­ни­я­ми трех древ­них триб, толь­ко po­pu­lus (в древ­нем смыс­ле) имел роды, так что выра­же­ния «быть пат­ри­ци­ем» и «иметь род» были сино­ни­мич­ны­ми и поэто­му мы видим, что тер­ми­ны «род» и «пат­ри­ции» посто­ян­но соеди­не­ны. Одна­ко пред­став­ля­ет­ся, что, как в выше­при­веден­ном слу­чае, неко­то­рые роды содер­жа­ли пле­бей­ские фами­лии, кото­рые, как пред­по­ла­га­ет­ся, вели про­ис­хож­де­ние от бра­ков, заклю­чен­ных меж­ду пат­ри­ци­я­ми и пле­бе­я­ми до уста­нов­ле­ния меж­ду ними кон­ну­бия (con­nu­bium). Когда при­ни­мал­ся закон, уста­нав­ли­ваю­щий кон­ну­бий меж­ду пле­бе­я­ми и «отца­ми», утвер­жда­лось, что эта мера при­ведет в бес­по­рядок родо­вые пра­ва (jura gen­tium, Liv. IV. 1). В то вре­мя, когда кон­ну­бия еще не суще­ст­во­ва­ло, если член рода женил­ся на жен­щине, не име­ю­щей рода, их дети не мог­ли быть чле­на­ми рода, но мог­ли носить родо­вое имя и, сле­до­ва­тель­но, в извест­ном смыс­ле эта семья была чле­ном рода без родо­вых при­ви­ле­гий. В резуль­та­те такие бра­ки долж­ны были вно­сить пута­ни­цу, и неяс­но, каким обра­зом ее мог­ло уве­ли­чить при­да­ние закон­но­го харак­те­ра кон­ну­бия бра­ку меж­ду муж­чи­ной-чле­ном рода и жен­щи­ной, не вхо­дя­щей в род; резуль­та­том это­го зако­на было даро­ва­ние родо­вых прав плеб­су, что явля­лось абсур­дом, ибо, по выра­же­нию Ливия (IV, 4), соот­вет­ст­ву­ю­ще­му стро­го­му прин­ци­пу рим­ско­го пра­ва, «отцу сле­ду­ют сыно­вья» и дети пле­бея мог­ли быть толь­ко пле­бе­я­ми. Мож­но пред­по­ло­жить, что если до при­ня­тия это­го зако­на жен­щи­на-пат­ри­ци­ан­ка выхо­ди­ла замуж вне сво­его рода (e gen­te, e pat­ri­bus enup­sit), это вооб­ще не счи­та­лось бра­ком, а дети от тако­го бра­ка не нахо­ди­лись во вла­сти отца и — что кажет­ся неиз­беж­ным след­ст­ви­ем, — не явля­лись рим­ски­ми граж­да­на­ми. То же самое име­ло место и в слу­чае бра­ка пле­бея и пат­ри­ци­ан­ки в то вре­мя, когда меж­ду ними не суще­ст­во­ва­ло кон­ну­бия, ибо там, где нет кон­ну­бия, нет и закон­но­го бра­ка, а дети не явля­ют­ся граж­да­на­ми, на что и сету­ет Кану­лей (Liv. IV. 4). Тогда не ясно, каким обра­зом в резуль­та­те этих бра­ков пле­бей­ские фами­лии ока­за­лись в соста­ве пат­ри­ци­ан­ских родов, если толь­ко не пред­по­ло­жить, что когда дети муж­чи­ны-чле­на рода и пле­бей­ки полу­ча­ли имя отца и ста­тус мате­ри, они так или ина­че, труд­но­объ­яс­ни­мым обра­зом счи­та­лись граж­да­на­ми и пле­бе­я­ми. Но в таком слу­чае каков был ста­тус ребен­ка пат­ри­ци­ан­ки от пле­бея?

Нибур пола­га­ет, что чле­ны рода (gen­ti­les) обя­за­ны были помо­гать сво­им нуж­даю­щим­ся соро­ди­чам в несе­нии чрез­вы­чай­ных рас­хо­дов; но это утвер­жде­ние осно­ва­но на интер­пре­та­ции слов τοὺς γέ­νει προ­σή­κον­τας Дио­ни­сия (II, 10), име­ю­щих более про­стое и оче­вид­ное зна­че­ние. Како­ва бы ни была веро­ят­ность пред­по­ло­же­ния Нибу­ра, осно­ван­но­го на выше­при­веден­ном фраг­мен­те, а так­же еще одном или двух фраг­мен­тах, оно не может счи­тать­ся дока­зан­ным.

Пер­вый Тарк­ви­ний доба­вил в сенат сто новых чле­нов. Это были с.570 пред­ста­ви­те­ли луце­ров, третьей и млад­шей три­бы; и назы­ва­лись они «отцы млад­ших родов» (Liv. I. 35). См. любо­пыт­ное пись­мо Цице­ро­на Пету (ad Fam. IX. 21).

Если, как ска­за­но выше, роды явля­лись под­разде­ле­ни­я­ми курий, то воз­ни­ка­ет вопрос: что озна­ча­ет вклю­че­ние новых родов в курии, ибо это несо­мнен­но про­ис­хо­ди­ло. Тулл Гости­лий вклю­чил Юли­ев, Сер­ви­ли­ев и дру­гих в чис­ло пат­ри­ци­ев и, сле­до­ва­тель­но, в курии. Клав­дии были сабин­ским родом, кото­рый, как сооб­ща­ет­ся (Liv. IV. 3) был зачис­лен в пат­ри­ции после изгна­ния царей. Совре­мен­ный автор (Гёт­линг) пыта­ет­ся устра­нить эту труд­ность, пред­по­ла­гая, соглас­но сво­ей интер­пре­та­ции Дио­ни­сия (II. 7), разде­ле­ние курий на десять деку­рий и далее допус­кая, что чис­ло родов в каж­дой деку­рии не было опре­де­лен­ным. В соот­вет­ст­вии с этим, он пред­по­ла­га­ет род­ство меж­ду чле­на­ми одно­го рода: соглас­но этой гипо­те­зе, несколь­ко отцов семейств тако­го рода долж­ны были про­ис­хо­дить, или при­тя­зать на про­ис­хож­де­ние, от обще­го пред­ка. Таким обра­зом, роды будут не более чем объ­еди­не­ни­я­ми род­ст­вен­ных фами­лий, и разде­ле­ние на деку­рии долж­но было осу­ществлять­ся так, чтобы все чле­ны рода (пони­мае­мо­го таким обра­зом) вхо­ди­ли в одну и ту же деку­рию. Но допу­стить это — не что иное как ска­зать, буд­то поли­ти­че­ская систе­ма была сфор­ми­ро­ва­на путем при­ня­тия за ее осно­ву объ­еди­не­ния фами­лий и даль­ней­ше­го вос­хож­де­ния от них к деку­ри­ям, от деку­рий к кури­ям и от курий к три­бам; этот порядок несов­ме­стим с утвер­жде­ни­ем, что курии под­разде­ля­лись на деку­рии, ибо это выра­же­ние под­ра­зу­ме­ва­ет, что курии были сфор­ми­ро­ва­ны преж­де деку­рий. Но учреж­де­ние новых родов вполне мыс­ли­мо и в рам­ках гипо­те­зы о том, что род — это все­го лишь поли­ти­че­ское под­разде­ле­ние. Если пер­во­на­чаль­но их чис­ло было огра­ни­че­но, то все­му, что извест­но о рим­ской кон­сти­ту­ции (кото­рая все­гда нахо­ди­лась в состо­я­нии посту­па­тель­но­го изме­не­ния), будет пре­крас­но соот­вет­ст­во­вать пред­по­ло­же­ние о том, что стро­гим огра­ни­чи­тель­ным пра­ви­лом вско­ре нача­ли пре­не­бре­гать. Теперь, если новый род учреж­дал­ся, то он дол­жен был упо­до­бить­ся ста­рым родам, полу­чив отли­чи­тель­ное имя; а если в каче­стве рода при­ни­ма­лось какое-то коли­че­ство ино­зем­цев, то вполне воз­мож­но, что они бра­ли имя неко­е­го выдаю­ще­го­ся чело­ве­ка из сво­его чис­ла, кото­рый дол­жен был являть­ся гла­вой семей­ства, состо­я­ще­го из мно­гих вет­вей, каж­дая из кото­рых име­ла мно­го­чис­лен­ных слуг. И такой обы­чай луч­ше под­хо­дит к исто­рии пат­ри­ци­ан­ских Клав­ди­ев, при­шед­ших в Рим со сво­им гла­вой (gen­tis prin­ceps) Аттой Клав­ди­ем после изгна­ния царей и при­ня­тых (coop­ta­ti) «отца­ми» в чис­ло пат­ри­ци­ев, что озна­ча­ет, что эта сово­куп­ность имми­гран­тов была при­зна­на рим­ским родом (Sue­ton. Tib. 1; Liv. II. 16). Соглас­но пре­да­нию, Атта Клав­дий полу­чил уча­сток зем­ли для сво­их кли­ен­тов на бере­гу Анио, и государ­ство (pub­li­ce) пре­до­ста­ви­ло ему усы­паль­ни­цу под Капи­то­ли­ем. В соот­вет­ст­вии с пер­во­на­чаль­ной орга­ни­за­ци­ей рода, обла­да­ние общей усы­паль­ни­цей и родо­вое пра­во погре­бе­ния в ней были частью родо­вых свя­щен­но­дей­ст­вий (Cic. Leg. II. 22; Vell. Pat. II. 119; Fes­tus, s. v. Cin­cia; Liv. IV. 3, VI. 40; Vir­gil, Aen. VII. 706. О роде Окта­ви­ев см. Sue­to­nius, Aug. 2).

Веро­ят­но, даже во вре­ме­на Цице­ро­на пло­хо пред­став­ля­ли точ­ное поня­тие рода и его прав; а еще позд­нее, вслед­ст­вие огром­ных изме­не­ний в кон­сти­ту­ции и пре­се­че­ния столь мно­гих древ­них родов, следы родо­во­го пра­ва почти исчез­ли. Так, мы видим, что позд­ней­шие авто­ры употреб­ля­ют сло­ва «род» и «фами­лия» без раз­ли­чия, тогда как Ливий тща­тель­но их раз­ли­ча­ет. «Стар­ший Пли­ний гово­рит о свя­щен­но­дей­ст­ви­ях фами­лии Сер­ви­ли­ев; Мак­ро­бий — о свя­щен­но­дей­ст­ви­ях фами­лий Клав­ди­ев, Эми­ли­ев, Юли­ев, Кор­не­ли­ев, а в антич­ной над­пи­си упо­ми­на­ют­ся хра­мо­вый смот­ри­тель (Aedi­tuus) и жрец (Sa­cer­dos) фами­лии Сер­ги­ев, хотя все это были хоро­шо извест­ные древ­ние роды, а в более точ­ном язы­ке ран­них авто­ров эти свя­щен­но­дей­ст­вия почти навер­ня­ка назы­ва­лись бы родо­вы­ми свя­щен­но­дей­ст­ви­я­ми (sac­ra gen­ti­li­tia)» (Sa­vig­ny, Zeitschrift, &c. vol. II, p. 385).

Ко вре­ме­нам Гая (прав­ле­ние Анто­ни­нов) родо­вое пра­во пол­но­стью вышло из употреб­ле­ния (Gai­us, III. 17). Таким обра­зом, древ­ний инсти­тут, являв­ший­ся неотъ­ем­ле­мой частью ста­рой кон­сти­ту­ции и дол­гое вре­мя под­дер­жи­вае­мый кон­сер­ва­тив­ной силой рели­ги­оз­ных прав, посте­пен­но поте­рял свой при­ми­тив­ный харак­тер в ходе изме­не­ний фор­мы рим­ско­го государ­ства, про­изо­шед­ших в силу обсто­я­тельств, и в конеч­ном ито­ге был лик­види­ро­ван.

Сло­во «gens» недав­но было пере­веде­но на англий­ский язык сло­вом «дом»; этот тер­мин наме­рен­но не исполь­зу­ет­ся здесь, ибо он не явля­ет­ся необ­хо­ди­мым и может лишь вызвать недо­ра­зу­ме­ние.

Про­бле­му рода с чрез­вы­чай­ной ост­ро­той обсуж­да­ли Нибур (Rom. Hist. vol. I) и Мал­ден (Hist. of Ro­me, опуб­ли­ко­ва­но Обще­ст­вом рас­про­стра­не­ния обще­по­лез­ных зна­ний).

Взгляды Гёт­лин­га содер­жат­ся в его Ge­schich­te der Röm. Staatsver­fas­sung, Hal­le, 1840, а взгляды Бек­ке­ра — в его Handbuch der Rö­mi­schen Al­ter­thü­mer 2ter Theil, 1ste Abth. См. так­же Sa­vig­ny, Zeitschrift, &c. vol. II p. 380, &c., и Un­ter­holzner, Zeitschrift, &c. vol. V p. 119.

Джордж Лонг

ПРИМЕЧАНИЯ


  • 1 «Gen­ti­lis di­ci­tur et ex eodem ge­ne­re or­tus, et is qui si­mi­li no­mi­ne ap­pel­la­tur». Вто­рое et ино­гда чита­ют как ut, что явно непра­виль­но, как вид­но из кон­тек­ста. Кро­ме того, если сло­ва «ut is qui si­mi­li no­mi­ne ap­pel­la­tur» сле­ду­ет счи­тать иллю­ст­ра­ци­ей к «ex eodem ge­ne­re or­tus», како­вой они долж­ны являть­ся, если ut — пра­виль­ное про­чте­ние, то поня­тие «обще­го име­ни» необ­хо­ди­мо рас­смат­ри­вать как вхо­дя­щее в поня­тие «общее про­ис­хож­де­ние», тогда как может суще­ст­во­вать общее про­ис­хож­де­ние без обще­го име­ни и общее имя без обще­го про­ис­хож­де­ния. Таким обра­зом, ни общее имя не содер­жит пол­но­стью обще­го про­ис­хож­де­ния, ни общее про­ис­хож­де­ние не содер­жит пол­но­стью обще­го име­ни; но каж­дое из поня­тий содер­жит что-то из содер­жа­ния вто­ро­го поня­тия.

  • William Smith. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities, London, 1870, с. 567—570.
    © 2007 г. Пере­вод О. В. Люби­мо­вой.
    См. по теме: AESTIMATIO LITIS • АБОЛИЦИЯ • АФФИНИТАС • ИЗГНАНИЕ •
    ИЛЛЮСТРАЦИИ
    (если картинка не соотв. статье, пожалуйста, выделите ее название и нажмите Ctrl+Enter)
    1. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Бюст Веспасиана.
    Мрамор.
    Ок. 70 г.
    Флоренция, Галерея Уффици.
    2. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Портрет Веспасиана.
    Мрамор. Ок. 79 г.
    Копенгаген, Новая Карлсбергская глиптотека.
    3. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Статуя императора Тита.
    Мрамор.
    I в.
    Рим, Ватиканские музеи, Музей Кьярамонти, Новое крыло, 26.
    4. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Статуя императора Тита.
    Мрамор.
    I в.
    Рим, Ватиканские музеи, Музей Кьярамонти, Новое крыло, 26.
    5. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Надгробие Вибиев.
    Известняк.
    2-я пол. I в. до н. э.
    Рим, Ватиканские музеи, Музей Кьярамонти, LIV. 21.
    6. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Надгробный памятник Гая Корнелия Филокала.
    Середина I — III в. н. э.
    Остия, Археологический музей.
    7. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Апофеоз Тита.
    Рельеф на своде арки Тита.
    81—96 гг.
    Рим, Римский Форум, Арка Тита.
    8. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Надгробный памятник, поставленный Секстом Тицием Примом.
    Мрамор.
    I в. н. э.
    Анкона, Национальный археологический музей Марке.
    9. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Бюст Веспасиана.
    Мрамор.
    Ок. 70 г.
    Флоренция, Галерея Уффици.
    10. СКУЛЬПТУРА. Рим.
    Портрет молодого Тита.
    Италийский мрамор.
    Голова римской работы ок. 70 г. н. э. на современном бюсте.
    Рим, Музей и галерея виллы Боргезе.
    ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО РИМА