Речи

Первая филиппика против Марка Антония

[В сенате, 2 сентября 44 г. до н. э.]

Филип­пи­ка­ми назы­ва­ли в древ­но­сти речи, про­из­не­сен­ные в IV в. Демо­сфе­ном про­тив македон­ско­го царя Филип­па II. Филип­пи­ка­ми, по-види­мо­му, сам Цице­рон назвал свои речи про­тив Мар­ка Анто­ния. До нас дошло 14 филип­пик и фраг­мен­ты еще двух таких речей. В нашем изда­нии поме­ще­ны филип­пи­ки I, II и XIV (послед­няя из дошед­ших до нас речей Цице­ро­на).

В кон­це декаб­ря 44 г. Анто­ний высту­пил с вой­ска­ми в Цис­аль­пий­скую Гал­лию и оса­дил Деци­ма Бру­та, укре­пив­ше­го­ся в Мутине. Это было нача­ло так назы­вае­мой мутин­ской вой­ны, во вре­мя кото­рой Цице­рон про­из­нес осталь­ные филип­пи­ки, XIV филип­пи­ка была про­из­не­се­на в сена­те после полу­че­ния доне­се­ния о бит­ве под Галль­ским фору­мом меж­ду вой­ска­ми Анто­ния и вой­ска­ми кон­су­ла Гая Вибия Пан­сы, кото­рый был смер­тель­но ранен. Борь­ба меж­ду сена­том и Анто­ни­ем при­ве­ла к обра­зо­ва­нию три­ум­ви­ра­та Мар­ка Анто­ния, Окта­ви­а­на и Мар­ка Эми­лия Лепида и к про­скрип­ци­ям, жерт­вой кото­рых 7 декаб­ря 43 г. пал Цице­рон.

(I, 1) Преж­де чем гово­рить перед вами, отцы-сена­то­ры, о поло­же­нии государ­ства так, как, по мое­му мне­нию, тре­бу­ют нынеш­ние обсто­я­тель­ства, я вкрат­це изло­жу вам при­чи­ны, побудив­шие меня сна­ча­ла уехать, а потом воз­вра­тить­ся обрат­но. Да, пока я наде­ял­ся, что государ­ство, нако­нец, сно­ва пору­че­но вашей муд­ро­сти и авто­ри­те­ту¹, я как кон­су­ляр и сена­тор счи­тал нуж­ным оста­вать­ся как бы стра­жем его. И я дей­ст­ви­тель­но не отхо­дил от государ­ства, не спус­кал с него глаз, начи­ная с того дня, когда нас созва­ли в храм Зем­ли². В этом хра­ме я, насколь­ко это было в моих силах, зало­жил осно­вы мира и обно­вил древ­ний при­мер афи­нян; я даже вос­поль­зо­вал­ся гре­че­ским сло­вом, каким неко­гда при пре­кра­ще­нии раздо­ров вос­поль­зо­ва­лось их государ­ство³, и пред­ло­жил уни­что­жить вся­кое вос­по­ми­на­ние о раздо­рах, наве­ки пре­дав их забве­нию. (2) Пре­крас­ной была тогда речь Мар­ка Анто­ния, пре­вос­ход­ны были и его наме­ре­ния; сло­вом, бла­го­да­ря ему и его детям заклю­че­ние мира с вид­ней­ши­ми граж­да­на­ми было под­твер­жде­но⁴.

Это­му нача­лу соот­вет­ст­во­ва­ло и все даль­ней­шее. К про­ис­хо­див­ше­му у него в доме обсуж­де­нию вопро­са о поло­же­нии государ­ства он при­вле­кал наших пер­вых граж­дан; этим людям он пору­чал наи­луч­шие начи­на­ния; в то вре­мя в запи­сях Цеза­ря нахо­ди­ли толь­ко то, что было извест­но всем; на все вопро­сы Марк Анто­ний отве­чал вполне твер­до⁵. (3) Был ли воз­вра­щен кто-либо из изгнан­ни­ков? «Толь­ко один⁶, — ска­зал он, — а кро­ме него, никто». Были ли кому-либо пре­до­став­ле­ны какие-нибудь льготы? «Ника­ких», — отве­чал он. Он даже хотел, чтобы мы одоб­ри­ли пред­ло­же­ние Сер­вия Суль­пи­ция, про­слав­лен­но­го мужа, о пол­ном запре­ще­нии после мар­тов­ских ид водру­жать дос­ки с каким бы то ни было ука­зом Цеза­ря или с сооб­ще­ни­ем о какой-либо его мило­сти. Обхо­жу мол­ча­ни­ем мно­гие достой­ные поступ­ки Мар­ка Анто­ния; ибо речь моя спе­шит к его исклю­чи­тель­но­му дея­нию: дик­та­ту­ру, уже пре­вра­тив­шу­ю­ся в цар­скую власть, он с кор­нем вырвал из государ­ства. Это­го вопро­са мы даже не обсуж­да­ли. Он при­нес с собой уже напи­сан­ное поста­нов­ле­ние сена­та, како­го он хотел; после про­чте­ния его мы в еди­ном поры­ве при­ня­ли его пред­ло­же­ние и в самых лест­ных выра­же­ни­ях в поста­нов­ле­нии сена­та выра­зи­ли ему бла­го­дар­ность.

(II, 4) Каза­лось, какой-то луч све­та заси­ял перед нами после уни­что­же­ния, уже не гово­рю — цар­ской вла­сти, кото­рую мы пре­тер­пе­ли, нет, даже стра­ха перед цар­ской вла­стью; каза­лось, Марк Анто­ний дал государ­ству вели­кий залог того, что он хочет сво­бо­ды для граж­дан, коль ско­ро само зва­ние дик­та­то­ра, не раз в преж­ние вре­ме­на бывав­шее закон­ным, он, ввиду све­жих вос­по­ми­на­ний о дик­та­ту­ре посто­ян­ной, пол­но­стью упразд­нил в государ­стве⁷. (5) Через несколь­ко дней сенат был избав­лен от угро­зы рез­ни; крюк⁸ вон­зил­ся в тело бег­ло­го раба, при­сво­ив­ше­го себе имя Мария⁹. И все это Анто­ний совер­шил сооб­ща со сво­им кол­ле­гой; дру­гие дей­ст­вия Дола­бел­ла совер­шил уже один; но если бы его кол­ле­га нахо­дил­ся в Риме, то дей­ст­вия эти они, навер­ное, пред­при­ня­ли бы вме­сте. Когда же по Риму ста­ло рас­пол­зать­ся зло, не знав­шее гра­ниц, и изо дня в день рас­про­стра­нять­ся все шире и шире, а памят­ник на фору­ме¹⁰ воз­двиг­ли те же люди, кото­рые неко­гда совер­ши­ли то пре­сло­ву­тое погре­бе­ние без погре­бе­ния¹¹, и когда про­па­щие люди вме­сте с таки­ми же раба­ми с каж­дым днем все силь­нее и силь­нее ста­ли угро­жать домам и хра­мам Рима, Дола­бел­ла пока­рал дерз­ких и пре­ступ­ных рабов, а так­же него­дя­ев и нече­стив­цев из чис­ла сво­бод­ных людей так стро­го, а ту про­кля­тую колон­ну раз­ру­шил так быст­ро, что мне непо­нят­но, поче­му же его даль­ней­шие дей­ст­вия так силь­но отли­ча­лись от его поведе­ния в тот един­ст­вен­ный день.

(6) Но вот в июнь­ские кален­ды, когда нам веле­ли при­сут­ст­во­вать в сена­те, все изме­ни­лось; ни одной меры, при­ня­той при посред­стве сена­та; мно­гие и при­том важ­ные — при посред­стве наро­да, а порой даже в отсут­ст­вие наро­да или вопре­ки его воле. Избран­ные кон­су­лы¹² утвер­жда­ли, что не реша­ют­ся явить­ся в сенат; осво­бо­ди­те­ли оте­че­ства¹³ не мог­ли нахо­дить­ся в том горо­де, с чьей выи они сбро­си­ли ярмо раб­ства; одна­ко сами кон­су­лы в сво­их речах на народ­ных сход­ках и во всех сво­их выска­зы­ва­ни­ях их про­слав­ля­ли. Вете­ра­нов — тех, кото­рых так назы­ва­ли и кото­рым наше сосло­вие тор­же­ст­вен­но дало заве­ре­ния, — под­стре­ка­ли не беречь то, чем они уже вла­де­ли, а рас­счи­ты­вать на новую воен­ную добы­чу. Пред­по­чи­тая слы­шать об этом, а не видеть это и как легат¹⁴ будучи сво­бо­ден в сво­их поступ­ках, я и уехал с тем, чтобы вер­нуть­ся к январ­ским кален­дам, когда, как мне каза­лось, долж­ны были начать­ся собра­ния сена­та.

(III, 7) Я изло­жил вам, отцы-сена­то­ры, при­чи­ны, побудив­шие меня уехать; теперь при­чи­ны сво­его воз­вра­ще­ния, кото­ро­му так удив­ля­ют­ся, я вкрат­це вам изло­жу.

Отка­зав­шись — и не без осно­ва­ний¹⁵ — от поезд­ки через Брун­ди­сий, по обыч­но­му пути в Гре­цию, в секс­тиль­ские кален­ды при­ехал я в Сира­ку­зы, так как путь в Гре­цию через этот город мне хва­ли­ли; но город этот, свя­зан­ный со мной тес­ней­шим обра­зом, несмот­ря на все жела­ние его жите­лей, не смог задер­жать меня у себя боль­ше, чем на одну ночь. Я боял­ся, что мой неожи­дан­ный при­езд к дру­зьям вызо­вет неко­то­рое подо­зре­ние, если я про­мед­лю. Но после того как вет­ры отнес­ли меня от Сици­лии к Лев­ко­пет­ре, мысу в Регий­ской обла­сти, я сел там на корабль, чтобы пере­сечь море, но, отплыв неда­ле­ко, был отбро­шен австром¹⁶ назад к тому месту, где я сел на корабль. (8) Когда я, ввиду позд­не­го вре­ме­ни, оста­но­вил­ся в усадь­бе Пуб­лия Вале­рия, сво­его спут­ни­ка и дру­га, и нахо­дил­ся там и на дру­гой день в ожи­да­нии попу­т­но­го вет­ра, ко мне яви­лось мно­же­ство жите­лей муни­ци­пия Регия; кое-кто из них недав­но побы­вал в Риме. От них я преж­де все­го узнал о речи, про­из­не­сен­ной Мар­ком Анто­ни­ем на народ­ной сход­ке; она так понра­ви­лась мне, что я, про­чи­тав ее, впер­вые стал поду­мы­вать о воз­вра­ще­нии. А немно­го спу­стя мне при­нес­ли эдикт Бру­та и Кас­сия¹⁷; вот он и пока­зал­ся, по край­ней мере, мне — пожа­луй, отто­го, что моя при­язнь к ним вызва­на ско­рее забота­ми о бла­ге государ­ства, чем лич­ной друж­бой, — пре­ис­пол­нен­ным спра­вед­ли­во­сти. Кро­ме того, при­хо­див­шие ко мне гово­ри­ли, — а ведь те, кто жела­ет при­не­сти доб­рую весть, в боль­шин­стве слу­ча­ев при­бав­ля­ют какую-нибудь выдум­ку, чтобы сде­лать при­не­сен­ные ими вести более радост­ны­ми, — что будет достиг­ну­то согла­ше­ние, что в кален­ды сенат собе­рет­ся в пол­ном соста­ве, что Анто­ний, отверг­нув дур­ных совет­чи­ков, отка­зав­шись от про­вин­ций Гал­лий¹⁸, сно­ва при­зна­ет над собой авто­ри­тет сена­та.

(IV, 9) Тогда я поис­ти­не заго­рел­ся таким силь­ным стрем­ле­ни­ем воз­вра­тить­ся, что мне было мало всех весел и всех вет­ров — не пото­му, что я думал, что не при­мчусь вовре­мя, но пото­му, что я боял­ся выра­зить государ­ству свою радость поз­же, чем желал это сде­лать. И вот я, быст­ро дое­хав до Велии, увидел­ся с Бру­том; сколь печаль­но было это свида­ние для меня, гово­рить не ста­ну¹⁹. Мне само­му каза­лось позор­ным, что я реша­юсь воз­вра­тить­ся в тот город, из кото­ро­го Брут уез­жал, и хочу в без­опас­но­сти нахо­дить­ся там, где он оста­вать­ся не может. Одна­ко я вовсе не видел, чтобы он был взвол­но­ван так же силь­но, как я; ибо он, гор­дый в созна­нии сво­его вели­чай­ше­го и пре­крас­ней­ше­го поступ­ка²⁰, ничуть не сето­вал на свою судь­бу, но сокру­шал­ся о вашей. (10) От него я впер­вые узнал, какую речь в секс­тиль­ские кален­ды про­из­нес в сена­те Луций Писон²¹. Хотя те, кто дол­жен был его под­дер­жать, его под­дер­жа­ли сла­бо (имен­но это я узнал от Бру­та), все же — и по свиде­тель­ству Бру­та (а что может быть более важ­ным, чем его сло­ва?) и по утвер­жде­нию всех тех, с кем я встре­тил­ся впо­след­ст­вии, — Писон, как мне пока­за­лось, снис­кал боль­шую сла­ву. И вот, желая ока­зать ему содей­ст­вие, — ведь при­сут­ст­во­вав­шие ему содей­ст­вия не ока­за­ли — я и поспе­шил сюда не с тем, чтобы при­не­сти поль­зу (на это я не наде­ял­ся и пору­чить­ся за это не мог), но дабы я, если со мной как с чело­ве­ком что-нибудь слу­чит­ся (ведь мне, по-види­мо­му, гро­зит мно­гое, поми­мо есте­ствен­но­го хода вещей и даже поми­мо нис­по­сы­лае­мо­го роком), высту­пив ныне с этой речью, все же оста­вил государ­ству дока­за­тель­ство сво­ей неиз­мен­ной пре­дан­но­сти ему²².

(11) Так как вы, отцы-сена­то­ры, несо­мнен­но, при­зна­ли спра­вед­ли­вы­ми осно­ва­ния для обо­их моих реше­ний, то я, преж­де чем гово­рить о поло­же­нии государ­ства, в немно­гих сло­вах посе­тую на вче­раш­ний неспра­вед­ли­вый посту­пок Мар­ка Анто­ния; ведь я ему друг и все­гда откры­то заяв­лял, что я ввиду извест­ной услу­ги, ока­зан­ной им мне, тако­вым и дол­жен быть²³.

(V) По какой же при­чине вче­ра в таких гру­бых выра­же­ни­ях тре­бо­ва­ли мое­го при­хо­да в сенат? Раз­ве я один отсут­ст­во­вал? Или вы не быва­ли часто в непол­ном сбо­ре? Или обсуж­да­лось такое важ­ное дело, что даже заболев­ших надо было нести в сенат? Ган­ни­бал, види­мо, сто­ял у ворот²⁴ или же о мире с Пирром²⁵ шло дело? Для реше­ния это­го вопро­са, по пре­да­нию, при­нес­ли в сенат даже зна­ме­ни­то­го Аппия, сле­по­го стар­ца. (12) Докла­ды­ва­ли о молеб­ст­ви­ях²⁶; в этих слу­ча­ях сена­то­ры, прав­да, обыч­но при­сут­ст­ву­ют; ибо их к это­му при­нуж­да­ет не дан­ный ими залог²⁷, а бла­го­дар­ность тем, о чьих поче­стях идет речь; то же самое быва­ет, когда докла­ды­ва­ют о три­ум­фе. Поэто­му кон­су­лов это не слиш­ком бес­по­ко­ит, так что сена­тор, мож­но ска­зать, волен не являть­ся. Так как этот обы­чай был мне изве­стен и так как я был утом­лен после поезд­ки и мне нездо­ро­ви­лось, то я, ввиду дру­же­ских отно­ше­ний с Анто­ни­ем, изве­стил его об этом. А он заявил в вашем при­сут­ст­вии, что он сам явит­ся ко мне в дом с рабо­чи­ми²⁸. Это было ска­за­но поис­ти­не черес­чур гнев­но и весь­ма несдер­жан­но. Дей­ст­ви­тель­но, за какое пре­ступ­ле­ние поло­же­но такое боль­шое нака­за­ние, чтобы он осме­лил­ся ска­зать в при­сут­ст­вии пред­ста­ви­те­лей наше­го сосло­вия, что он велит государ­ст­вен­ным рабо­чим раз­ру­шить дом, постро­ен­ный по реше­нию сена­та на государ­ст­вен­ный счет? И кто когда-либо при­нуж­дал сена­то­ра к явке, угро­жая ему таким разо­ре­ни­ем; дру­ги­ми сло­ва­ми, раз­ве есть какие-нибудь меры воздей­ст­вия, кро­ме зало­га или пени? Но если бы Анто­ний знал, какое пред­ло­же­ние я соби­рал­ся вне­сти, он, уж навер­ное, несколь­ко смяг­чил бы суро­вость сво­их при­нуди­тель­ных мер.

(VI, 13) Или вы, отцы-сена­то­ры, дума­е­те, что я стал бы голо­со­вать за то, с чем нехотя согла­си­лись вы, — чтобы парен­та­лии²⁹ пре­вра­ти­лись в молеб­ст­вия, чтобы в государ­стве были введе­ны не под­даю­щи­е­ся искуп­ле­нию кощун­ст­вен­ные обряды — молеб­ст­вия умер­ше­му? Кому имен­но, не гово­рю. Допу­стим, дело шло бы о Бру­те³⁰, кото­рый и сам изба­вил государ­ство от цар­ской вла­сти и свой род про­дол­жил чуть ли не на пять­сот лет, чтобы в нем было про­яв­ле­но такое же муже­ство и было совер­ше­но подоб­ное же дея­ние; даже и тогда меня не мог­ли бы заста­вить при­чис­лить како­го бы то ни было чело­ве­ка, после его смер­ти, к бес­смерт­ным богам — с тем, чтобы тому, кто где-то похо­ро­нен и на чьей моги­ле справ­ля­ют­ся парен­та­лии, совер­ша­лись молеб­ст­вия от име­ни государ­ства. Я, без­услов­но, выска­зал бы такое мне­ние, чтобы в слу­чае, если