Диалог об ораторах

1. Ты часто спра­ши­ва­ешь меня, Фабий Юст, поче­му пред­ше­ст­ву­ю­щие сто­ле­тия отли­ча­лись таким оби­ли­ем ода­рен­ных и зна­ме­ни­тых ора­то­ров, а наш поки­ну­тый ими и лишен­ный сла­вы крас­но­ре­чия век едва сохра­ня­ет самое сло­во ора­тор; ведь мы назы­ваем им толь­ко тех, кто жил в древ­но­сти, тогда как наши уме­ю­щие хоро­шо гово­рить совре­мен­ни­ки име­ну­ют­ся нами судеб­ны­ми стряп­чи­ми, защит­ни­ка­ми, пра­во­за­ступ­ни­ка­ми и как угод­но, но толь­ко не ора­то­ра­ми. Отве­тить на твой вопрос и взва­лить на себя столь тяже­лое бре­мя его рас­смот­ре­ния, чтобы пре­не­бре­жи­тель­но ото­звать­ся или о даро­ва­ни­ях наших, если мы не в силах достиг­нуть того же, или о наших вку­сах, если не хотим это­го, я бы, по прав­де гово­ря, не отва­жил­ся, если бы был постав­лен в необ­хо­ди­мость изло­жить мое соб­ст­вен­ное суж­де­ние; но я наме­рен огра­ни­чить­ся пере­ска­зом беседы крас­но­ре­чи­вей­ших по нашим вре­ме­нам людей, при кото­рой я при­сут­ст­во­вал, будучи еще юно­шей, и в кото­рой они обсуж­да­ли тот же вопрос. Таким обра­зом, от меня потре­бу­ет­ся не какая-то осо­бая про­ни­ца­тель­ность, а память и точ­ность, чтобы вос­про­из­ве­сти со все­ми подроб­но­стя­ми, с теми же обос­но­ва­ни­я­ми и сохра­няя после­до­ва­тель­ность это­го спо­ра, все, что я слы­шал и что было так тон­ко про­ду­ма­но и так вес­ко выска­за­но столь заме­ча­тель­ны­ми мужа­ми, когда каж­дый из них в соот­вет­ст­вии со сво­и­ми душев­ны­ми склон­но­стя­ми и осо­бен­но­стя­ми ума выдви­гал про­ти­во­по­лож­ные объ­яс­не­ния. Впро­чем, был сре­ди них и такой, кто реши­тель­но разо­шел­ся с обще­при­ня­ты­ми воз­зре­ни­я­ми на крас­но­ре­чие наше­го вре­ме­ни и, вдо­воль пощи­пав ста­ри­ну и насме­яв­шись над нею, поста­вил его несрав­нен­но выше ора­тор­ско­го искус­ства древ­них.

2. Так вот, на дру­гой день после пуб­лич­но­го чте­ния Кури­а­ци­ем Матер­ном сво­его «Като­на», посколь­ку, как гово­ри­ли, он навлек на себя неудо­воль­ст­вие рас­по­ла­гаю­щих вла­стью¹, ибо, раз­ви­вая свою тра­гедию, забыл о себе и помыш­лял лишь о Катоне, и тол­ка­ми об этом был полон весь Рим, к Матер­ну при­шли Марк Апр и Юлий Секунд, тогдаш­ние све­ти­ла в нашем судеб­ном мире. Что до меня, то я усерд­но слу­шал и того и дру­го­го не толь­ко в судах, но и у них на дому, и, сверх того, неиз­мен­но сопро­вож­дал их в обще­ст­вен­ные места, охва­чен­ный пора­зи­тель­ной жаж­дой к уче­нию и какой-то юно­ше­ской увле­чен­но­стью; мне хоте­лось запе­чат­леть в себе даже их обы­ден­ные раз­го­во­ры, а так­же уче­ные спо­ры и дове­ри­тель­ные беседы с гла­зу на глаз, хотя мно­гие по зло­бе счи­та­ли, что речь Секун­да лише­на плав­но­сти, а Апра про­сла­ви­ли в крас­но­ре­чии ско­рее даро­ва­ние и при­род­ные дан­ные, чем обра­зо­ван­ность и начи­тан­ность в лите­ра­ту­ре. Но в дей­ст­ви­тель­но­сти и речь Секун­да была чистой и сжа­той и в той мере, в какой это необ­хо­ди­мо, доста­точ­но плав­ной, и Апр, насквозь про­пи­тан­ный все­воз­мож­ны­ми зна­ни­я­ми, ско­рее пре­зри­тель­но отно­сил­ся к лите­ра­ту­ре, чем был в ней несве­дущ, счи­тая, что достигнет гораздо боль­шей сла­вы за трудо­лю­бие и ста­ра­тель­ность, если будет казать­ся, что его даро­ва­ние не под­дер­жи­ва­ет­ся опо­ра­ми, поза­им­ст­во­ван­ны­ми из дру­гих наук и искусств.

3. Итак, мы вошли в зани­мае­мый Матер­ном покой и заста­ли его сидя­щим с кни­гой в руках, той самою, кото­рую он нака­нуне пуб­лич­но про­чел.

Тогда Секунд про­из­нес: «Уже­ли, Матерн, тебя нисколь­ко не устра­ши­ли наго­во­ры завист­ни­ков и тебе по-преж­не­му любы напад­ки тво­е­го Като­на? Или, быть может, ты взял­ся за свое сочи­не­ние, чтобы тща­тель­нее пораз­мыс­лить над ним и, убрав все подав­шее повод к зло­на­ме­рен­но­му истол­ко­ва­нию, издать “Като­на” если не в луч­шем, то, по край­ней мере, в более без­опас­ном виде?».

На это Матерн отве­тил: «Ты про­чтешь в нем то, что Матерн счел сво­им дол­гом выска­зать, и обна­ру­жишь все, что уже слы­шал. И если Катон что-нибудь упу­стил, то в сле­дую­щем пуб­лич­ном чте­нии ска­жет об этом Фиест²; тра­гедию о нем я уже мыс­лен­но наме­тил и набро­сал. И я тороп­люсь поско­рее выпу­стить в свет “Като­на”, чтобы, осво­бо­див­шись от этой заботы, отдать­ся всей душою ново­му замыс­лу».

«И тебе не надо­е­ли вко­нец эти тра­гедии? — заме­тил Апр. — Забро­сив судеб­ные тяж­бы и речи по ним, ты отда­ешь все свое вре­мя то Медее³, то, как сей­час, Фие­сту, тогда как тебя при­зы­ва­ют на форум дела столь­ких дру­зей, столь­ких под­за­щит­ных из коло­ний и муни­ци­пи­ев? Тебя едва ли бы хва­ти­ло на них, даже если бы ты не взва­лил на себя новой зада­чи — доба­вить Доми­ция⁴ и Като­на, то есть тех, кто при­над­ле­жит нашей исто­рии и носит рим­ские име­на, к поба­сен­кам гре­чи­шек»⁵.

4. На это Матерн ска­зал: «Я был бы обес­по­ко­ен суро­во­стью тво­е­го заме­ча­ния, если б у нас с тобой не про­ис­хо­ди­ли по это­му пово­ду частые, боль­ше того, посто­ян­ные стыч­ки, пре­вра­тив­ши­е­ся почти что в при­выч­ку. Ибо и ты не пере­ста­ешь пре­сле­до­вать и заде­вать поэтов, и я, кого ты упре­ка­ешь в укло­не­нии от судеб­ных речей, еже­днев­но выпол­няю обя­зан­но­сти защит­ни­ка, отста­и­вая от тебя искус­ство поэ­зии. Поэто­му я бес­ко­неч­но рад, что у меня появил­ся новый судья⁶, кото­рый или вос­пре­тит мне впредь сочи­нять сти­хи, или, напро­тив, побудит меня сво­им вес­ким реше­ни­ем поки­нуть тес­ни­ны судеб­ных дел, в кото­рых я про­лил столь­ко пота, и отдать­ся более воз­вы­шен­ной и более свя­щен­ной раз­но­вид­но­сти крас­но­ре­чия»⁷.

5. «Я же, — ска­зал Секунд, — преж­де чем Апр отведет меня как судью, после­дую при­ме­ру чест­ных и доб­ро­со­вест­ных судей, у кото­рых в обы­чае отка­зы­вать­ся от рас­смот­ре­ния таких дел, отно­си­тель­но кото­рых им заве­до­мо ясно, какой сто­роне они отда­дут свою бла­го­склон­ность. Кому неиз­вест­но, что нет нико­го, с кем бы я был свя­зан тес­нее, и в силу дав­ниш­ней друж­бы, и вслед­ст­вие дли­тель­ной жиз­ни вме­сте, чем Салей Басс, пре­крас­ней­ший чело­век и вели­ко­леп­ный поэт, и если поэ­ти­че­ско­му искус­ству будет предъ­яв­ле­но обви­не­ние, то дру­го­го, более под­хо­дя­ще­го под­суди­мо­го я не вижу».

«Пусть успо­ко­ит­ся, — про­го­во­рил Апр, — и Салей Басс, и вся­кий, кто зани­ма­ет­ся поэ­зи­ей и ищет сла­вы на поэ­ти­че­ском попри­ще, раз судеб­ных дел он вести не может. И посколь­ку для раз­ре­ше­ния это­го спо­ра …⁸ най­ден тре­тей­ский судья, я не допу­щу, чтобы ради защи­ты Матер­на к его про­цес­су были при­об­ще­ны дру­гие, но буду пори­цать перед все­ми лишь его одно­го, ибо при­рож­ден­ный ора­тор в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва, наде­лен­ный даром непод­дель­но­го муже­ст­вен­но­го крас­но­ре­чия, через кото­рое мог бы при­об­ре­сти и сохра­нить мно­гих дру­зей, завя­зать свя­зи, защи­тить про­вин­ции, он оста­вил это заня­тие, хоть в нашем государ­стве невоз­мож­но пред­ста­вить себе дру­гое более пло­до­твор­ное, учи­ты­вая его полез­ность, более при­ят­ное, учи­ты­вая дару­е­мое им наслаж­де­ние, более достой­ное, учи­ты­вая сопря­жен­ное с ним поло­же­ние, более заман­чи­вое, учи­ты­вая гром­кую сла­ву в горо­де Риме, более бле­стя­щее, учи­ты­вая извест­ность во всей импе­рии и у всех наро­дов. И если во всех наших замыс­лах и поступ­ках мы долж­ны руко­вод­ст­во­вать­ся сооб­ра­же­ни­я­ми их житей­ской полез­но­сти, то суще­ст­ву­ет ли что-нибудь столь же бес­спор­но полез­ное, как заня­тие этим искус­ст­вом, воору­жив­шись кото­рым ты все­гда несешь защи­ту дру­зьям, помощь посто­рон­ним, спа­се­ние тем, кто на краю гибе­ли, тогда как в завист­ни­ков и недру­гов все­ля­ешь боязнь и страх, сам вне опас­но­сти, как бы ограж­ден­ный пожиз­нен­ной вла­стью и таким же могу­ще­ст­вом? Сила и полез­ность это­го искус­ства позна­ют­ся в том, что оно — при­бе­жи­ще и оплот для дру­гих; если же заше­ве­лит­ся под­сте­ре­гаю­щая тебя само­го опас­ность, то, пра­во, пан­цирь и меч — опо­ра в бою нисколь­ко не луч­шая, чем крас­но­ре­чие для пре­бы­ваю­щих под судом и нахо­дя­щих­ся на краю гибе­ли, — ведь о