Воспоминания о Сократе

Книга II

Текст публикуется по электронному варианту, предоставленному И. И. Маханьковым и А. А. Столяровым, 2001 г.
Перевод С. И. Соболевского под ред. И. И. Маханькова.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Гла­ва 1
[Раз­го­вор с Ари­стип­пом об уме­рен­но­сти. Рас­сказ Про­ди­ка о Герак­ле]

(1) Еще и такой бесе­дой, каза­лось мне, Сократ вну­шал сво­им дру­зьям жела­ние раз­ви­вать в себе уме­рен­ность в еде, питье, сла­до­стра­стии, сне и вынос­ли­вость в пере­не­се­нии холо­да, жары и труда.

Узнав, что один из его собе­сед­ни­ков в этом отно­ше­нии отли­ча­ет­ся доволь­но боль­шой невоз­держ­но­стью, он обра­тил­ся к нему с таки­ми сло­ва­ми:

—Ска­жи мне, Ари­стипп1, если бы тебе при­шлось взять дво­их моло­дых людей на вос­пи­та­ние, — одно­го вос­пи­ты­вать так, чтобы он умел власт­во­вать, а дру­го­го так, чтобы он и не меч­тал о вла­сти, — как стал бы ты вос­пи­ты­вать каж­до­го из них? Хочешь, рас­смот­рим этот вопрос, начи­ная с пищи, как буд­то с азбу­ки?

Ари­стипп отве­чал:

—Да, дей­ст­ви­тель­но, пища — это нача­ло вос­пи­та­ния, как мне кажет­ся: нель­зя и жить, если не будешь питать­ся.

(2) — Зна­чит, жела­ние вку­шать пищу, когда настанет вре­мя, долж­но являть­ся у них обо­их?

—Да, долж­но, — отве­чал он.

—Так вот, кото­ро­го из них будем мы при­учать ста­вить выше испол­не­ние неот­лож­но­го дела, чем удо­вле­тво­ре­ние желуд­ка?

—Того, кля­нусь Зев­сом, — отве­чал он, — кото­ро­го будем вос­пи­ты­вать для вла­сти, чтобы государ­ст­вен­ные дела не оста­ва­лись неис­пол­нен­ны­ми во вре­мя его прав­ле­ния.

—Зна­чит, — про­дол­жал Сократ, — и когда они захотят пить, надо при­учать его же пере­но­сить жаж­ду?

—Конеч­но, — отве­чал он.

(3) — А кото­ро­го будем при­учать к уме­рен­но­сти в сне, так чтобы он мог и позд­но лечь, и рано встать, и совсем не спать в слу­чае надоб­но­сти?

—И к это­му — его же, — отве­чал он.

—Ну а к уме­рен­но­сти в наслаж­де­ни­ях люб­ви, так чтобы это им не было поме­хой в испол­не­нии обя­зан­но­сти?

—И к это­му — его же, — отве­чал он.

—Ну а кото­ро­го будем при­учать не избе­гать трудов, а, напро­тив, доб­ро­воль­но брать их на себя?

—И к это­му — того, кого вос­пи­ты­ва­ем для вла­сти.

—Ну а кото­ро­го ско­рее сле­ду­ет настав­лять в нау­ке пре­одо­ле­ния вра­гов, если есть такая нау­ка?

—Гораздо ско­рее, кля­нусь Зев­сом, — того, кого вос­пи­ты­ва­ем для вла­сти, — отве­чал он, — пото­му что без таких наук не будет ника­ко­го тол­ку от осталь­ных.

(4) — Зна­чит, чело­век, про­шед­ший такое вос­пи­та­ние, не прав­да ли, не так лег­ко попа­дет­ся в руки вра­гов, как попа­да­ют­ся живот­ные? Как извест­но, неко­то­рых из них соблаз­ня­ет желудок: хоть они и очень пуг­ли­вы, но жела­ние поесть вле­чет их к при­ман­ке, и они попа­да­ют­ся; дру­гих ловят на питье.

—Конеч­но, — отве­чал он.

—Не попа­да­ют­ся ли иные в сети из-за сво­ей похот­ли­во­сти, как, напри­мер, пере­пе­ла и куро­пат­ки, кото­рые стре­мят­ся на голос сам­ки, объ­ятые жела­ни­ем и ожи­да­ни­ем наслаж­де­ний люб­ви, и забы­ва­ют об опас­но­сти?

(5) Ари­стипп согла­сил­ся и с этим.

—Так не уни­зи­тель­но ли для чело­ве­ка, как ты дума­ешь, если с ним слу­ча­ет­ся то же, что с самы­ми нера­зум­ны­ми живот­ны­ми? Так, напри­мер, соблаз­ни­те­ли чужих жен про­ни­ка­ют в жен­ские покои, хоть и зна­ют, что соблаз­ни­тель рис­ку­ет не толь­ко поне­сти нака­за­ние, кото­рым гро­зит закон2, но и попасть в заса­ду и, попав­шись, под­верг­нуть­ся позор­но­му обра­ще­нию. И, хотя соблаз­ни­те­ля ожи­да­ют такие бед­ст­вия и уни­же­ния, хотя есть мно­го средств изба­вить­ся от любов­ной стра­сти без вся­кой опас­но­сти, они все-таки идут на риск: раз­ве это не пол­ное сума­сше­ст­вие?

—И мне кажет­ся так, — отве­чал Ари­стипп.

(6) — Хотя самые необ­хо­ди­мые заня­тия по боль­шей части про­ис­хо­дят под откры­тым небом, как, напри­мер, воен­ные, зем­ледель­че­ские и мно­гие дру­гие, тем не менее люди в боль­шин­стве слу­ча­ев не зака­ля­ют себя про­тив холо­да и жары: как по-тво­е­му, не есть ли это боль­шое упу­ще­ние?

Ари­стипп согла­сил­ся и с этим.

—Зна­чит, по-тво­е­му, буду­ще­му пра­ви­те­лю сле­ду­ет раз­ви­вать в себе спо­соб­ность пере­но­сить и эти неудоб­ства лег­ко?

—Конеч­но, — отве­чал он.

(7) — Зна­чит, если людей воз­держ­ных во всем этом мы ста­вим в раз­ряд год­ных к вла­сти, то неспо­соб­ных к воз­дер­жа­нию мы поста­вим в раз­ряд тех, кото­рые не долж­ны даже меч­тать о вла­сти?

Ари­стипп согла­сил­ся и с этим.

—Что же? Раз ты можешь ука­зать каж­до­му клас­су этих людей его место, ты уж, вер­но, сооб­ра­зил, в кото­рый из этих клас­сов ты имел бы пра­во поста­вить себя само­го?

(8) — Да, — отве­чал Ари­стипп, — и ни в каком слу­чае я не став­лю себя в раз­ряд тех, кото­рые хотят власт­во­вать. Труд­ное дело — добы­вать для себя само­го, что нуж­но; но лишь совер­шен­ный безу­мец, кажет­ся мне, может, не доволь­ст­ву­ясь этим, нала­гать на себя еще новое бре­мя — достав­лять всем граж­да­нам, что им нуж­но. Чело­век отка­зы­ва­ет себе в удо­вле­тво­ре­нии мно­гих жела­ний и в то же вре­мя, стоя во гла­ве государ­ства, под­вер­га­ет­ся нака­за­нию в слу­чае неис­пол­не­ния всех жела­ний граж­дан: да раз­ве это не совер­шен­ное безу­мие? (9) Государ­ства счи­та­ют себя впра­ве рас­по­ря­жать­ся долж­ност­ны­ми лица­ми, как я сво­и­ми слу­га­ми: как я счи­таю сво­им пра­вом, чтобы слу­ги мне достав­ля­ли про­дук­ты в изоби­лии, а сами ниче­го из них не каса­лись, так и граж­дане дума­ют, что долж­ност­ные лица обя­за­ны достав­лять им вся­кие бла­га в воз­мож­но боль­шем коли­че­стве, а сами долж­ны от все­го это­го отка­зы­вать­ся. Ввиду это­го тех, кто жела­ет и сам иметь мно­го хло­пот и дру­гим достав­лять их, я вос­пи­тал бы так и поста­вил бы в раз­ряд год­ных к вла­сти; а уж себя-то я став­лю в раз­ряд желаю­щих жить как мож­но воль­гот­нее и при­ят­нее.

(10) Тогда Сократ ска­зал:

—Так, хочешь, рас­смот­рим и этот вопрос, кому живет­ся при­ят­нее, — вла­сти­те­лям или под­власт­ным?

—Хоро­шо, — отве­чал Ари­стипп.

—Так вот, преж­де все­го, из чис­ла извест­ных нам наро­дов, в Азии пер­сы власт­ву­ют, а под­власт­ны им сирий­цы, фри­гий­цы и лидий­цы; в Евро­пе ски­фы власт­ву­ют, а меоты под­власт­ны; в Афри­ке кар­фа­ге­няне власт­ву­ют, а афри­кан­цы под­власт­ны. Так вот, кому из них, по-тво­е­му, при­ят­нее живет­ся? Или из элли­нов, к кото­рым и сам ты при­над­ле­жишь, кому, дума­ешь, при­ят­нее живет­ся, — гос­под­ст­ву­ю­щим или под­чи­нен­ным?

(11) — Нет, — отве­чал Ари­стипп, — я и в раз­ряд рабов тоже себя не став­лю: мне кажет­ся, есть какой-то сред­ний путь меж­ду эти­ми край­но­стя­ми, по кото­ро­му я и ста­ра­юсь идти, — путь ни через власть, ни через раб­ство, а через сво­бо­ду, кото­рый вер­нее все­го ведет к сча­стью.

(12) — Да, — ска­зал Сократ, — если этот путь не ведет и через людей, как не ведет он ни через власть, ни через раб­ство, тогда, пожа­луй, в тво­их сло­вах есть доля исти­ны; но если, живя сре­ди людей, ты не захо­чешь ни власт­во­вать, ни быть под­власт­ным и не ста­нешь доб­ро­воль­но под­чи­нять­ся вла­сти­те­лям, то, думаю, ты увидишь, как уме­ют силь­ные, ввер­гая сла­бых, как целые общи­ны, так и каж­до­го порознь, в скорбь, дер­жать их в раб­стве. (13) Или тебе неиз­вест­ны слу­чаи, когда косят хлеб, посе­ян­ный дру­ги­ми, рубят дере­вья, поса­жен­ные дру­ги­ми, и вся­че­ски при­тес­ня­ют сла­бых, не желаю­щих под­чи­нять­ся, пока не заста­вят их согла­сить­ся луч­ше быть раба­ми, чем вое­вать с силь­ны­ми? И в част­ном быту опять-таки, — раз­ве ты не зна­ешь? — храб­рые и силь­ные пора­бо­ща­ют трус­ли­вых и бес­силь­ных и выжи­ма­ют из них соки?

—Вер­но, — отве­чал Ари­стипп. — Во избе­жа­ние это­го я даже не вклю­чаю себя в чис­ло граж­дан: я везде ино­стра­нец.

(14) Тут Сократ ска­зал:

—Вот это лов­ко! Со вре­ме­ни уни­что­же­ния Сини­са, Ски­ро­на и Про­кру­ста3 ино­стран­цев раз­ве никто уж не оби­жа­ет? Нет, теперь запра­ви­лы в род­ных горо­дах не толь­ко изда­ют зако­ны с целью огра­дить себя от обид, но, кро­ме род­ст­вен­ни­ков, еще запа­са­ют­ся помо­щью дру­зей, горо­да окру­жа­ют укреп­ле­ни­я­ми, при­об­ре­та­ют ору­жие для защи­ты от обид, да сверх того еще в чужих кра­ях добы­ва­ют себе союз­ни­ков. Но, обла­дая все­ми эти­ми сред­ства­ми, они тем не менее тер­пят обиды. (15) А у тебя ниче­го это­го нет; напро­тив, ты про­во­дишь мно­го вре­ме­ни в доро­ге, где люди все­го чаще под­вер­га­ют­ся обидам, и во вся­ком горо­де, куда бы ты ни при­ехал, поль­зу­ешь­ся мень­ши­ми пра­ва­ми, чем каж­дый граж­да­нин, ока­зы­ва­ясь в таком поло­же­нии, при кото­ром охот­ни­ки нано­сить обиды все­го боль­ше любят делать напа­де­ния4. И, несмот­ря на это, ты дума­ешь, что как ино­стра­нец ты не под­верг­нешь­ся обиде? Вер­но, ты пола­га­ешь­ся на то, что государ­ства гаран­ти­ру­ют тебе без­опас­ность и при въезде и при выезде? Или же на то, что если бы ты попал в раб­ство, то был бы таким рабом, кото­рый бес­по­ле­зен для вся­ко­го хозя­и­на? И дей­ст­ви­тель­но, кому была бы охота дер­жать в доме чело­ве­ка, кото­рый работать ниче­го не хочет, а рос­кош­ную жизнь любит? (16) Давай рас­смот­рим и этот вопрос, как хозя­е­ва обра­ща­ют­ся с таки­ми слу­га­ми. Не сми­ря­ют ли они похот­ли­вость их голо­дом? А воро­вать не меша­ют ли тем, что запи­ра­ют места, где мож­но что-нибудь ста­щить? А от побе­га не удер­жи­ва­ют ли око­ва­ми? А лень не выго­ня­ют ли из них побо­я­ми? А ты не так ли посту­па­ешь, когда заме­ча­ешь у како­го-нибудь слу­ги такие наклон­но­сти?

(17) — Жесто­ко нака­зы­ваю вся­че­ски, пока не застав­лю слу­жить5, — отве­чал Ари­стипп. — Одна­ко, Сократ, кто вос­пи­ты­ва­ет­ся для это­го цар­ско­го искус­ства, кото­рое ты, по-види­мо­му, при­зна­ешь сча­стьем, чем те отли­ча­ют­ся от людей, испы­ты­ваю­щих раз­ные невзго­ды в силу необ­хо­ди­мо­сти, если им при­дет­ся тер­петь и голод, и жаж­ду, и холод, не спать ночи и пере­но­сить вся­кие дру­гие труды, но толь­ко доб­ро­воль­но? Я со сво­ей сто­ро­ны не пони­маю, какая раз­ни­ца, если одну и ту же шку­ру сте­га­ют пле­тью, хочет ли это­го чело­век или не хочет, как и в том слу­чае, когда все его тело цели­ком несет опи­сан­ные тяготы, будь то доб­ро­воль­но или вынуж­ден­но; раз­ве толь­ко та, что кто хочет под­вер­гать­ся непри­ят­но­стям, вдо­ба­вок еще и глуп.

(18) — Как же так, Ари­стипп? — ска­зал Сократ. — В подоб­ных слу­ча­ях раз­ве нет раз­ни­цы, по-тво­е­му, меж­ду стра­да­ни­я­ми доб­ро­воль­ны­ми и неволь­ны­ми, в том отно­ше­нии, что доб­ро­воль­но голо­даю­щий может поесть, когда хочет, и доб­ро­воль­но тер­пя­щий жаж­ду — напить­ся и так далее; а кто тер­пит эти стра­да­ния в силу необ­хо­ди­мо­сти, тот лишен воз­мож­но­сти пре­кра­тить их, когда хочет? Затем, кто тер­пит раз­ные невзго­ды доб­ро­воль­но, тот уте­ша­ет­ся мыс­лью, что трудит­ся с надеж­дой на успех, как, напри­мер, охот­ни­кам при­ят­но трудить­ся в надеж­де на добы­чу. (19) Конеч­но, подоб­ные награ­ды за труд име­ют мало цены; но, кто трудит­ся с целью при­об­ре­сти доб­рых дру­зей или одо­леть вра­гов или укре­пить тело и душу, чтобы хоро­шо вести свое соб­ст­вен­ное хозяй­ство, ока­зы­вать услу­ги дру­зьям, при­но­сить поль­зу оте­че­ству, — как же не думать, что и трудить­ся им при­ят­но для таких целей и жить им весе­ло, когда они сами доволь­ны собой, а дру­гие хва­лят их и им завиду­ют? (20) Кро­ме того, лег­кое вре­мя­пре­про­вож­де­ние и удо­воль­ст­вия, полу­чае­мые сра­зу, без труда, ни телу не могут дать кре­по­сти, как гово­рят учи­те­ля гим­на­сти­ки, ни душе не достав­ля­ют ника­ко­го цен­но­го зна­ния; напро­тив, заня­тия, соеди­нен­ные с упор­ным трудом, ведут к заме­ча­тель­ным дости­же­ни­ям, по сло­вам доб­рых людей. Так, Геси­од6 в одном месте гово­рит:


Мож­но поро­ка набрать лег­ко хоть целую кучу:
Путь к нему глад­кий ведет, и живет он от нас очень близ­ко.
Пред доб­ро­де­те­лью ж пот поло­жи­ли бес­смерт­ные боги:
Толь­ко тро­пин­кой кру­тою и длин­ной дой­дешь до нее ты,
Очень неров­ной сна­ча­ла; когда же достиг­нешь вер­ши­ны,
Станет лег­ка доб­ро­де­тель, тяже­лою быв­шая преж­де.

О том же свиде­тель­ст­ву­ет и Эпи­харм7 в сле­дую­щем сти­хе:


Боги про­да­ют все бла­га людям толь­ко за труды.

И в дру­гом:


Дурень, не гонись за мяг­ким: как бы жест­ко не было!

(21) Уче­ный Про­дик8 в сво­ем сочи­не­нии о Герак­ле, кото­рое он чита­ет перед мно­го­чис­лен­ной пуб­ли­кой, выска­зы­ва­ет такое же мне­ние о доб­ро­де­те­ли; он выра­жа­ет­ся так, насколь­ко я при­по­ми­наю.

Геракл, гово­рит он, в пору пере­хо­да из дет­ско­го воз­рас­та в юно­ше­ский, когда моло­дые люди уже ста­но­вят­ся само­сто­я­тель­ны­ми и вид­но быва­ет, по како­му пути пой­дут они в жиз­ни, — по пути ли доб­ро­де­те­ли или поро­ка, — Геракл ушел в пустын­ное место и сидел в разду­мье, по кото­ро­му пути ему идти. (22) Ему пред­ста­ви­лось, что к нему под­хо­дят две жен­щи­ны высо­ко­го роста, — одна мило­вид­ная, с чер­та­ми врож­ден­но­го бла­го­род­ства; укра­ше­ни­ем ей была чистота тела, стыд­ли­вость в очах, скром­ность наруж­но­сти, белая одеж­да; дру­гая была упи­тан­ная, туч­ная и мяг­ко­те­лая; рас­кра­шен­ное лицо ее каза­лось на вид белее и румя­нее, чем оно было в дей­ст­ви­тель­но­сти; фигу­ра каза­лась пря­мее, чем была от при­ро­ды; гла­за широ­ко рас­кры­ты; одеж­да такая, чтобы не скрыть кра­соты моло­до­сти; она часто огляды­ва­ла себя, наблюда­ла так­же, не смот­рит ли кто дру­гой на нее, часто обер­ты­ва­лась даже на свою соб­ст­вен­ную тень.

(23) Когда они были уже близ­ко от Герак­ла, то пер­вая про­дол­жа­ла идти преж­ним шагом, а вто­рая, желая опе­ре­дить ее, под­бе­жа­ла к Герак­лу и ска­за­ла:

—Я вижу, Геракл, ты в разду­мье, по како­му пути тебе идти в жиз­ни. Так если ты сде­ла­ешь сво­им дру­гом меня, то я пове­ду тебя по пути само­му при­ят­но­му и лег­ко­му; радо­сти жиз­ни ты вку­сишь все, а тяго­стей не испы­та­ешь во весь век свой. (24) Во-пер­вых, ты не будешь забо­тить­ся ни о вой­нах, ни о делах, а всю жизнь будешь думать толь­ко о том, какое бы куша­нье или напи­ток тебе най­ти по вку­су, чем бы усла­дить взор или слух, чем пора­до­вать обо­ня­ние или ося­за­ние, с каки­ми маль­чи­ка­ми поболь­ше испы­тать удо­воль­ст­вия, как помяг­че спать, как помень­ше трудить­ся, чтобы все это полу­чить. (25) А если когда явит­ся опа­се­ние, что не хва­тит средств на это, не бой­ся, я не пове­ду тебя добы­вать эти сред­ства путем труда и стра­да­ний, телес­ных и душев­ных: нет, что дру­гие зара­ба­ты­ва­ют, этим будешь поль­зо­вать­ся ты, не оста­нав­ли­ва­ясь ни перед чем, откуда мож­но чем-нибудь пожи­вить­ся: сво­им дру­зьям я пре­до­став­ляю сво­бо­ду извле­кать поль­зу изо все­го.

(26) Выслу­шав это, Геракл спро­сил:

—А как тебе имя, жен­щи­на?

—Дру­зья мои, — отве­ча­ла она, — зовут меня Сча­стьем, а нена­вист­ни­ки назы­ва­ют Пороч­но­стью.

(27) В это вре­мя подо­шла дру­гая жен­щи­на и ска­за­ла:

—И я при­шла к тебе, Геракл: я знаю тво­их роди­те­лей и твои при­род­ные свой­ства изу­чи­ла во вре­мя вос­пи­та­ния тво­е­го. Поэто­му я наде­юсь, что если бы ты пошел путем, веду­щим ко мне, то из тебя вышел бы пре­вос­ход­ный работ­ник на попри­ще бла­го­род­ных, высо­ких подви­гов, и я ста­ла бы поль­зо­вать­ся еще боль­шим поче­том и сла­вой за доб­рые дея­ния. Не буду обма­ны­вать тебя вступ­ле­ни­я­ми насчет удо­воль­ст­вий, а рас­ска­жу по прав­де, как боги устро­и­ли все в мире. (28) Из того, что есть на све­те полез­но­го и слав­но­го, боги ниче­го не дают людям без труда и заботы: хочешь, чтобы боги были к тебе мило­сти­вы, надо чтить богов; хочешь быть люби­мым дру­зья­ми, надо делать доб­ро дру­зьям; жела­ешь поль­зо­вать­ся поче­том в каком-нибудь горо­де, надо при­но­сить поль­зу горо­ду; хочешь воз­буж­дать вос­торг всей Элла­ды сво­и­ми досто­ин­ства­ми, надо ста­рать­ся делать доб­ро Элла­де; хочешь, чтобы зем­ля при­но­си­ла тебе пло­ды в изоби­лии, надо уха­жи­вать за зем­лей; дума­ешь бога­теть от ското­вод­ства, надо забо­тить­ся о ско­те; стре­мишь­ся воз­вы­сить­ся через вой­ну и хочешь иметь воз­мож­ность осво­бож­дать дру­зей и поко­рять вра­гов, надо учить­ся у зна­то­ков воен­но­му искус­ству и в нем упраж­нять­ся; хочешь обла­дать и телес­ной силой, надо при­учать тело пови­но­вать­ся рас­суд­ку и раз­ви­вать его упраж­не­ни­я­ми, с труда­ми и потом.

(29) Тут Пороч­ность, пере­бив ее, как гово­рит Про­дик, ска­за­ла:

—Пони­ма­ешь ты, Геракл, о каком труд­ном и длин­ном пути к радо­стям жиз­ни рас­ска­зы­ва­ет тебе эта жен­щи­на? А я пове­ду тебя лег­ким и корот­ким путем к сча­стью.

(30) Тогда Доб­ро­де­тель ска­за­ла:

—Жал­кая тварь! А у тебя что есть хоро­ше­го? Какое удо­воль­ст­вие зна­ешь ты, когда ты не хочешь ниче­го делать для это­го? Ты даже не ждешь, чтобы появи­лось стрем­ле­ние к удо­воль­ст­вию, а еще до появ­ле­ния его ты уже насы­ща­ешь­ся всем: ешь, не успев про­го­ло­дать­ся, пьешь, не успев почув­ст­во­вать жаж­ду; чтобы еда каза­лась вкус­ной, при­ду­мы­ва­ешь раз­ные повар­ские шту­ки; чтобы питье каза­лось вкус­ным, дела­ешь себе доро­гие вина и летом бега­ешь во все кон­цы и разыс­ки­ва­ешь сне­га; чтобы сон был слад­ким, дела­ешь не толь­ко посте­ли мяг­кие, но и под­став­ки под кро­ва­ти9, пото­му что тебе хочет­ся спать не от труда, а от нече­го делать. Любов­ную страсть ты воз­буж­да­ешь насиль­ст­вен­но, рань­ше появ­ле­ния потреб­но­сти в ней, при­ду­мы­вая для это­го вся­кие сред­ства и употреб­ляя муж­чин как жен­щин; так ты вос­пи­ты­ва­ешь сво­их дру­зей: ночью их бес­че­стишь, а днем, в самые луч­шие часы, укла­ды­ва­ешь их спать. (31) Хотя ты и бес­смерт­на, но из сон­ма богов ты выбро­ше­на, а у людей, у хоро­ших, ты в пре­зре­нии. Самых при­ят­ных зву­ков, — похва­лы себе, — ты не слы­шишь; само­го при­ят­но­го зре­ли­ща не видишь, пото­му что нико­гда не вида­ла ни одно­го сво­его слав­но­го дея­ния. А кто пове­рит каким-нибудь сло­вам тво­им? Кто помо­жет тебе в какой-нибудь нуж­де? Кто в здра­вом уме решит­ся быть в сви­те тво­их почи­та­те­лей? В моло­дые годы они немощ­ны телом, в пожи­лые сла­бо­ум­ны душой; всю моло­дость они живут без труда, на чужой счет упи­тан­ные, а чрез ста­рость про­хо­дят труд­но: измож­ден­ные, они сты­дят­ся сво­их преж­них дел и тяготят­ся насто­я­щи­ми, ведь чрез радо­сти жиз­ни они про­мча­лись в моло­до­сти, а тяго­сти отло­жи­ли на ста­рость.

(32) А я живу с бога­ми, живу с людь­ми, с хоро­ши­ми; ни одно бла­гое дело, ни боже­ское, ни чело­ве­че­ское, не дела­ет­ся без меня; я боль­ше всех поль­зу­юсь поче­том и у богов и у людей, у кого сле­ду­ет, пото­му что я — люби­мая сотруд­ни­ца худож­ни­ков, вер­ный страж дома хозя­е­вам, бла­го­же­ла­тель­ная помощ­ни­ца слу­гам, хоро­шая пособ­ни­ца в трудах мира, надеж­ная союз­ни­ца в делах вой­ны, самый луч­ший това­рищ в друж­бе. (33) Дру­зья мои при­ят­но и без хло­пот вку­ша­ют пищу и питье, пото­му что они ждут, чтобы у них появи­лась потреб­ность в этом. Сон у них сла­ще, чем у празд­ных; им не быва­ет тяже­ло остав­лять его, и из-за него они не пре­не­бре­га­ют сво­и­ми обя­зан­но­стя­ми. Моло­дые раду­ют­ся похва­лам стар­ших, пре­ста­ре­лые гор­дят­ся ува­же­ни­ем моло­дых; они любят вспо­ми­нать свои ста­рин­ные дела, рады хоро­шо испол­нять насто­я­щие, пото­му что бла­го­да­ря мне любез­ны богам, доро­ги дру­зьям, чти­мы оте­че­ст­вом. А когда при­дет назна­чен­ный роком конец, не забы­тые и бес­слав­ные лежат они, а вос­по­ми­нае­мые веч­но цве­тут в пес­нях. Если ты совер­шишь такие труды, чадо доб­рых роди­те­лей, Геракл, то мож­но тебе иметь это бла­жен­ное сча­стье!

(34) Таков при­бли­зи­тель­но был рас­сказ Про­ди­ка о вос­пи­та­нии Герак­ла Доб­ро­де­те­лью; но он разу­кра­сил эти мыс­ли еще более пыш­ны­ми сло­ва­ми, чем я теперь. Во вся­ком слу­чае, Ари­стипп, тебе сле­ду­ет при­нять это во вни­ма­ние и ста­рать­ся сколь­ко-нибудь забо­тить­ся о том, что при­го­дит­ся в жиз­ни на буду­щее вре­мя.


Гла­ва 2
[Раз­го­вор с Лам­про­к­лом о при­зна­тель­но­сти роди­те­лям]

(1) Сократ, заме­тив одна­жды, что его стар­ший сын Лам­прокл1 сер­дит­ся на мать, спро­сил его:

—Ска­жи мне, сынок, зна­ешь ли ты, что неко­то­рых людей назы­ва­ют небла­го­дар­ны­ми?

—Конеч­но, — отве­чал моло­дой чело­век.

—Так заме­тил ли ты, за какие поступ­ки людям дают это назва­ние?

—Да, — отве­чал он, — кто полу­чил бла­го­де­я­ние и может отпла­тить за него бла­го­дар­но­стью, но не пла­тит, тех назы­ва­ют небла­го­дар­ны­ми.

—Зна­чит, по-тво­е­му, небла­го­дар­ных при­чис­ля­ют к неспра­вед­ли­вым?

—Да, — отве­чал он.

(2) — А зада­вал ли ты себе когда такой вопрос: как про­да­жа дру­зей в раб­ство счи­та­ет­ся делом неспра­вед­ли­вым, а вра­гов — спра­вед­ли­вым, так ли и небла­го­дар­ность дру­зьям дело неспра­вед­ли­вое, а вра­гам — спра­вед­ли­вое?

—Конеч­но, зада­вал, — отве­чал он, — и мне кажет­ся даже, кто полу­чит бла­го­де­я­ние от дру­га ли, или от вра­га, и не ста­ра­ет­ся пла­тить бла­го­дар­но­стью, тот — чело­век неспра­вед­ли­вый.

(3) — Если это так, то небла­го­дар­ность будет, так ска­зать, неспра­вед­ли­во­стью без вся­кой при­ме­си?

Лам­прокл согла­сил­ся.

—В таком слу­чае чело­век будет тем более неспра­вед­лив, чем бо́льшие бла­го­де­я­ния он полу­чил и не пла­тит за них бла­го­дар­но­стью?

Лам­прокл согла­сил­ся и с этим.

—Так кто же и от кого, — про­дол­жал Сократ, — полу­ча­ет бо́льшие бла­го­де­я­ния, как не дети от роди­те­лей? Им, не быв­шим преж­де, роди­те­ли дали бытие, дали им воз­мож­ность увидеть столь­ко пре­крас­но­го и сде­ла­ли их при­част­ны­ми столь­ких благ, — все­го того, что боги пре­до­став­ля­ют людям; эти бла­га кажут­ся нам доро­же все­го на све­те, — до такой сте­пе­ни, что мы все боль­ше все­го боим­ся рас­стать­ся с ними; да и государ­ства в нака­за­ние за самые тяж­кие пре­ступ­ле­ния назна­чи­ли смерт­ную казнь, руко­во­дясь тем, что нет страш­нее зла, кото­рое мог­ло бы удер­жать людей от пре­ступ­ле­ний. (4) И, конеч­но, ты далек от мыс­ли, что люди про­из­во­дят детей ради любов­ных наслаж­де­ний: тем, что может изба­вить чело­ве­ка от этой стра­сти, пол­ны ули­цы, пол­ны пуб­лич­ные дома. Как всем извест­но, мы и то еще при­ни­ма­ем в сооб­ра­же­ние, от каких жен­щин могут родить­ся у нас самые луч­шие дети; с эти­ми жен­щи­на­ми мы и всту­па­ем в союз для рож­де­ния детей. (5) При этом муж­чи­на содер­жит жен­щи­ну, кото­рая будет в сою­зе с ним рож­дать детей, и для буду­щих детей зара­нее гото­вит все, что, по его мне­нию, при­го­дит­ся им в жиз­ни, и при­том в воз­мож­но боль­шем коли­че­стве. А жен­щи­на после зача­тия не толь­ко носит это бре­мя с отя­го­ще­ни­ем для себя и с опас­но­стью для жиз­ни, уде­ляя ребен­ку пищу, кото­рой сама пита­ет­ся, но и по окон­ча­нии ноше­ния, с боль­шим стра­да­ни­ем родив ребен­ка, кор­мит его и забо­тит­ся о нем, хотя еще не вида­ла от него ника­ко­го добра; и хотя ребе­нок не созна­ет, от кого он полу­ча­ет доб­ро, и не может выра­зить свои нуж­ды, но она сама ста­ра­ет­ся удо­вле­тво­рять его жела­ния; дол­гое вре­мя она кор­мит его, и днем и ночью неся труды и не зная, какую полу­чит за это бла­го­дар­ность. (6) Но недо­ста­точ­но толь­ко выкор­мить детей: когда роди­те­ли нахо­дят, что дети уже в состо­я­нии чему-нибудь учить­ся, они сооб­ща­ют им сведе­ния, полез­ные в жиз­ни, какие у них самих есть; а если чему, дума­ют они, дру­гой более спо­со­бен научить детей, то посы­ла­ют их к нему, не щадя рас­хо­дов, и вся­че­ски заботят­ся, чтобы из детей у них вышли как мож­но луч­шие люди.

(7) В ответ на это моло­дой чело­век ска­зал:

—Хоть она и сде­ла­ла все это и дру­гое, во мно­го раз боль­шее, но, пра­во, никто не мог бы выне­сти ее тяже­ло­го харак­те­ра.

Тогда Сократ ска­зал:

—Что же, по-тво­е­му, труд­нее выно­сить, — лютость зве­ря или мате­ри?

—Я думаю, — отве­чал Лам­прокл, — мате­ри, по край­ней мере такой.

—Так раз­ве она когда при­чи­ни­ла тебе какую-нибудь боль, — уку­си­ла тебя или ляг­ну­ла, вро­де того, как это мно­гим слу­ча­ет­ся испы­ты­вать от живот­ных?

(8) — Нет, но, кля­нусь Зев­сом, она гово­рит такие вещи, что я готов всю жизнь отдать, толь­ко бы это­го не слы­шать.

—А ты, — воз­ра­зил Сократ, — мало, дума­ешь, достав­лял ей хло­пот и кри­ком и поступ­ка­ми, и днем и ночью, каприз­ни­чая с дет­ства, мало горя во вре­мя болез­ни?

—Одна­ко, — отве­чал он, — я нико­гда не гово­рил ей и не делал ниче­го тако­го, от чего ей ста­ло бы стыд­но.

(9) — Что же? — ска­зал Сократ. — Раз­ве, дума­ешь, тебе тяже­лее слу­шать ее сло­ва, чем акте­рам, когда они в тра­геди­ях гово­рят друг дру­гу самые непри­ят­ные вещи?

—Нет, я думаю, они рав­но­душ­но к это­му отно­сят­ся, пото­му что видят, что кто бра­нит­ся, бра­нит­ся не с целью сде­лать непри­ят­ность и, кто гро­зит, гро­зит не с целью при­чи­нить какое зло.

—А ты пре­крас­но пони­ма­ешь, что когда мать гово­рит тебе что-нибудь, то у нее нет на уме ника­ко­го зла, а, напро­тив, она жела­ет тебе добра, как нико­му дру­го­му, и все-таки сер­дишь­ся на нее? Или ты пред­по­ла­га­ешь, что мать жела­ет тебе зла?

—Конеч­но, нет, — отве­чал он, — это­го я не думаю.

(10) Тут Сократ ска­зал:

—Зна­чит, хоть она жела­ет тебе добра и во вре­мя тво­ей болез­ни при­ла­га­ет все заботы, чтобы ты выздо­ро­вел и не нуж­дал­ся ни в чем необ­хо­ди­мом, хоть она, кро­ме того, усерд­но молит богов за тебя и испол­ня­ет обе­ты, ты все-таки гово­ришь, что у нее тяже­лый харак­тер? Я думаю, что если ты не можешь выно­сить такой мате­ри, то не можешь выно­сить сча­стья. (11) Ска­жи мне, — про­дол­жал Сократ, — при­зна­ешь ли ты необ­хо­ди­мость ува­жать кого-нибудь, или ты решил не ста­рать­ся нико­му на све­те нра­вить­ся и пови­но­вать­ся, — ни пол­ко­вод­цу, ни дру­го­му како­му началь­ни­ку?

—Нет, кля­нусь Зев­сом, я готов, — отве­чал Лам­прокл.

(12) — Зна­чит, — про­дол­жал Сократ, — ты и соседу хочешь нра­вить­ся, чтоб он давал тебе огня в слу­чае надоб­но­сти и ока­зы­вал тебе содей­ст­вие в хоро­шем деле или, в слу­чае како­го несча­стья, помо­гал, как доб­рый сосед?

—Да, — отве­чал он.

—Ну а спут­ник в доро­ге или на море, или дру­гой кто, с кем встре­тишь­ся, — все рав­но для тебя, дру­гом ли он станет тебе или вра­гом, или ты нахо­дишь нуж­ным забо­тить­ся и об их рас­по­ло­же­нии к тебе?

—Да, — отве­чал он.

(13) — Так на них обра­щать вни­ма­ние ты решил, а мать, кото­рая любит тебя боль­ше всех на све­те, ты не нахо­дишь нуж­ным ува­жать? Раз­ве ты не зна­ешь, что и государ­ство нико­гда не обра­ща­ет вни­ма­ния на небла­го­дар­ность и не при­вле­ка­ет за нее к суду, а рав­но­душ­но отно­сит­ся к тому, что люди за бла­го­де­я­ние не пла­тят бла­го­дар­но­стью; но, если кто не почи­та­ет роди­те­лей, того оно под­вер­га­ет нака­за­нию и, как ока­зав­ше­го­ся при испы­та­нии недо­стой­ным, не допус­ка­ет к заня­тию государ­ст­вен­ных долж­но­стей, нахо­дя, что он не может с над­ле­жа­щим бла­го­че­сти­ем при­но­сить жертв, при­но­си­мых за государ­ство, и вооб­ще ниче­го не может делать хоро­шо и спра­вед­ли­во? Кля­нусь Зев­сом, если кто не укра­ша­ет могил умер­ших роди­те­лей, и об этом государ­ство про­из­во­дит рас­сле­до­ва­ние при испы­та­нии долж­ност­ных лиц2. (14) Так вот, сынок, если ты бла­го­ра­зу­мен, у богов про­си про­ще­ния за непо­чти­тель­ность к мате­ри, как бы они, сочтя тебя небла­го­дар­ным, не отка­за­ли тебе в сво­их бла­го­де­я­ни­ях, а людей осте­ре­гай­ся, как бы они, узнав о тво­ем невни­ма­нии к роди­те­лям, не ста­ли все пре­зи­рать тебя и как бы тебе не ока­зать­ся лишен­ным дру­зей. Ведь если люди сочтут тебя небла­го­дар­ным к роди­те­лям, то никто не будет рас­счи­ты­вать на бла­го­дар­ность от тебя за свое доб­ро.


Гла­ва 3
[Раз­го­вор с Хере­кра­том о брат­ской люб­ви]

(1) Сократ заме­тил одна­жды, что его зна­ко­мые, Хере­фонт и Хере­крат1, бра­тья, ссо­рят­ся меж­ду собою. Увидав Хере­кра­та, он обра­тил­ся к нему с таким вопро­сом:

—Ска­жи мне, Хере­крат, ты, конеч­но, не при­над­ле­жишь к чис­лу таких людей, кото­рые счи­та­ют день­ги чем-то более полез­ным, чем бра­тьев, несмот­ря на то, что день­ги — вещь нера­зум­ная, а брат — суще­ство разум­ное, что день­гам нуж­на помощь, а брат сам может помо­гать, что кро­ме того денег мно­го, а брат один? (2) Стран­но еще и то, когда чело­век в бра­тьях видит ущерб для себя отто­го, что он не вла­де­ет иму­ще­ст­вом бра­тьев, а в сограж­да­нах не видит ущер­ба отто­го, что не вла­де­ет иму­ще­ст­вом сограж­дан. Напро­тив, в послед­нем слу­чае люди могут сооб­ра­зить, что луч­ше жить со мно­ги­ми и без опас­но­сти иметь доста­точ­ные сред­ства, чем жить одно­му и, под­вер­га­ясь опас­но­сти, вла­деть всем досто­я­ни­ем сограж­дан; а когда дело каса­ет­ся бра­тьев, это­го же само­го не пони­ма­ют! (3) Слуг, кто может, поку­па­ет, чтобы иметь работ­ни­ков, и дру­зей при­об­ре­та­ют ввиду того, что нуж­ны помощ­ни­ки; толь­ко на бра­тьев не обра­ща­ют вни­ма­ния, как буд­то из сограж­дан выхо­дят дру­зья, а из бра­тьев не выхо­дят! (4) А меж­ду тем, для друж­бы боль­шое зна­че­ние име­ет про­ис­хож­де­ние от одних роди­те­лей и сов­мест­ное вос­пи­та­ние: ведь даже у живот­ных есть какая-то врож­ден­ная любовь к тем, кото­рые с ними вме­сте рос­ли. Кро­ме того, все люди боль­ше ува­жа­ют тех, у кого есть бра­тья, чем тех, у кого их нет, и реже на них напа­да­ют.

(5) Тут Хере­крат ска­зал:

—Да, Сократ, если при­чи­на раздо­ра не важ­ная, пожа­луй, к бра­ту надо отно­сить­ся с тер­пи­мо­стью и не бежать от него из-за пустя­ков: дей­ст­ви­тель­но, как и ты гово­ришь, брат — сокро­ви­ще, если он таков, к