О гневе

Книга II

1. (1) В пер­вой кни­ге, Новат, у нас была очень бла­го­дар­ная мате­рия: нетруд­но сколь­зить вниз, сле­дуя наклон­ной плос­ко­сти поро­ков. Теперь нам нуж­но поста­вить вопрос уже: что дает нача­ло гне­ву — реше­ние или порыв? — то есть воз­ни­ка­ет ли он непро­из­воль­но, сам по себе, или, как боль­шин­ство дру­гих чувств, рож­да­ет­ся внут­ри нас не без наше­го ведо­ма? (2) Нам при­дет­ся спу­стить­ся в нашей с тобой беседе к пред­ме­там столь низ­ким для того, чтобы впо­след­ст­вии иметь воз­мож­ность под­нять­ся выше. Точ­но так ведь в нашем теле сна­ча­ла уста­нав­ли­ва­ет­ся его осно­ва: кости, сухо­жи­лия, суста­вы, все жиз­нен­но важ­ное, одна­ко на вид мало­при­ят­ное; затем на эту осно­ву нала­га­ет­ся то, что впо­след­ст­вии соста­вит кра­соту лица и всей внеш­но­сти чело­ве­ка; и нако­нец, в самую послед­нюю оче­редь, по совер­шен­но гото­во­му уже телу раз­ли­ва­ет­ся самое при­вле­ка­тель­ное и радую­щее глаз — цвет.

(3) Гнев воз­буж­да­ет­ся пред­став­ле­ни­ем о нане­сен­ной нам обиде — в этом сомне­вать­ся не при­хо­дит­ся. Но сле­ду­ет ли он сра­зу же за этим пред­став­ле­ни­ем, раз­го­ра­ясь сам, без вся­ко­го уча­стия души, или при­хо­дит в дви­же­ние лишь с согла­сия души, — это мы попро­бу­ем сей­час выяс­нить.

(4) Мы счи­та­ем, что гнев ниче­го не осме­ли­ва­ет­ся пред­при­ни­мать сам, дей­ст­вуя толь­ко с одоб­ре­ния души. В самом деле, соста­вить пред­став­ле­ние о поне­сен­ной обиде, воз­жаж­дать мести, затем свя­зать пер­вое со вто­рым и прий­ти к заклю­че­нию, что меня нель­зя оби­жать и что я дол­жен быть ото­мщен, — все это не может быть делом поры­ва, воз­буж­даю­ще­го­ся в нас без уча­стия нашей воли. Порыв все­гда прост; а тут мы име­ем нечто слож­ное и состав­лен­ное из мно­гих частей. Чело­век испы­тал впе­чат­ле­ние, понял нечто, воз­му­тил­ся, осудил, а теперь пыта­ет­ся ото­мстить: тако­го не может быть, если душа сама не при­со­еди­ни­лась к непро­из­воль­но тро­нув­ше­му ее поры­ву.

2. (1) Ты спро­сишь: «А для чего нам, соб­ст­вен­но, зани­мать­ся этим вопро­сом?» — Чтобы знать, что такое гнев. Если он рож­да­ет­ся поми­мо нашей воли, то он не под­ле­жит разу­му. В самом деле, любое дви­же­ние, воз­ни­каю­щее в нас неволь­но, непо­беди­мо и неиз­беж­но, как мураш­ки по коже, когда нас неожи­дан­но обрыз­га­ют холод­ной водой, или как отвра­ще­ние при неко­то­рых при­кос­но­ве­ни­ях. Когда мы вне­зап­но полу­ча­ем очень дур­ные вести, воло­сы наши вста­ют дыбом; когда мы слы­шим непри­стой­ные речи, по щекам раз­ли­ва­ет­ся румя­нец, а когда загляды­ва­ем в про­пасть, кру­жит­ся голо­ва. Все это — не в нашей вла­сти, поэто­му разум никак не может пред­от­вра­тить это­го. (2) Гнев же про­го­ня­ет­ся убеж­де­ни­ем, посколь­ку он — про­из­воль­ный порок души и не при­над­ле­жит к чис­лу тех поры­вов, кото­рые выте­ка­ют из общих усло­вий чело­ве­че­ской уча­сти и пото­му быва­ют свой­ст­вен­ны даже муд­рей­шим из людей; к этим послед­ним сле­ду­ет отне­сти и тот пер­вый укол, какой ощу­ща­ет наша душа, вос­при­няв обиду.

(3) Такой укол мы неволь­но чув­ст­ву­ем и глядя на пред­став­ля­е­мую на сцене дра­му, и читая о ста­рин­ных собы­ти­ях. Мы часто заме­ча­ем, что гне­ва­ем­ся, напри­мер, на Кло­дия¹, когда чита­ем, как он изгнал Цице­ро­на и убил Анто­ния^[1]; а кому не при­хо­ди­лось воз­му­щать­ся выступ­ле­ни­ем Мария, про­скрип­ци­я­ми Сул­лы? Кто не при­хо­дил в ярость про­тив Тео­до­та и Ахил­лы, про­тив того маль­чи­ка, что отва­жил­ся на недет­ское пре­ступ­ле­ние?² (4) Нас часто воз­буж­да­ет пение или быст­рый ритм, или воин­ст­вен­ные зву­ки труб; страш­ная кар­ти­на так­же вол­ну­ет души, а зре­ли­ще каз­ней, пусть наис­пра­вед­ли­вей­ших, повер­га­ет нас во мрак. (5) По той же при­чине мы начи­на­ем сме­ять­ся со сме­ю­щи­ми­ся, печа­лим­ся, попав в тол­пу горю­ю­щих, и при­хо­дим в воз­буж­де­ние, глядя, как дру­гие состя­за­ют­ся.

Такой гнев — нена­сто­я­щий, как и печаль, кото­рая хму­рит наше чело, когда мы смот­рим мими­че­ское пред­став­ле­ние кораб­ле­кру­ше­ния, как и страх, моро­зом про­бе­гаю­щий по душам слу­шаю­щих чте­ние о том, как Ган­ни­бал после Канн оса­дил сте­ны Рима. Все это — неволь­ные дви­же­ния души; не чув­ства, а некие пер­во­на­чаль­ные поры­вы, пред­ше­ст­ву­ю­щие воз­ник­но­ве­нию чувств. (6) Так звук тру­бы вдруг заста­вит насто­ро­жить­ся быв­ше­го сол­да­та, хотя он дав­но мир­ный граж­да­нин и одет в тогу; так бое­вые кони напря­га­ют­ся, заслы­шав бря­ца­нье ору­жия. Гово­рят, рука Алек­сандра все­гда тяну­лась к мечу, сто­и­ло Ксе­но­фан­ту заиг­рать на флей­те.

3. (1) Ни одно из этих дви­же­ний, слу­чай­но захва­ты­ваю­щих наш дух, не сле­ду­ет назы­вать чув­ст­вом. Все это дух, так ска­зать, ско­рее пре­тер­пе­ва­ет, неже­ли дела­ет. Чув­ство же состо­ит не в том, чтобы быть тро­ну­тым пред­став­ля­ю­щи­ми­ся нам обра­за­ми вещей, а в том, чтобы поз­во­лить увлечь себя и само­му после­до­вать за подоб­ным слу­чай­ным дви­же­ни­ем. (2) Если кто-нибудь, заме­тив блед­ность, высту­пив­шие на гла­зах сле­зы, или кап­ли пота, глу­бо­кий вздох и вне­зап­но вспых­нув­шие гла­за, или еще что-нибудь в этом роде, сочтет это при­зна­ком чув­ства и про­яв­ле­ни­я­ми души, то оши­бет­ся: все это — телес­ные, а не душев­ные дви­же­ния. (3) Самый муже­ст­вен­ный муж, берясь за ору­жие, блед­не­ет; у само­го неустра­ши­мо­го и ярост­но­го сол­да­та при сиг­на­ле к бою немно­го дро­жат колен­ки; у само­го вели­ко­го пол­ко­во­д­ца, когда два враж­деб­ных строя дви­ну­лись друг на дру­га, но еще не сшиб­лись, серд­це слов­но под­пры­ги­ва­ет вверх и оста­нав­ли­ва­ет­ся в гор­ле; и у само­го крас­но­ре­чи­во­го ора­то­ра, когда он гото­вит­ся про­из­не­сти речь, холо­де­ют руки и ноги.

(4) Гнев дол­жен не про­сто воз­ник­нуть: ему нуж­но разой­тись. Гнев — порыв, но такой порыв, како­го нико­гда не быва­ет без согла­сия души, ибо без ведо­ма души не может идти дело о мще­нии и каре. Пред­по­ло­жим, некто счел себя оби­жен­ным и хотел мстить, но по какой-то при­чине решил отка­зать­ся от это­го наме­ре­ния и тот­час успо­ко­ил­ся. Такое дви­же­ние, послуш­ное разу­му, я не назы­ваю гне­вом. Гнев — это то, что захлест­ну­ло разум и увлек­ло его за собой. (5) Итак, пер­вое вол­не­ние души, вызван­ное пред­став­ле­ни­ем об обиде — не боль­ше гнев, чем само пред­став­ле­ние об обиде. А вот сле­дую­щий порыв, в кото­ром содер­жит­ся уже не толь­ко вос­при­я­тие, но и одоб­ре­ние пред­став­ле­ния об обиде, — это гнев, воз­буж­де­ние души ко мще­нию, осно­ван­ное на суж­де­нии и воле. Никто нико­гда не усо­мнит­ся в том, что страх пред­по­ла­га­ет бег­ство, а гнев — наступ­ле­ние; так пораз­мыс­ли же хоро­шень­ко: можешь ли ты устре­мить­ся в наступ­ле­ние или избе­гать чего-либо без согла­сия тво­ей души.

4. (1) Узнай так­же, каким обра­зом чув­ство начи­на­ет­ся, рас­тет и ста­но­вит­ся все­по­гло­щаю­щим: пер­вое дви­же­ние — неволь­ное, как бы под­готов­ка чув­ства и сво­его рода пре­до­сте­ре­же­ние; вто­ро­му уже сопут­ст­ву­ет воля, но еще не упря­мая; напри­мер, если меня обиде­ли, мне сле­ду­ет ото­мстить, или если некто совер­шил пре­ступ­ле­ние, то мне сле­ду­ет пока­рать его; третье дви­же­ние — уже необуздан­ное: оно жела­ет мстить не пото­му, что так сле­ду­ет, а неза­ви­си­мо от это­го, и совер­шен­но под­чи­ня­ет себе разум. (2) Пер­во­го уда­ра наш разум не может отве­сти от души, как не может пред­от­вра­тить и тех непро­из­воль­ных дви­же­ний тела, о кото­рых мы гово­ри­ли: мы не можем не зевать, когда дру­гие вокруг зева­ют, не можем не зажму­рить­ся, если нам вне­зап­но ткнут паль­цем в глаз. Над этим разум не вла­стен; может быть, лишь при­выч­ка и посто­ян­ное вни­ма­ние в состо­я­нии осла­бить такие непро­из­воль­ные дви­же­ния. Вто­рое же дви­же­ние чув­ства рож­да­ет­ся бла­го­да­ря реше­нию и реше­ни­ем же уни­что­жа­ет­ся.

5. (1) Теперь нуж­но разо­брать еще вот какой вопрос: есть люди, отли­чаю­щи­е­ся посто­ян­ной сви­ре­по­стью и радую­щи­е­ся чело­ве­че­ской кро­ви; в гне­ве ли уби­ва­ют они тех, кто ничем их не обидел, настоль­ко, что и сами убий­цы не счи­та­ют себя оби­жен­ны­ми? Таким были Апол­ло­дор³ или Фала­рид⁴. (2) Это не гнев, это звер­ство. Такой чело­век вредит дру­гим не пото­му, что его обиде­ли; наобо­рот, он готов при­нять обиду, лишь бы полу­чить воз­мож­ность вредить. Он жаж­дет бить и тер­зать не ради мести, но ради удо­воль­ст­вия. (3) Отче­го это быва­ет? Источ­ник это­го зла — гнев. Если ему часто дают волю и уто­ля­ют досы­та, он дохо­дит до пол­но­го забве­ния мило­сер­дия и вытес­ня­ет из души все чело­ве­че­ские обя­за­тель­ства по отно­ше­нию к ближ­ним, пре­вра­ща­ясь в кон­це кон­цов в жесто­кость. Эти люди люту­ют, слов­но отды­ха­ют, сме­ясь и раду­ясь и полу­чая вели­кое наслаж­де­ние, и на вид они силь­но отли­ча­ют­ся от тех, кто охва­чен гне­вом.

(4) Рас­ска­зы­ва­ют, что когда Ган­ни­бал увидел ров, пол­ный чело­ве­че­ской кро­ви, он вос­клик­нул: «Что за пре­крас­ное зре­ли­ще!» Оно пока­за­лось бы ему еще кра­си­вее, если бы он напол­нил кро­вью целую реку или озе­ро! Но сто­ит ли удив­лять­ся, что такое зре­ли­ще — самое захва­ты­ваю­щее для чело­ве­ка, рож­ден­но­го для кро­во­про­ли­тия и с мла­ден­че­ства видев­ше­го вокруг себя рез­ню? Фор­ту­на будет бла­го­склон­на к тебе и на про­тя­же­нии два­дца­ти лет станет потвор­ст­во­вать тво­ей жесто­ко­сти; повсюду гла­за твои будут нахо­дить любез­ное им зре­ли­ще: ты увидишь его и воз­ле Тра­зу­ме­на, и у Канн, и, нако­нец, в род­ном сво­ем Кар­фа­гене⁵.

(5) Волез⁶, быв­ший не так дав­но при боже­ст­вен­ном Авгу­сте про­кон­су­лом Азии, обез­гла­вил как-то в один день топо­ром три­ста чело­век и, шагая с над­мен­ным лицом сре­ди тру­пов, вос­клик­нул по-гре­че­ски, слов­но совер­шил нечто вели­кое и досто­при­ме­ча­тель­ное: «О цар­ст­вен­ное дело!» Что бы он натво­рил, если бы был царем? Это был уже не гнев, а нечто худ­шее и неис­це­ли­мое.

6. (1) «Одна­ко, — воз­ра­зят нам, — доб­ро­де­тель, столь бла­го­склон­ная к делам чести, долж­на столь же силь­но гне­вать­ся на дела позор­ные». Пусть бы нам луч­ше воз­ра­зи­ли, что, дескать, доб­ро­де­тель долж­на быть одно­вре­мен­но и вели­ка и низ­мен­на. Ведь они гово­рят имен­но это: они жела­ют и воз­вы­сить доб­ро­де­тель, посколь­ку радо­вать­ся пра­виль­ным поступ­кам — дело слав­ное и вели­кое, и одно­вре­мен­но при­ни­зить ее, посколь­ку гне­вать­ся на чужое пре­гре­ше­ние — дело пре­недо­стой­ное и свиде­тель­ст­ву­ет о душев­ной узо­сти. (2) Нет, доб­ро­де­тель нико­гда не поз­во­лит себе укро­щать поро­ки, пере­ни­мая для это­го их образ дей­ст­вий. Гнев для нее досто­ин пори­ца­ния, ибо он сам ничем не луч­ше тех поступ­ков, кото­рые его воз­буж­да­ют, а часто даже и хуже. При­род­ное свой­ство доб­ро­де­те­ли — радость и весе­лье; гне­вать­ся, как и горе­вать — ниже ее досто­ин­ства. А ведь огор­че­ние — спут­ник гне­ва: вся­кий гнев пре­вра­ща­ет­ся в печаль либо из-за рас­ка­я­ния, либо от неуто­лен­но­сти. (3) Если муд­рец дол­жен гне­вать­ся на пре­гре­ше­ния, то он будет гне­вать­ся очень часто и тем силь­нее, чем боль­ше про­сту­пок; а это зна­чит, что муд­рец будет уже не про­сто раз­гне­ван­ным, но гнев­ли­вым. Если же мы верим, что в душе муд­ре­ца нет места ни для силь­но­го, ни для слиш­ком часто­го гне­ва, то не луч­ше ли нам совсем осво­бо­дить его от это­го чув­ства? (4) Ведь об уме­рен­но­сти его не может быть и речи, если гнев дол­жен сораз­ме­рять­ся с тяже­стью пре­гре­ше­ния. Таким обра­зом, муд­рец будет либо неспра­вед­ли­вым, рав­но гне­ва­ясь на нерав­ные про­ступ­ки, либо гнев­ли­вым сверх вся­кой меры, если вся­кий раз в нем будет вспы­хи­вать такой гнев, како­го заслу­жи­ва­ют совер­шен­ные пре­ступ­ле­ния.

7. (1) Да и что может быть постыд­нее, чем муд­ре­цу зави­сеть в сво­их чув­ствах от чужой испор­чен­но­сти? Выхо­дит, Сократ нико­гда боль­ше не смо­жет вер­нуть­ся домой с тем же лицом, с каким выхо­дил из дому? Ведь если муд­рец дол­жен гне­вать­ся на все позор­ные дея­ния, вол­но­вать­ся или огор­чать­ся из-за вся­ко­го пре­ступ­ле­ния, то нет на све­те суще­ства уны­лее, чем муд­рец. Вся жизнь его будет про­хо­дить в гне­ве и горе. (2) Раз­ве будет у него хоть миг, когда бы он не видел ниче­го, заслу­жи­ваю­ще­го пори­ца­ния? Сто­ит ему вый­ти из дому, как при­дет­ся про­кла­ды­вать себе путь сре­ди пре­ступ­ни­ков и стя­жа­те­лей, мотов и бес­стыд­ни­ков, и все они счаст­ли­вы сво­и­ми поро­ка­ми; куда бы он ни обра­тил взор, всюду гла­зам его пред­ста­вит­ся что-нибудь воз­му­ти­тель­ное. Он про­сто обес­си­лит, если станет тре­бо­вать от себя гне­ва вся­кий раз, как для него най­дет­ся при­чи­на. (3) Вот несмет­ные тыся­чи с рас­све­том хлы­ну­ли на форум: до чего гнус­ны все их тяж­бы, и насколь­ко гнус­нее их адво­ка­ты! Один опро­те­сто­вы­ва­ет заве­ща­ние род­но­го отца, кото­рое сле­до­ва­ло бы ува­жить; дру­гой тяга­ет­ся с соб­ст­вен­ной мате­рью; тре­тий высту­па­ет донос­чи­ком по тому пре­ступ­ле­нию, в кото­ром он сам — оче­вид­ный винов­ник; вот изби­ра­ет­ся судья, кото­рый станет выно­сить при­го­во­ры за такие поступ­ки, каких и сам совер­шал нема­ло: а вокруг зри­те­ли, сби­тые с тол­ку речью защит­ни­ка, выра­жа­ют одоб­ре­ние дур­но­му реше­нию.

8. (1) Но к чему пере­чис­лять по отдель­но­сти? Когда ты видишь бит­ком наби­тый форум или пере­пол­нен­ную пло­щад­ку народ­но­го собра­ния, или цирк, в кото­ром народ явля­ет боль­шую свою часть, — знай, что здесь столь­ко же поро­ков, сколь­ко людей. (2) Ты видишь их в тогах — но меж ними нет мира⁷: за самое скром­ное воз­на­граж­де­ние каж­дый согла­сит­ся погу­бить дру­го­го. При­быль любо­го из них дости­га­ет­ся толь­ко обидой и неспра­вед­ли­вым убыт­ком дру­го­го. Счаст­ли­во­го они нена­видят, несчаст­но­го — пре­зи­ра­ют; они не выно­сят тех, кто боль­ше их, и сами невы­но­си­мы для тех, кто мень­ше. Они мечут­ся, под­стре­кае­мые про­ти­во­ре­чи­вы­ми вожде­ле­ни­я­ми, и ради малей­ше­го удо­воль­ст­вия или пустя­ко­вой нажи­вы согла­сят­ся, чтобы погиб хоть целый мир. Они живут, точ­но в гла­ди­а­тор­ской шко­ле: с кем сего­дня пили, с тем зав­тра дерут­ся. (3) Это сбо­ри­ще диких зве­рей, толь­ко зве­ри не куса­ют себе подоб­ных и со сво­и­ми живут в мире, а эти насы­ща­ют­ся, тер­зая друг дру­га. От бес­сло­вес­ных живот­ных они отли­ча­ют­ся одним: живот­ные при­ру­ча­ют­ся и ста­но­вят­ся лас­ко­вы­ми к тем, кто их кор­мит; люди же в сво­ем бешен­стве пожи­ра­ют и тех, кто вскор­мил их.

9. (1) Муд­рец нико­гда не пере­станет гне­вать­ся, если одна­жды начнет. Все кру­гом испол­не­но пре­ступ­ле­ний и поро­ков; их совер­ша­ет­ся столь­ко, что не помо­гут самые суро­вые меры пре­се­че­ния. Повсюду идет вели­кое состя­за­ние в него­дяй­стве. Жаж­да гре­шить что ни день, то боль­ше; стыд­ли­во­сти, что ни день, мень­ше. Вожде­ле­ни­ем и про­из­во­лом про­ник­ну­то все в пре­де­лах види­мо­сти; изгна­но вся­кое ува­же­ние к доб­ру и спра­вед­ли­во­сти, и пре­ступ­ле­ния уже не совер­ша­ют­ся украд­кой. Они про­ис­хо­дят пря­мо на гла­зах на каж­дом шагу; раз­ло­же­ние и под­лость настоль­ко захва­ти­ли все обще­ство, взя­ли такую силу надо все­ми серд­ца­ми, что невин­ность пере­ста­ла быть ред­кой — ста­ла несу­ще­ст­ву­ю­щей. (2) Раз­ве лишь немно­гие отдель­ные лич­но­сти нару­ша­ют закон? Со всех сто­рон слов­но по сиг­на­лу под­нял­ся народ сме­тать гра­ни­цы меж­ду доз­во­лен­ным и недоз­во­лен­ным;

(3) Одна­ко тут пере­чис­ле­на лишь ничтож­ная часть пре­ступ­ле­ний! Поэт не опи­сал нам два непри­я­тель­ских ста­на, в кото­рых ждут боя друг с дру­гом сыно­вья одной мате­ри, и отцов, сра­жаю­щих­ся с детьми под про­тив­ны­ми зна­ме­на­ми; не опи­сал, как рука граж­да­ни­на тянет факел — под­жечь отчиз­ну; как лета­ют повсюду буй­ные отряды кон­ни­цы в поис­ках укрыв­ших­ся жертв про­скрип­ций; отрав­лен­ные ядом род­ни­ки; моро­вую язву, пущен­ную рукой чело­ве­ка; ров, выры­тый сыно­вья­ми для оса­ды соб­ст­вен­ных отцов; пере­пол­нен­ные тюрь­мы; пожа­ры, выжи­гаю­щие целые горо­да; пра­ви­те­лей, после кото­рых от граж­дан оста­ют­ся одни моги­лы; тай­ные сго­во­ры о цар­ской вла­сти и о погуб­ле­нии рес­пуб­ли­ки; про­слав­ле­ние дея­ний, кото­рые обыч­но зовут­ся пре­ступ­ле­ни­я­ми — до тех пор, пока закон в силах с ними спра­вить­ся; гра­беж, раз­врат, рас­пут­ство, не брез­гаю­щее осквер­нять даже уста чело­ве­че­ские. (4) Добавь сюда откро­вен­ное пре­да­тель­ство целых наро­дов, бес­стыд­ное нару­ше­ние дого­во­ров; вся­кий, кто силь­нее, захва­ты­ва­ет себе в добы­чу все, что не сопро­тив­ля­ет­ся; мошен­ни­че­ство, воров­ство, обман, наду­ва­тель­ство и непла­теж дол­гов: для судеб­ных раз­би­ра­тельств не хва­ти­ло бы и трех фору­мов⁹. Если, по-тво­е­му, муд­рец дол­жен чув­ст­во­вать гнев, како­го тре­бу­ет воз­му­ти­тель­ность каж­до­го пре­ступ­ле­ния, то ему при­дет­ся не гне­вать­ся, а сой­ти с ума.

10. (1) Луч­ше пораз­мыс­ли о том, сто­ит ли гне­вать­ся за ошиб­ки? В самом деле, станет ли кто-то гне­вать­ся на людей за то, что они осту­па­ют­ся в тем­но­те? Или на глу­хих за то, что они не слы­шат при­ка­зов? Или на детей за то, что они, бро­сив свои обя­зан­но­сти, наблюда­ют за игра­ми и дурац­ки­ми про­дел­ка­ми сво­их сверст­ни­ков? Может быть, тебе захо­чет­ся рас­сер­дить­ся и на боль­ных или ста­ри­ков — за то, что быст­ро утом­ля­ют­ся? Сре­ди про­чих недо­стат­ков нашей смерт­ной при­ро­ды есть и этот — помра­че­ние ума, и не столь­ко неиз­беж­ность заблуж­де­ния, сколь­ко любовь к сво­им заблуж­де­ни­ям. (2) Чтобы не гне­вать­ся попу­сту на отдель­ных людей, про­сти всех сра­зу, ока­жи снис­хож­де­ние роду чело­ве­че­ско­му. Если ты ста­нешь сер­дить­ся на моло­дых и ста­рых за то, что они гре­шат, тебе при­дет­ся сер­дить­ся и на ново­рож­ден­ных — за то, что они непре­мен­но будут гре­шить. Раз­ве кто-нибудь гне­ва­ет­ся на ребя­ти­шек, чей воз­раст еще не поз­во­ля­ет им раз­ли­чать, что хоро­шо, что пло­хо? Но если мож­но изви­нить ребен­ка, то с куда боль­шим осно­ва­ни­ем мож­но изви­нить и чело­ве­ка — это будет толь­ко спра­вед­ли­во. (3) Таки­ми уж мы уро­ди­лись: живот­ные, под­вер­жен­ные душев­ным болез­ням еще боль­ше, чем телес­ным; и хотя ост­рие наше­го разу­ма от при­ро­ды не тупо и не лени­во, мы пло­хо им поль­зу­ем­ся, слу­жа один для дру­го­го при­ме­ром поро­ка. Но раз­ве нель­зя изви­нить чело­ве­ка, после­до­вав­ше­го за дру­ги­ми, кото­рые всту­пи­ли на дур­ной путь? Ведь он заблудил­ся, идя по боль­шой доро­ге. (4) Отдель­ных сол­дат пол­ко­во­дец может нака­зы­вать по всей стро­го­сти, но если п