Сенат (Senátus). «Сенат» или «совет ста­рей­шин» (se­nio­res: ср. греч. γε­ρουσία) наряду с цар­ской вла­стью и собра­ни­ем сво­бод­ных граж­дан счи­тал­ся ста­рей­шим рим­ским учреж­де­ни­ем и, подоб­но двум послед­ним, суще­ст­во­вал так­же в род­ст­вен­ных общи­нах Лация (Mom­msen, Staatsr. III. 836, прим. 2). По пре­да­нию, его созда­ние при­пи­сы­ва­лось Рому­лу (Liv. I. 8). Чле­ны сена­та были сена­то­ра­ми (se­na­to­res). Соби­ра­тель­ное обра­ще­ние pat­res (= ско­рее «руко­во­ди­те­ли», чем «отцы») по пра­ву подо­ба­ло чисто пат­ри­ци­ан­ско­му сена­ту древ­ней­ших вре­мен, одна­ко было пере­не­се­но на сме­шан­ный пат­ри­ци­ан­ско-пле­бей­ский сенат более позд­не­го вре­ме­ни (Цице­рон, Сал­лю­стий и Ливий, pas­sim) и исполь­зо­ва­лось как экви­ва­лент сло­ву se­na­tus. Точ­но так же сме­шан­ный сенат уна­сле­до­вал от сво­его пат­ри­ци­ан­ско­го пред­ше­ст­вен­ни­ка две функ­ции: о назна­че­нии с.621 интеррек­са и об утвер­жде­нии реше­ний народ­но­го собра­ния все­гда гово­рит­ся как о поста­нов­ле­ни­ях pat­res, хотя на самом деле их при­ни­мал сенат как целое. [Об этом и об аль­тер­на­тив­ной тео­рии Момм­зе­на, буд­то в этих слу­ча­ях сло­во pat­res озна­ча­ло толь­ко пат­ри­ци­ан­ских чле­нов сена­та, см. ниже]. Тот факт, что неко­гда весь сенат состав­ля­ли пат­ри­ци­ан­ские pat­res, а пле­беи сна­ча­ла не были туда допу­ще­ны, был, веро­ят­но, уве­ко­ве­чен в офи­ци­аль­ном тер­мине pat­res con­scrip­ti, где сло­во con­scrip­ti пер­во­на­чаль­но обо­зна­ча­ло пле­бей­ских чле­нов сена­та, при­гла­шае­мых маги­ст­ра­том (Fes­tus, с. 254; Liv. II. 1; Mom­msen, Staatsr. III. 839; Mad­vig, Ver­fass. I. 125. Вил­лемс (Wil­lems, Le Sé­nat, I. 37 слл.), напро­тив, счи­та­ет, что тер­мин озна­ча­ет про­сто «собрав­ши­е­ся отцы». Мне­ние Момм­зе­на по пово­ду под­чи­нен­но­го поло­же­ния пле­бей­ских con­scrip­ti см. ниже).

I. Чис­лен­ность сена­та. — Рим­ская тра­ди­ция сооб­ща­ет, что сенат пер­во­на­чаль­но состо­ял из 100 чле­нов (Liv. I. 8) и посте­пен­но был уве­ли­чен до 300 чле­нов, хотя и не рас­ска­зы­ва­ет после­до­ва­тель­но об эта­пах это­го рас­ши­ре­ния. Обще­при­ня­то мне­ние, что до вре­ме­ни Сул­лы нор­маль­ная чис­лен­ность сена­та состав­ля­ла 300 чело­век. С 81 г. до дик­та­ту­ры Цеза­ря фор­маль­ный мак­си­мум был 600 чело­век. При Цеза­ре чис­лен­ность сена­та воз­рос­ла до 900 чело­век (Dio Cass. XLIII. 47); при три­ум­ви­рах пре­вы­си­ла 1000 чело­век (Suet. Aug. 35, «erant enim su­per mil­le»: ср. Mon. An­cyr. 5, 6). Август сно­ва сокра­тил ее до 600 чело­век (Suet. l. c.; Dio Cass. LIV. 13); одна­ко нет дока­за­тельств того, что он сам или его пре­ем­ни­ки стро­го соблюда­ли это огра­ни­че­ние. [Совет не быть слиш­ком стро­гим в отно­ше­нии чис­лен­но­сти сена­то­ров, кото­рый Меце­нат дает Авгу­сту (μηδὲν περὶ τοῦ πλή­θους αὐτῶν ἀκρι­βολο­γούμε­νος^[1], Dio Cass. LII. 19), мож­но счи­тать, вслед за Момм­зе­ном, отра­жаю­щим прак­ти­ку вре­ме­ни само­го Дио­на Кас­сия. См. Mom­msen, Staatsr. III. 850, прим. 3].

II. Зачис­ле­ние и исклю­че­ние сена­то­ров. — Отли­чи­тель­ная осо­бен­ность рим­ско­го сена­та состо­я­ла в том, что при­ня­тие в него все­гда совер­ша­лось не путем народ­но­го избра­ния или кооп­та­ции, а реше­ни­ем маги­ст­ра­та, обла­даю­ще­го в дан­ное вре­мя вла­стью le­ge­re in se­na­tum^[2]; и хотя, как будет пока­за­но, в позд­ней рес­пуб­ли­ке его сво­бо­да выбо­ра была так огра­ни­че­на зако­ном, что lec­tio se­na­tus^[3] была прак­ти­че­ски сведе­на к про­сто­му зачис­ле­нию в него людей, фор­маль­но име­ю­щих на это пра­во, одна­ко его реше­ние оста­ва­лось необ­хо­ди­мым (Val. Max. II. 3, 1), а при импе­рии в зна­чи­тель­ной мере вновь обре­ло преж­нюю сво­бо­ду. Два прин­ци­па — что сенат явля­ет­ся все­го лишь сове­том при маги­ст­ра­те и что маги­ст­рат изби­ра­ет сво­их совет­ни­ков, — хотя и видо­из­ме­нен­ные на прак­ти­ке вслед­ст­вие страст­но­го жела­ния сена­та утвер­дить свою неза­ви­си­мость, — нико­гда фор­маль­но не отвер­га­лись и были успеш­но под­твер­жде­ны цеза­ря­ми. Прав­да, про­фес­сор Момм­зен выдви­нул тео­рию, соглас­но кото­рой в доис­то­ри­че­ские вре­ме­на дело обсто­я­ло ина­че, и состав пер­во­на­чаль­но­го сена­та, пред­став­ляв­ше­го собой собра­ние глав (pat­res) пат­ри­ци­ан­ских родов, не зави­сел от вла­сти маги­ст­ра­та (Mom­msen, Staatsr. III. 844, 854). Мож­но с уве­рен­но­стью утвер­ждать, что ран­ний сенат состо­ял исклю­чи­тель­но из пат­ри­ци­ев. Более того, веро­ят­но, что эта пер­во­на­чаль­ная тес­ная связь с рода­ми поро­ди­ла то при­тя­за­ние, кото­рое пат­ри­ци­ан­ский сенат заве­щал сво­е­му пат­ри­ци­ан­ско-пле­бей­ско­му пре­ем­ни­ку, — что сенат явля­ет­ся осо­бым хра­ни­те­лем ауспи­ций и свя­зан­но­го с ними древ­не­го поряд­ка. Но нет ника­ких свиде­тельств о сена­те как стро­го пред­ста­ви­тель­ном сове­те родов. Извест­ный нам пер­во­на­чаль­ный сенат пред­ста­ет как совет, состо­я­щий из пат­ри­ци­ев, но пат­ри­ци­ев, изби­рае­мых выс­шим маги­ст­ра­том [Liv. I. 8, «Ro­mu­lus cen­tum creat se­na­to­res»^[4]. Тео­рия Вил­лем­са (Le Sé­nat, I. 26), что сенат пер­во­на­чаль­но являл­ся «réu­nion de tous les pat­res fa­mi­lia­rum se­nio­res des fa­mil­les pat­ri­cien­nes»^[5], а впо­след­ст­вии «le choix royal suc­cé­da au droit d’hé­ré­di­té»^[6], — столь же необос­но­ван­ное и менее веро­ят­ное пред­по­ло­же­ние].

Начав с древ­ней­шей из извест­ных нам систем, в кото­рой сена­то­ры изби­ра­лись маги­ст­ра­том, мы долж­ны рас­смот­реть: 1) каким маги­ст­ра­там после­до­ва­тель­но пре­до­став­ля­лось это пра­во выбо­ра; 2) каки­ми усло­ви­я­ми, пред­пи­сан­ны­ми зако­ном или обы­ча­ем, огра­ни­чи­вал­ся этот выбор; 3) каким спо­со­бом осу­ществля­лась lec­tio se­na­tus.

1) Пре­ро­га­ти­ва выбо­ра сена­то­ров сна­ча­ла при­над­ле­жа­ла царю. От царей она пере­шла к кон­су­лам, а в тече­ние крат­ко­го пери­о­да была пре­до­став­ле­на их вре­мен­ным заме­сти­те­лям, воен­ным три­бу­нам с кон­суль­ской вла­стью (Fes­tus, с. 246, «ut re­ges si­bi le­ge­bant, sub­le­ge­bantque quos in con­si­lio pub­li­co ha­be­rent, ita post exac­tos eos con­su­les quo­que et tri­bu­ni mi­li­tum con­su­la­ri po­tes­ta­te conjunctis­si­mos si­bi quos­que pat­ri­cio­rum et dein­de ple­beiorum le­ge­bant»^[7]). Когда она была пере­да­на цен­зо­рам, точ­но не извест­но. В про­ци­ти­ро­ван­ном выше фраг­мен­те Феста под­ра­зу­ме­ва­ет­ся, что эта рефор­ма про­изо­шла не рань­ше 387 г. от осно­ва­ния Горо­да = 367 г. до н. э., когда кон­су­ляр­ные три­бу­ны были назна­че­ны в послед­ний раз; сле­до­ва­тель­но, — не одно­вре­мен­но с учреж­де­ни­ем самой цен­зу­ры (443 г. до н. э.). Соглас­но это­му же фраг­мен­ту, изме­не­ние было вне­се­но три­бун­ским зако­ном Ови­ния: «do­nec Ovi­nia tri­bu­ni­cia in­ter­ces­sit qua sanctum est ut cen­so­res ex om­ni or­di­ne op­ti­mum quem­que cu­ria­tim (sic) in se­na­tum le­ge­rent»^[8], — и, в каче­стве тако­во­го, веро­ят­но, было про­веде­но в инте­ре­сах плеб­са. Поэто­му мож­но поме­стить его после при­ня­тия зако­на Пуб­ли­лия (339 г. до н. э.), уста­но­вив­ше­го, что один из цен­зо­ров дол­жен быть пле­бе­ем (Liv. VIII. 12), ибо народ­ный три­бун того вре­ме­ни вряд ли дове­рил бы выбор сена­то­ров пат­ри­ци­ан­ским маги­ст­ра­там. Пер­вое извест­ное состав­ле­ние спис­ка сена­та, осу­щест­влен­ное цен­зо­ра­ми, состо­я­лось в зна­ме­ни­тую цен­зу­ру Аппия Клав­дия Цека (312 г. до н. э.; Liv. IX. 29), так что закон Ови­ния и пере­да­чу цен­зо­рам состав­ле­ния спис­ка сена­та мож­но отне­сти к про­ме­жут­ку меж­ду 339 и 312 гг. до н. э. (Mom­msen, Staatsr. II. 395; Wil­lems, I. 155). До кон­ца рес­пуб­ли­ки эта обя­зан­ность оста­ва­лась в руках цен­зо­ров, хотя в двух слу­ча­ях, в каче­стве исклю­чи­тель­ной меры, она была дове­ре­на дик­та­то­ру. В 216 г., после бит­вы при Кан­нах, Марк Фабий Буте­он был назна­чен дик­та­то­ром с этой целью (Liv. XXIII. 22, «qui se­na­tum le­ge­ret»^[9]); а Сул­ла реа­ли­зо­вал это пра­во как дик­та­тор в 81 г. до н. э. (Ap­pian. B. C. I. 100). И Юлий Цезарь, и три­ум­ви­ры «изби­ра­ли сена­то­ров» в силу пре­до­став­лен­ных им экс­тра­ор­ди­нар­ных пол­но­мо­чий. Август, вер­ный сво­ей общей поли­ти­ке, отча­сти вер­нул­ся к преж­не­му обы­чаю. Хотя цен­зу­ра как тако­вая пре­кра­ти­ла свое суще­ст­во­ва­ние и назна­че­ние сена­то­ров пере­шло в руки прин­цеп­са, преж­няя с.622 связь меж­ду этой дея­тель­но­стью и цен­зор­ской вла­стью не вполне исчез­ла из виду. Из трех обыч­ных lec­tio­nes se­na­tus, про­веден­ных Авгу­стом (Mon. An­cyr. II. 1, «se­na­tum ter le­gi»^[10]), пер­вая — точ­но, а две вто­рых — пред­по­ло­жи­тель­но, — сов­па­ли с тре­мя цен­за­ми рим­ских граж­дан, пред­при­ня­ты­ми им в 28 г. до н. э., 8 г. до н. э. и 14 г. н. э. Кро­ме того, хотя при Авгу­сте и его пре­ем­ни­ках как зачис­ле­ние в сенат лиц, име­ю­щих на это закон­ное пра­во в силу заня­тия долж­но­сти кве­сто­ра, так и исклю­че­ние из спис­ка имен тех сена­то­ров, кото­рые умер­ли или ока­за­лись недо­стой­ны­ми, про­ис­хо­ди­ло еже­год­но и совер­шен­но неза­ви­си­мо от вся­кой цен­зор­ской вла­сти, пря­мое зачис­ле­ние (ad­lec­tio) лиц, избран­ных цеза­рем по соб­ст­вен­но­му усмот­ре­нию, про­ис­хо­ди­ло в I в. лишь изред­ка и все­гда в силу цен­зор­ской вла­сти, напри­мер, Клав­дия, Вес­па­си­а­на и Тита (C. I. L. V. 3117; Orel­li, 3659; Mom­msen, Staatsr. II. 877, III. 857). Доми­ци­ан, как пожиз­нен­ный цен­зор, впер­вые осу­ществлял это на посто­ян­ной осно­ве. Со вре­ме­ни его прав­ле­ния это пра­во при­над­ле­жа­ло всем импе­ра­то­рам и исполь­зо­ва­лось ими по соб­ст­вен­но­му усмот­ре­нию, без вся­ких ссы­лок на цен­зор­ские пол­но­мо­чия как неотъ­ем­ле­мую состав­ную часть импе­ра­тор­ской вла­сти (Mom­msen, Staatsr. II. 857).

2) Преж­няя кон­сти­ту­ция пре­до­став­ля­ла царю или кон­су­лу пра­во сво­бод­но­го выбо­ра в сена­то­ры тех лиц, кото­рых он счи­тал наи­бо­лее под­хо­дя­щи­ми для этой долж­но­сти. Пол­но­прав­ное граж­дан­ство, сво­бод­но­рож­ден­ность (in­ge­nui­tas) и хоро­шая репу­та­ция, несо­мнен­но, все­гда были обя­за­тель­ны для полу­че­ния места в сена­те, как и маги­ст­ра­ту­ры; но, хотя обы­чай мог огра­ни­чить выбор царя толь­ко пат­ри­ци­я­ми, нет свиде­тельств того, что закон запре­щал ему при­ни­мать в сенат пле­бе­ев; и при­ня­тие послед­них источ­ни­ки изо­бра­жа­ют как сво­бод­ное дей­ст­вие царя или кон­су­ла, а не как резуль­тат осо­бо­го зако­но­да­тель­ства [Liv. II. 1. Тео­рия Момм­зе­на о том, что пер­во­на­чаль­но место в сена­те было исклю­чи­тель­но пат­ри­ци­ан­ской при­ви­ле­ги­ей (Staatsr. III. 870), зави­сит от его выше­упо­мя­ну­той гипо­те­зы об эпо­хе, когда сенат был пред­ста­ви­тель­ным сове­том родов. Как при­зна­ет он сам, невоз­мож­но обна­ру­жить ника­ких свиде­тельств того, что в сена­те фор­маль­но при­зна­ва­лись роды или курии]. Клас­си­че­ский фраг­мент Феста опи­сы­ва­ет царей и кон­су­лов как совер­шаю­щих выбор сво­бод­но: «conjunctis­si­mos si­bi quos­que… le­ge­bant»; поэто­му быть про­пу­щен­ным не счи­та­лось позор­ным, «prae­te­ri­ti se­na­to­res in opprob­rio non erant»^[11] (Id. ib.). Даже закон Ови­ния пред­пи­сы­вал цен­зо­рам изби­рать «ex om­ni or­di­ne op­ti­mum quem­que»; и Цице­рон заяв­ля­ет (pro Sest. 65, 137), что исход­но замы­сел кон­сти­ту­ции состо­ял в том, чтобы сенат был открыт «om­nium ci­vium in­dustriae ac vir­tu­ti»^[12]. Но эта пер­во­на­чаль­ная сво­бо­да выбо­ра посте­пен­но была огра­ни­че­на. Веро­ят­но, по окон­ча­нии года сво­ей долж­но­сти кон­су­лы все­гда име­ли пра­во быть вклю­чен­ны­ми в сенат, и мож­но пред­по­ло­жить, что с само­го нача­ла эта при­ви­ле­гия была пре­до­став­ле­на пре­то­рам. Когда, вслед­ст­вие пере­да­чи lec­tio se­na­tus цен­зо­рам, пере­смотр спис­ка сена­то­ров стал про­ис­хо­дить не еже­год­но, а раз в пять лет, экс-маги­ст­ра­там, имев­шим пра­во на вклю­че­ние в сенат, было поз­во­ле­но — после окон­ча­ния года долж­но­сти и в ожи­да­нии сле­дую­щей пяти­лет­ней lec­tio, — вой­ти в сенат и, не будучи сена­то­ра­ми, выска­зы­вать мне­ние вме­сте с осталь­ны­ми. Отсюда раз­ли­чие меж­ду «сена­то­ра­ми» и теми, «qui­bus in se­na­tu sen­ten­tiam di­ce­re li­cet»^[13] (Liv. XXIII. 32; Fest. с. 339; Var­ro, ap. Gell. III. 18, «qui non­dum a cen­so­ri­bus in se­na­tum lec­ti, se­na­to­res non erant, sed quia ho­no­ri­bus po­pu­li usi erant, in se­na­tum ve­nie­bant, et sen­ten­tiae jus ha­be­bant»^[14]). Чис­ло маги­ст­ра­тур, даю­щих это пра­во, со вре­ме­нем уве­ли­чи­ва­лось. К 216 г. до н. э. оно, види­мо, рас­про­стра­ни­лось на куруль­ный эди­ли­тет, посколь­ку Ливий, опи­сы­вая lec­tio это­го исклю­чи­тель­но­го года, про­сто вклю­ча­ет куруль­ный эди­ли­тет в чис­ло долж­но­стей, поз­во­ляв­ших лицам, зани­мав­шим их, заседать в сена­те (Liv. XXII. 49, «un­de in se­na­tum le­gi de­be­rent»^[15], 23. 23; и Mom­msen, Staatsr. III. 860, прим. 3). С дру­гой сто­ро­ны, низ­шие маги­ст­ра­ту­ры — пле­бей­ский эди­ли­тет, три­бу­нат и кве­сту­ра, — еще не дава­ли тако­го пра­ва, хотя мож­но пред­по­ла­гать, что ранее зани­мав­шие их лица изби­ра­лись после быв­ших куруль­ных маги­ст­ра­тов и до тех част­ных лиц, кото­рые отли­чи­лись на войне: «pri­mum in de­mor­tuo­rum lo­cum le­git, qui post L. Aemi­lium, C. Fla­mi­nium cen­so­res cu­ru­lem ma­gistra­tum ce­pis­sent, nec­dum in se­na­tum lec­ti es­sent… tum le­git qui aedi­les, tri­bu­ni ple­bis, quaes­to­res­ve fue­rant; tum ex iis qui ma­gistra­tus non ce­pis­sent, qui spo­lia ex hos­te fi­xa do­mi ha­be­rent aut ci­vi­cam co­ro­nam ac­ce­pis­sent»^[16] (Liv. XXIII. 23). Ко вре­ме­ни Сул­лы, если не рань­ше, тра­ди­ци­он­ное пред­по­чте­ние, ранее ока­зы­вае­мое быв­шим пле­бей­ским эди­лам и три­бу­нам, было изме­не­но на пред­ва­ри­тель­ное место и jus sen­ten­tiae^[17] в сена­те в ожи­да­нии сле­дую­щей цен­зор­ской lec­tio и фор­маль­ное зачис­ле­ние в сенат в ходе lec­tio. [Эти при­ви­ле­гии, по-види­мо­му, были пре­до­став­ле­ны три­бу­нам пле­бис­ци­том Ати­ния (Gell. XIV. 8, 2, «se­na­to­res non es­sent an­te Ati­nium ple­bis­ci­tum»^[18]), кото­рый, соглас­но Момм­зе­ну, дол­жен был состо­ять­ся меж­ду 123 и 102 гг. до н. э. (Mom­msen, Staatsr. III. 862, прим. 2). Когда их полу­чи­ли пле­бей­ские эди­лы, неяс­но. На осно­ва­нии их вклю­че­ния в закон Аци­лия в чис­ле тех, «quei in se­na­tu sient»^[19], Момм­зен пред­по­ла­га­ет, что это про­изо­шло до 122 г. до н. э. (там же, 861, прим. 2)]. Нако­нец, Сул­ла пре­до­ста­вил эти же пра­ва кве­сто­рам (Tac. Ann. XI. 22, «vi­gin­ti quaes­to­res crea­ti supplen­do se­na­tui»^[20]). Но эти пра­ва дав­но поте­ря­ли вся­кую цен­ность для обла­да­те­лей выс­ших долж­но­стей; ибо, бла­го­да­ря посте­пен­но­му уста­нов­ле­нию опре­де­лен­но­го поряд­ка заня­тия этих долж­но­стей, чело­век, веро­ят­но, уже был сена­то­ром к тому вре­ме­ни, как дости­гал даже самой низ­шей куруль­ной маги­ст­ра­ту­ры. После Сул­лы они были важ­ны толь­ко для кве­сту­ры, кото­рая тогда офи­ци­аль­но ста­ла пер­вой сту­пе­нью карьер­ной лест­ни­цы. Как пра­ви­ло, даже три­бу­нат зани­ма­ли после кве­сту­ры, и поэто­му зани­мав­шие его лица уже были сена­то­ра­ми. В резуль­та­те эти изме­не­ния прак­ти­че­ски уни­что­жи­ли сво­бо­ду выбо­ра маги­ст­ра­та. Он все еще назна­чал сена­то­ров, но, как пра­ви­ло, чис­ло быв­ших кве­сто­ров, ожи­даю­щих от него назна­че­ния и име­ю­щих закон­ное пра­во на это назна­че­ние, долж­но было быть доста­точ­ным для запол­не­ния всех вакан­сий, не остав­ляя места для осталь­ных. После 70 г. до н. э. нет упо­ми­на­ний о сена­то­рах, назна­чае­мых по сво­бод­но­му выбо­ру маги­ст­ра­та, до дик­та­ту­ры Цеза­ря. Фак­ти­че­ски, доступ в сенат пре­до­став­ля­ло голо­со­ва­ние наро­да в коми­ци­ях (Cic. pro Cluent. 56, 153, с.623 «judi­cio po­pu­li Ro­ma­ni in amplis­si­mum lo­cum per­ve­ni­re»^[21]). Но «при­зыв» со сто­ро­ны маги­ст­ра­та все же был необ­хо­дим, а в Импе­рии он сно­ва стал реаль­но­стью. Кве­сту­ра сохра­ни­ла свое пра­во на пре­до­став­ле­ние места, и пере­нос выбо­ров кве­сто­ров в сенат при Тибе­рии создал види­мость того, что этот орган полу­чил пол­ный кон­троль над соб­ст­вен­ным соста­вом и кооп­та­ция заме­ни­ла как сво­бод­ный выбор маги­ст­ра­та, так и голо­со­ва­ние наро­да. Но это была толь­ко види­мость, ибо, поми­мо того вли­я­ния, кото­рое давал импе­ра­то­ру его кон­троль над выбо­ра­ми кве­сто­ров, импе­ра­тор имел и исполь­зо­вал так­же древ­нее пра­во пря­мо­го зачис­ле­ния, извест­ное ныне как ad­lec­tio, веро­ят­но, чтобы отли­чить его от преж­них пери­о­ди­че­ских lec­tio­nes рес­пуб­ли­кан­ских вре­мен (Mom­msen, Staatsr. II. 877, прим.). Это пра­во, эпи­зо­ди­че­ски (см. выше) исполь­зу­е­мое пер­вы­ми импе­ра­то­ра­ми, с прав­ле­ния Нер­вы и далее осу­ществля­лось посто­ян­но. Лица, зачис­ля­е­мые таким обра­зом, полу­ча­ли опре­де­лен­ное место в спис­ке, обыч­но «in­ter tri­bu­ni­cios»^[22], ино­гда «in­ter prae­to­rios»^[23], а в III в. даже «in­ter con­su­la­res»^[24]; этот номи­наль­ный ранг счи­тал­ся экви­ва­лент­ным фак­ти­че­ско­му заня­тию дан­ной долж­но­сти. Уве­ли­че­ние частоты этих ad­lec­tio­nes ука­зы­ва­ет на исполь­зо­ва­ние дан­но­го мето­да как спо­со­ба укреп­ле­ния кон­тро­ля импе­ра­то­ра над сена­том и про­дви­же­ния его дру­зей и про­те­же (Mom­msen, Staatsr. II. 877 слл.; Vi­ta Pert. 6, «cum Com­mo­dus ad­lec­tio­ni­bus in­nu­me­ris prae­to­rios mis­cuis­set»^[25]; Vi­ta Mar­ci, 10, «mul­tos ex ami­cis ad­le­git»^[26]).

Пер­во­на­чаль­но закон не предъ­яв­лял ника­ких ква­ли­фи­ка­ци­он­ных тре­бо­ва­ний к воз­рас­ту или иму­ще­ству для член­ства в сена­те; но с того вре­ме­ни, когда избра­ние кве­сто­ром ста­ло нор­маль­ным спо­со­бом вхож­де­ния в сенат, закон­ный воз­раст полу­че­ния этой долж­но­сти на прак­ти­ке стал и закон­ным воз­рас­том для член­ства в сена­те. Поэто­му в позд­ней Рес­пуб­ли­ке это было 30 лет, со вре­мен Авгу­ста — 25 лет (Dio Cass. LII. 20; Quaes­tor). Иму­ще­ст­вен­ный ценз впер­вые был учреж­ден Авгу­стом, уста­но­вив­шим его в раз­ме­ре мил­ли­о­на сестер­ци­ев (Dio Cass. LIV. 17; Suet. Aug. 41; Tac. Ann. I. 75, II. 37). При Тра­яне всех кан­дида­тов на долж­ность и, сле­до­ва­тель­но, на место в сена­те, обя­за­ли инве­сти­ро­вать треть сво­ей соб­ст­вен­но­сти в ита­лий­скую зем­лю (Plin. Epp. VI. 19). Марк Авре­лий сокра­тил эту долю до чет­вер­ти (Vit. 11).

Нако­нец, сле­ду­ет отме­тить, что в нача­ле импе­рии гал­лам (Tac. Ann. XI. 23) и, воз­мож­но, дру­гим про­вин­ци­а­лам было пре­до­став­ле­но рим­ское граж­дан­ство без пра­ва доби­вать­ся долж­но­стей в Риме (jus ho­no­rum); и для этих людей сенат был закрыт, если их пря­мо не зачис­лял импе­ра­тор. Но об этой осо­бой непра­во­спо­соб­но­сти нет свиде­тельств после прав­ле­ния Клав­дия.

С пра­вом назна­че­ния сена­то­ров было тес­но свя­за­но пра­во их исклю­че­ния (lo­co mo­ve­re) или уда­ле­ния их из пере­смот­рен­но­го спис­ка (prae­te­ri­re). О спо­со­бе, кото­рым его осу­ществля­ли цари и кон­су­лы, мы ниче­го не зна­ем, кро­ме утвер­жде­ния Феста, что, посколь­ку маги­ст­рат тогда состав­лял спи­сок по сво­е­му усмот­ре­нию, то ника­кое бес­че­стье не покры­ва­ло тех, чьи име­на он про­пус­кал (Fes­tus, с. 246: см. выше). Лег­ко понять, что сенат был недо­во­лен тем, что до такой сте­пе­ни нахо­дил­ся во вла­сти маги­ст­ра­та; и закон Ови­ния, при­ня­тый, когда сенат и так уже посте­пен­но упро­чи­вал свое вли­я­ние (339—312 гг. до н. э.), види­мо, более надеж­но обес­пе­чил сохран­ность места сена­то­ра. Пере­дав «пере­смотр спис­ков» цен­зо­рам, он заме­нил еже­год­ный пере­смотр на про­во­ди­мый раз в пять лет; и хотя уда­ле­ние или про­пуск име­ни с этих пор влек за собой бес­че­стье, это, веро­ят­но, было вызва­но тем, что цен­зо­ры, воз­мож­но, в соот­вет­ст­вии со ста­тьей зако­на, обя­за­ны были не толь­ко делать это по вза­им­но­му согла­сию (App. I. 28; Liv. XL. 51; Cic. pro Cluent. 43, 122), но и пись­мен­но заяв­лять о при­чи­нах нало­же­ния тако­го нака­за­ния (As­con. in tog. Cand. с. 84; Liv. XXXIX. 42, «adscri­be­rent no­tas»^[27]). Несо­мнен­но, этой вла­стью не раз зло­употреб­ля­ли ради пар­тий­ных или лич­ных целей, но в целом источ­ни­ки при­во­дят к выво­ду, что такой порядок давал сена­то­ру уве­рен­ность в его пре­бы­ва­нии в сена­те, если толь­ко он не был вино­вен в неко­ем дея­нии или не навлек на себя обще­ст­вен­ное бес­че­стье, кото­рое, соглас­но зако­ну или обы­чаю, лиша­ло его пра­ва заседать в сена­те (напри­мер, отстра­не­ние от долж­но­сти за зло­употреб­ле­ния, лише­ние граж­дан­ских прав, осуж­де­ние в суде по неко­то­рым обви­не­ни­ям, вопи­ю­щая амо­раль­ность, рас­то­чи­тель­ность и т. д.). После 70 г. до н. э., когда цен­зо­ры исклю­чи­ли ряд недо­стой­ных чле­нов сена­та, веро­ят­но, вклю­чен­ных в спис­ки Сул­лой, власть исклю­чать, или про­пус­кать, сена­то­ров вре­мен­но не при­ме­ня­лась (Sall., Cat. 23, при­во­дит при­мер, отно­ся­щий­ся к 70 г. до н. э.), хотя Цице­рон в трак­та­те «О зако­нах» высту­па­ет за его воз­рож­де­ние («prob­rum in se­na­tu ne re­lin­quun­to»^[28], de Legg. III. 3, 7). В эпо­ху импе­рии это пра­во сно­ва нача­ли осу­ществлять. Осно­ва­тель­ные «чист­ки» раз­рос­ше­го­ся сена­та, про­веден­ные Авгу­стом в 29—28 гг. до н. э. и еще раз — в 18 г. до н. э., несо­мнен­но, явля­лись исклю­че­ни­ем (Suet. Aug. 35; Dio Cass. LII. 42, LIV. 12), как и та, кото­рую осу­ще­ст­вил Вес­па­си­ан после граж­дан­ской вой­ны 69 г. н. э. (Suet. Vesp. 9, «sum­mo­tis in­dig­nis­si­mis»^[29]). Но и в ходе пери­о­ди­че­ских lec­tio­nes, про­веден­ных Клав­ди­ем, Вес­па­си­а­ном и Титом в каче­стве цен­зо­ров, и при еже­год­ном пере­смот­ре спис­ка сена­то­ров точ­но так же уда­ля­лись не толь­ко име­на тех, кто осво­бо­дил свои места вслед­ст­вие смер­ти, поте­ри необ­хо­ди­мо­го иму­ще­ст­вен­но­го цен­за (если толь­ко эта поте­ря, как часто слу­ча­лось, не была ком­пен­си­ро­ва­на импе­ра­то­ром: Tac. Ann. I. 75, II. 37, XIII. 34; Suet. Ne­ro, 10) или судеб­но­го при­го­во­ра; исклю­ча­лись так­же и те, кого импе­ра­то­ры по тем или иным при­чи­на­ми счи­та­ли недо­стой­ны­ми (Ann. II. 48, «pro­di­gos et ob fla­gi­tia egen­tes»^[30]; IV. 42, «quod in ac­ta d. Augus­ti non jura­ve­rat»^[31]; XI. 25, «fa­mo­sos»^[32]; Suet. Do­mit. 8, «quod ges­ti­cu­lan­di sal­tan­di­que stu­dio te­ne­re­tur»^[33]: ино­гда пред­ла­га­лась аль­тер­на­ти­ва — доб­ро­воль­ная отстав­ка, Ann. II. 48). Эта власть исклю­чать из сена­та, и так уже осу­ществля­е­мая все более и более сво­бод­но и даже про­из­воль­но и соеди­нен­ная со все более частым исполь­зо­ва­ни­ем пра­ва ad­lec­tio, неиз­беж­но долж­на была уни­что­жить ту прак­ти­че­скую неза­ви­си­мость от кон­тро­ля маги­ст­ра­тов, кото­рую посте­пен­но заво­е­вал рес­пуб­ли­кан­ский сенат. В эпо­ху прин­ци­па­та сенат опять стал тем, чем, несо­мнен­но, был в древ­ние вре­ме­на: собра­ни­ем совет­ни­ков, в зна­чи­тель­ной мере изби­рае­мых стар­шим маги­ст­ра­том по соб­ст­вен­но­му усмот­ре­нию и сохра­ня­ю­щих свои места с его соиз­во­ле­ния.

3) Далее сле­ду­ет опи­сать, как осу­ществля­лась lec­tio или пере­смотр спис­ка. Наши сведе­ния об этом начи­на­ют­ся с пери­о­да, когда пере­смотр спис­ка сена­та нахо­дил­ся в руках цен­зо­ров, т. е., самое ран­нее, с 339 г. до н. э. Хотя lec­tio se­na­tus, види­мо, не явля­лась неотъ­ем­ле­мой частью цен­за, подоб­но с.624 re­cog­ni­tio equi­tum^[34] (Mom­msen, Staatsr. II. 396, так же счи­та­ет Вил­лемс), она, види­мо, непо­сред­ст­вен­но ему пред­ше­ст­во­ва­ла (Liv. XXIV. 18; XXVII. 11, &c.). Обыч­но ее осу­ществля­ли оба цен­зо­ра сов­мест­но (Liv. XXXII. 7, XL. 50; Wil­lems, I. 241), хотя по мень­шей мере в одном слу­чае вопрос о том, кто из дво­их дол­жен выпол­нить эту зада­чу, решал­ся жре­би­ем (Liv. XXVII. 11, «sors le­gen­di»^[35]). До 81 г. до н. э. пер­вым эта­пом было избра­ние сена­то­ра, имя кото­ро­го, как «прин­цеп­са сена­та», долж­но сто­ять во гла­ве спис­ка и кото­рый полу­чит пра­во пер­вым выска­зы­вать свою sen­ten­tia^[36]. Соглас­но древ­не­му обы­чаю, эта честь при­над­ле­жа­ла ста­рей­ше­му пат­ри­ци­ан­ско­му цен­зо­рию (Liv. указ. соч.; Mom­msen, Staatsr. III. 970). После 209 г. до н. э. мог быть избран любой пат­ри­ци­ан­ский цен­зо­рий, неза­ви­си­мо от стар­шин­ства. Неяс­но, назна­чал­ся ли прин­цепс сена­та в преж­нем смыс­ле сло­ва после прав­ле­ния Сул­лы: во вре­ме­на Цице­ро­на спи­сок сена­то­ров, веро­ят­но, воз­глав­лял стар­ший кон­су­ляр, и в любом слу­чае, даже если это зва­ние и сохра­ни­лось, то поте­ря­ло почти вся­кую важ­ность вслед­ст­вие изме­не­ния поряд­ка выступ­ле­ний, лишив­ше­го прин­цеп­са при­ви­ле­гии полу­чать сло­во пер­вым (Var­ro, ap. Gell. XIV. 7; Вил­лемс [Wil­lems, I. 114] пола­га­ет, что после Сул­лы прин­цеп­сы сена­та не толь­ко суще­ст­во­ва­ли, но и не обя­за­тель­но были пат­ри­ци­я­ми. Дей­ст­ви­тель­но, все трое назван­ных им — Квинт Лута­ций Катул, Пуб­лий Сер­ви­лий Ватия и Цице­рон, — были пле­бе­я­ми. Но его аргу­мен­та­ция неубеди­тель­на). В эпо­ху Импе­рии импе­ра­то­ры, сле­дуя при­ме­ру Авгу­ста (Mon. Anc. Gk. 4, 2, πρῶ­τον ἀξιώμα­τος τό­πον τῆς συνκλή­του^[37]), ста­ви­ли свое имя во гла­ву спис­ка, хотя древ­ний титул прин­цеп­са сена­та был воз­рож­ден лишь одна­жды, в прав­ле­ние Пер­ти­на­к­са (Dio Cass. LXXIII. 4). Избрав прин­цеп­са сена­та, цен­зо­ры про­смат­ри­ва­ли ста­рый спи­сок сена­та, вычер­ки­ва­ли име­на умер­ших или поте­ряв­ших закон­ное пра­во заседать в сена­те, ста­ви­ли на пра­виль­ное место тех, кто в этот про­ме­жу­ток вре­ме­ни добил­ся более высо­кой долж­но­сти, и, нако­нец, вычер­ки­ва­ли из спис­ка тех, кого счи­та­ли недо­стой­ны­ми. [В ходе lec­tio 216 г. до н. э. не был вычерк­нут никто, но дан­ный слу­чай был исклю­чи­тель­ным (Liv. XXIII. 23)]. Затем запол­ня­лись вакан­сии в том поряд­ке, кото­рый опи­сан выше, хотя и здесь цен­зо­ры мог­ли про­пу­стить одно­го или несколь­ких пре­тен­ден­тов, име­ю­щих закон­ное пра­во на вклю­че­ние в сенат. В окон­ча­тель­ном спис­ке сена­то­ры были пере­чис­ле­ны соглас­но их офи­ци­аль­но­му ран­гу, от быв­ших дик­та­то­ров и цен­зо­ри­ев до кве­сто­ри­ев; если име­лись лица, не зани­мав­шие ника­ких долж­но­стей, то они, несо­мнен­но, поме­ща­лись послед­ни­ми. До прав­ле­ния Сул­лы в каж­дой кате­го­рии маги­ст­ра­тов пат­ри­ции име­ли пре­иму­ще­ство перед пле­бе­я­ми; после Сул­лы чле­ны каж­дой кате­го­рии пере­чис­ля­лись про­сто соглас­но офи­ци­аль­но­му стар­шин­ству (Mom­msen, Staatsr. III. 968; Wil­lems, I. 259). В пери­од импе­рии сена­тор мог полу­чить пре­иму­ще­ство путем даро­ва­ния jus tri­um li­be­ro­rum^[38], а еще ранее — путем успеш­но­го судеб­но­го обви­не­ния сена­то­ра, обла­даю­ще­го более высо­ким ран­гом, чье место он зани­мал (Mom­msen, указ. соч. 971; Dio Cass. XXXVI. 40). Лица, пря­мо зачис­ля­е­мые (ad­lec­ti) импе­ра­то­ром в ран­ге пре­то­ри­ев или три­бу­ни­ци­ев, поме­ща­лись в спис­ке после насто­я­щих пре­то­ри­ев или три­бу­ни­ци­ев (Vit. Per­tin. 6). В рес­пуб­ли­кан­ское вре­мя состав­лен­ный спи­сок пуб­лич­но зачи­ты­вал­ся с ростр (Liv. XXIII. 23); в пери­од импе­рии он регу­ляр­но пуб­ли­ко­вал­ся (Dio Cass. LV. 3). Он оста­вал­ся в силе до сле­дую­ще­го пере­смот­ра, то есть в эпо­ху рес­пуб­ли­ки — до тех пор, пока не всту­па­ли в долж­ность сле­дую­щие цен­зо­ры. В эпо­ху импе­рии пере­смотр про­во­дил­ся еже­год­но (Dio Cass. указ. соч.). Офи­ци­аль­ное назва­ние спис­ка, «al­bum se­na­to­rium», впер­вые встре­ча­ет­ся у Таци­та (Tac. Ann. IV. 42).

III. Состав и харак­тер сена­та. — Пер­вое важ­ное изме­не­ние в соста­ве сена­та долж­но было быть вызва­но допус­ком в него пле­бе­ев — мерой, кото­рую тра­ди­ция при­пи­сы­ва­ет Бру­ту и кото­рая опре­де­лен­но пред­ше­ст­во­ва­ла допус­ку пле­бе­ев к кон­суль­ству. После того, как маги­ст­ра­ту­ры ста­ли доступ­ны пле­бе­ям, а пере­чень маги­ст­ра­тур, даю­щих пра­во на место в сена­те, был рас­ши­рен, пле­бей­ский эле­мент в сена­те уси­лил­ся и к нача­лу Пуни­че­ских войн зна­чи­тель­но пре­об­ла­дал над пат­ри­ци­ан­ским (см. под­сче­ты Вил­лем­са, I, с. 285 слл.). Здесь воз­ни­ка­ет вопрос: в какой мере сохра­ня­лось раз­ли­чие в пра­вах и при­ви­ле­ги­ях меж­ду эти­ми дву­мя эле­мен­та­ми? Не вызы­ва­ет сомне­ний тот факт, что интеррекс дол­жен был являть­ся пат­ри­ци­ем непре­мен­но, а прин­цепс сена­та — тра­ди­ци­он­но (см. выше и ста­тью In­ter­rex), а так­же тот факт, что в спис­ке сена­то­ров пат­ри­ции име­ли пре­иму­ще­ство перед пле­бе­я­ми тако­го же офи­ци­аль­но­го ран­га. Но суще­ст­ву­ет рас­хож­де­ние во мне­ни­ях по двум вопро­сам: (1) При­над­ле­жа­ло ли пра­во назна­че­ния интеррек­са (pro­de­re in­ter­re­gem) и утвер­жде­ния резуль­та­тов голо­со­ва­ния народ­но­го собра­ния (pat­rum auc­to­ri­tas) исклю­чи­тель­но сена­то­рам-пат­ри­ци­ям? (2) Были ли сена­то­ры-пле­беи когда-либо лише­ны пра­ва sen­ten­tiam di­ce­re? На пер­вый вопрос поло­жи­тель­но отве­ча­ют Момм­зен (Mom­msen, Röm. Forschun­gen, I. 218; Staatsr. III. 871) и Мадвиг (Mad­vig, Ver­fass. I. 233, 496); отри­ца­тель­но — Вил­лемс (Wil­lems, II. 1 и 33. См. так­же In­ter­rex). Труд­ность раз­ре­ше­ния этой про­бле­мы уве­ли­чи­ва­ет­ся из-за мно­го­знач­но­сти смыс­ла, в кото­ром тер­мин pat­res употреб­лял­ся антич­ны­ми авто­ра­ми, и из-за того, что назна­че­ние интеррек­сов ста­ло боль­шой ред­ко­стью в тот пери­од, к кото­ро­му отно­сят­ся наши луч­шие свиде­тель­ства (Цице­рон, Ливий), а pat­rum auc­to­ri­tas еще задол­го до это­го пре­вра­ти­лась в фор­му без содер­жа­ния (в резуль­та­те зако­на Пуб­ли­лия 339 г. до н. э.). В целом, наи­бо­лее прав­до­по­доб­ным пред­став­ля­ет­ся мне­ние, что оба акта пер­во­на­чаль­но нахо­ди­лись в ком­пе­тен­ции сена­та как чисто пат­ри­ци­ан­ско­го орга­на, а в более позд­ние вре­ме­на осу­ществля­лись пат­ри­ци­ан­ско-пле­бей­ским сена­том в целом. [Ср. рас­ши­ре­ние зна­че­ния тер­ми­на pat­res, так что оно ста­ло вклю­чать весь сенат, и сохра­не­ние выра­же­ния pat­ri­cii ma­gistra­tus^[39], когда речь идет о куруль­ных долж­но­стях, дол­гое вре­мя после того, как они ста­ли доступ­ны пле­бе­ям (Cic. ad Brut. I. 5). Ливий гово­рит о пат­ри­ци­ях толь­ко в свя­зи с тре­мя самы­ми древни­ми рес­пуб­ли­кан­ски­ми меж­ду­цар­ст­ви­я­ми (III. 40, IV. 7, IV. 43: 421 г. до н. э.). В после­дую­щих слу­ча­ях он все­гда гово­рит о pat­res, как везде пишет и Цице­рон. Pat­rum auc­to­ri­tas нигде пря­мо не свя­за­на с пат­ри­ци­я­ми. Пол­ное рас­смот­ре­ние вопро­са см. у Вил­лем­са, указ. соч. и ста­тью In­ter­rex]. Вто­рой вопрос допус­ка­ет более уве­рен­ный ответ. Обще­при­знан­но, что после Сул­лы невоз­мож­но про­следить ника­ко­го раз­ли­чия меж­ду пат­ри­ци­я­ми и пле­бе­я­ми в отно­ше­нии пра­ва sen­ten­tiam di­ce­re, а тер­мин pe­da­rii не имел юриди­че­ско­го зна­че­ния и про­сто обо­зна­чал сена­то­ров низ­ше­го раз­ряда (т. е., фак­ти­че­ски неку­руль­ных), до кото­рых из-за нехват­ки вре­ме­ни ред­ко дохо­ди­ли при опро­се мне­ний и кото­рые, поэто­му, обыч­но вынуж­де­ны были pe­di­bus ire in с.625 sen­ten­tiam, то есть, пере­хо­дить на одну или дру­гую сто­ро­ну поме­ще­ния сена­та. [Gell. III. 18, «qui in alie­nam sen­ten­tiam pe­di­bus irent»^[40]. Объ­яс­не­ние это­го тер­ми­на, пред­ло­жен­ное Гави­ем Бас­сом (I в. н. э.) и про­ци­ти­ро­ван­ное в этом же отрыв­ке: «Se­na­to­res qui ma­gistra­tum cu­ru­lem non­dum ce­pis­sent pe­di­bus ita­vis­se in cu­riam^[41]» (хотя поня­тия «неку­руль­ные экс-маги­ст­ра­ты» и «педа­рии» дей­ст­ви­тель­но сов­па­да­ют) — это неудач­ная догад­ка, кото­рую, как ни стран­но, при­ни­ма­ет Вил­лемс (указ. соч. I. 137). После­дую­щая пута­ни­ца меж­ду педа­ри­я­ми и куруль­ны­ми экс-маги­ст­ра­та­ми «non­dum a cen­so­ri­bus lec­ti»^[42], веро­ят­но, при­над­ле­жит само­му Гел­лию. Послед­ние не явля­лись сена­то­ра­ми, но име­ли jus sen­ten­tiae di­cen­dae; педа­рии были сена­то­ра­ми, но на прак­ти­ке не име­ли воз­мож­но­сти sen­ten­tiam di­ce­re. Эта пута­ни­ца повто­ре­на в «Латин­ском сло­ва­ре» Лью­и­са и Шор­та. Отте­нок непол­но­цен­но­сти, свя­зан­ный с поня­ти­ем «педа­рии» в сена­те, доста­точ­но хоро­шо объ­яс­ня­ет выра­же­ние Варро­на «equi­tes pe­da­rii» (то есть, «обыч­ные всад­ни­ки» или «всад­ни­ки низ­ше­го ран­га»].

Одна­ко Момм­зен, согла­ша­ясь с тем, что во вре­ме­на Цице­ро­на сло­во «педа­рий» было про­сто услов­ным эпи­те­том, опи­сы­ваю­щим фак­ти­че­ское, но не юриди­че­ское поло­же­ние сена­то­ров низ­ше­го ран­га, счи­та­ет, что в более ран­нее вре­мя этот тер­мин имел уста­нов­лен­ное зако­ном зна­че­ние и обо­зна­чал «сена­то­ров-пле­бе­ев, зачис­лен­ных непо­сред­ст­вен­но кон­су­ла­ми или цен­зо­ра­ми, в отли­чие от тех, кто полу­чил пра­во на зачис­ле­ние за счет сво­ей долж­но­сти», — класс, пере­став­ший суще­ст­во­вать после 81 г. до н. э. Он пола­га­ет, что эти сена­то­ры-пле­беи по зако­ну не име­ли пра­ва выска­зы­вать суж­де­ния и мог­ли толь­ко голо­со­вать (pe­di­bus ire). Про­тив этой тео­рии име­ют­ся сле­дую­щие воз­ра­же­ния: (1) Меж­ду пра­вом sen­ten­tiam di­ce­re и пра­вом голо­со­ва­ния невоз­мож­но про­ве­сти подоб­ное раз­ли­чие. Для рим­ско­го сена­то­ра суж­де­ние и голо­со­ва­ние были одним и тем же, хотя суж­де­ние мож­но было выска­зать раз­лич­ны­ми путя­ми, одним из кото­рых было pe­di­bus ire [см. ниже, в разде­ле о про­цеду­ре]. (2) Хотя в опре­де­лен­ный пери­од в сена­те несо­мнен­но были люди, обла­дав­шие jus sen­ten­tiae, но не являв­ши­е­ся сена­то­ра­ми, одна­ко нет свиде­тельств суще­ст­во­ва­ния когда-либо сена­то­ров, не обла­даю­щих этим пра­вом. (3) Нет дока­за­тельств того, что когда-либо суще­ст­во­вал юриди­че­ски обособ­лен­ный класс педа­ри­ев или что этот тер­мин когда-либо имел какое-то иное зна­че­ние, чем то, кото­рое было у него во вре­ме­на Цице­ро­на.

При­ня­тие пле­бе­ев в сенат было отне­се­но к нача­лу Рес­пуб­ли­ки; пери­од меж­ду при­ня­ти­ем зако­на Ови­ния и дик­та­ту­рой Сул­лы засвиде­тель­ст­во­вал еще одно изме­не­ние, тес­но свя­зан­ное с воз­рас­та­ни­ем роли сена­та в поли­ти­че­ской систе­ме. Класс сена­то­ров, сво­бод­но изби­рае­мых маги­ст­ра­том, — в про­ти­во­по­лож­ность тем, кому избра­ние на долж­ность дало закон­ное пра­во при­тя­зать на вклю­че­ние в сенат, — посте­пен­но исчез (Cic. de Legg. III. 12, «ne­mi­nem in sum­mum lo­cum ni­si per po­pu­lum ve­ni­re»^[43]), и сенат теперь состо­ял толь­ко из дей­ст­ву­ю­щих и быв­ших долж­ност­ных лиц, что исклю­ча­ло посто­рон­ние инте­ре­сы и мне­ния, — исклю­чи­тель­ность, укре­пив­ша­я­ся в той мере, в какой с 200 г. до н. э. пра­вя­щий класс стал рекру­ти­ро­вать­ся толь­ко из одной части рим­ско­го обще­ства — из ноби­ли­те­та. Во вре­ме­на Цице­ро­на един­ст­вен­ной дей­ст­во­вав­шей клас­си­фи­ка­ци­ей сена­то­ров была клас­си­фи­ка­ция по офи­ци­аль­но­му ран­гу.

Во вре­ме­на импе­рии про­изо­шли даль­ней­шие изме­не­ния. Класс лиц, име­ю­щих пра­во при­сут­ст­во­вать в сена­те и выска­зы­вать суж­де­ния (см. выше) в ожи­да­нии сле­дую­щей lec­tio, дол­жен был пре­кра­тить свое суще­ст­во­ва­ние, когда еже­год­ные пере­смот­ры поз­во­ли­ли импе­ра­то­ру зачис­лять их сра­зу же по исте­че­нии сро­ка долж­но­сти. С дру­гой сто­ро­ны, хотя офи­ци­аль­ная клас­си­фи­ка­ция сохра­ня­лась и даже лица, напря­мую зачис­лен­ные цеза­рем, вклю­ча­лись в ту или иную офи­ци­аль­ную кате­го­рию, и хотя боль­шин­ство сена­то­ров, как пра­ви­ло, вхо­ди­ло через преж­нюю офи­ци­аль­ную дверь — кве­сту­ру, — рост чис­ла ad­lec­ti, несо­мнен­но, не толь­ко уси­ли­вал кон­троль импе­ра­то­ра над сена­том, но и рас­ши­рял ту сфе­ру, откуда мог­ли при­вле­кать­ся новые чле­ны сена­та. Тацит осо­бо отме­ча­ет резуль­тат про­из­веден­но­го Вес­па­си­а­ном зачис­ле­ния в сенат мно­го­чис­лен­ных ита­лий­цев и про­вин­ци­а­лов (Tac. Ann. III. 55, «no­vi ho­mi­nes e mu­ni­ci­piis et co­lo­niis at­que etiam pro­vin­ciis — do­mes­ti­cam par­si­mo­niam in­tu­le­runt»^[44]. Сена­то­ры из восточ­ных про­вин­ций до II в. встре­ча­ют­ся очень ред­ко). Но пока сенат таким обра­зом ста­но­вил­ся более пред­ста­ви­тель­ным по сво­е­му соста­ву в мас­шта­бах всей импе­рии, на него ока­зы­ва­ла огра­ни­чи­тель­ное воздей­ст­вие тен­ден­ция пре­до­став­лять сена­тор­ское досто­ин­ство лишь опре­де­лен­но­му клас­су, при­да­вая ему наслед­ст­вен­ный харак­тер. Поч­ва для этой послед­ней пере­ме­ны была под­готов­ле­на в послед­нее сто­ле­тие Рес­пуб­ли­ки. Во вре­ме­на Цице­ро­на муж­чи­ны из вели­ких родов попа­да­ли в сенат через кве­сту­ру, и это как бы само собой разу­ме­лось. Таким обра­зом, счи­та­лось, что сын сена­то­ра име­ет пра­во на сена­тор­ский ранг, и, как пра­ви­ло, он его имел; и Цице­рон про­ти­во­по­став­ля­ет сенат­скую и долж­ност­ную карье­ру, подо­баю­щую моло­дым ноби­лям, более спо­кой­но­му и менее амби­ци­оз­но­му жиз­нен­но­му пути, кото­рый обы­чай пред­пи­сы­вал чле­нам всад­ни­че­ско­го сосло­вия (Cic. pro Cluent. 56, 153). Но сын сена­то­ра все же не имел закон­но­го пра­ва на поло­же­ние сена­то­ра и в силу одно­го сво­его про­ис­хож­де­ния не обла­дал ника­ки­ми закон­ны­ми отли­чи­я­ми или при­ви­ле­ги­я­ми. Даже зна­че­ние выра­же­ния or­do se­na­to­rius^[45] обыч­но огра­ни­чи­ва­лось фак­ти­че­ским сена­том (Mom­msen, Staatsr. III. 459). Прав­да, Юлий рас­про­стра­нил огра­ни­че­ния загра­нич­ных поездок, уста­нов­лен­ные для сена­то­ров, на их сыно­вей (Suet. Jul. 42); но к прав­ле­нию Авгу­ста отно­сит­ся пер­вая попыт­ка фор­маль­но сде­лать сена­тор­ское досто­ин­ство наслед­ст­вен­ным и юриди­че­ски создать сена­тор­ское сосло­вие, отлич­ное от сена­та. Соглас­но рас­по­ря­же­ни­ям Авгу­ста, сыно­вья сена­то­ров полу­чи­ли пра­во носить широ­кую поло­су (la­tus cla­vus) после при­ня­тия муж­ской тоги и посе­щать заседа­ния сена­та (воз­рож­де­ние древ­не­го обы­чая, Gell. I. 23). Они посту­па­ли на воен­ную служ­бу в каче­стве воен­ных три­бу­нов (tri­bu­ni mi­li­tum) или пре­фек­тов ал (prae­fec­ti ala­rum) и отли­ча­лись от дру­гих моло­дых офи­це­ров титу­лом la­tic­la­vii (Suet. Aug. 38, «li­be­ris se­na­to­rum, quo ce­le­rius rei­pub­li­cae as­sues­ce­rent, pro­ti­nus a vi­ri­li to­ga, la­tum cla­vum in­due­re et cu­riae in­te­res­se per­mi­sit, mi­li­tiam­que aus­pi­can­ti­bus non tri­bu­na­tum mo­do le­gio­num, sed et prae­fec­tu­ras ala­rum de­dit… bi­nos ple­rum­que la­tic­la­vios prae­po­suit sin­gu­lis alis»^[46]. Обыч­ные воен­ные три­бу­ны были an­gus­tic­la­vii, Suet. Otho, 10). От воен­ной служ­бы они пере­хо­ди­ли к кве­сту­ре и полу­ча­ли место в сена­те. Пред­став­ля­ет­ся несо­мнен­ным, что в ран­ней импе­рии на сыно­вей сена­то­ров и на дру­гих моло­дых людей, кото­рым импе­ра­тор пре­до­ста­вил la­tus cla­vus, воз­ла­га­лась мораль­ная обя­зан­ность сде­лать карье­ру (они опи­сы­ва­ют­ся как ho­no­res pe­ti­tu­ri^[47]: Plin. Ep. VIII. 14; Dio Cass. LIX. 10, ἐπὶ τῇ τῆς βου­λῆς ἐλπί­δι^[48]), но нет дока­за­тельств того, что в I в. н. э. это было обя­за­тель­но по зако­ну. [Извест­но несколь­ко слу­ча­ев, когда чело­век либо отка­зы­вал­ся при­нять la­tus cla­vus, либо с.626 сла­гал ее с себя через неко­то­рое вре­мя Suet. Vesp. 2, «la­tum cla­vum diu aver­sa­tus»^[49] (Вес­па­си­ан); Tac. Ann. XVI. 17, «Me­la pe­ti­tio­ne ho­no­rum absti­nue­rat»^[50]; Hist. II. 86, «pri­ma juven­ta se­na­to­rium or­di­nem exue­rat»^[51]; Ovid. Tr. IV. 10, 35. Одна­ко Клав­дий в долж­но­сти цен­зо­ра рас­смат­ри­вал это обя­за­тель­ство стро­го (Suet. Claud. 24, «se­na­to­riam dig­ni­ta­tem re­cu­san­ti­bus equestrem quo­que ade­mit»^[52]. Во вре­мя цен­за 13 г. до н. э. Август обя­зал лиц моло­же 35 лет, име­ю­щих пра­во на место в сена­те, «βου­λεῦσαι»^[53] (Dio Cass. LIV. 26)]. Еще одной иллю­ст­ра­ци­ей той же самой поли­ти­ки явля­ет­ся рас­по­ря­же­ние Авгу­ста, запре­щаю­щее как сена­то­рам, так и их сыно­вьям женить­ся на воль­ноот­пу­щен­ни­цах (Lex Pa­pia Pop­paea, Dig. 23, 2, 23). Про­следить в дета­лях раз­ви­тие этой поли­ти­ки импе­ра­то­ра­ми II в. невоз­мож­но. Одна­ко в кон­це это­го века мы видим, что два сосло­вия — сена­тор­ское и всад­ни­че­ское, — ясно и чет­ко раз­гра­ни­че­ны. Карье­ры, пред­на­зна­чен­ные для чле­нов каж­до­го сосло­вия, раз­лич­ны, а пере­ход из одно­го в дру­гое сло­жен и осу­ществля­ет­ся ред­ко [Equi­tes; Prin­ci­pa­tus; Pro­cu­ra­tor]. Уже Све­то­ний про­ти­во­по­став­ля­ет «se­na­to­ria et equestria of­fi­cia»^[54], Galb. 15; ср. Vi­ta Com­mo­di, 4, «per la­tic­la­vi ho­no­rem a prae­fec­tu­rae (т. е., prae­to­rio, всад­ни­че­ская долж­ность) ad­mi­nistra­tio­ne sum­mo­vit»^[55]. Юри­сты нача­ла III в. рас­смат­ри­ва­ют сена­тор­ское досто­ин­ство как стро­го наслед­ст­вен­ное. Не толь­ко сыно­вья, но и вну­ки сена­то­ров рож­да­лись в сена­тор­ском сосло­вии и не мог­ли избе­жать ни поче­стей, ни затрат, свя­зан­ных с dig­ni­tas se­na­to­ria^[56]. Ни рож­де­ние после смер­ти отца, ни усы­нов­ле­ние в семью более низ­ко­го поло­же­ния не вли­я­ли на эту пози­цию (Dig. 7, 35, 9, 7). Как удач­но выра­зил­ся Момм­зен (Staatsr. III. 467), сена­тор­ское сосло­вие заня­ло место ноби­ли­те­та позд­ней рес­пуб­ли­ки в каче­стве наслед­ст­вен­ной зна­ти — как ноби­ли­тет ранее сме­нил пат­ри­ци­ат. [Об осо­бых при­ви­ле­ги­ях и обя­зан­но­стях учреж­ден­но­го таким обра­зом сена­тор­ско­го сосло­вия см. сле­дую­щий раздел, о его поло­же­нии в целом ср. Mom­msen, Staatsr. II. 865, III. 466; Mad­vig, Verf. I. 123 слл.; Fried­län­der, Sit­ten­ge­sch. I. 197 слл.].

IV. Инсиг­нии, при­ви­ле­гии и т. д. — В рес­пуб­ли­кан­ское вре­мя сена­тор не имел осо­бо­го титу­ла, ибо выра­же­ние «se­na­tor Ro­ma­nus»^[57], в отли­чие от «eques Ro­ma­nus»^[58], нико­гда офи­ци­аль­но не исполь­зо­ва­лось. Почти­тель­ное име­но­ва­ние cla­ris­si­mus^[59] впер­вые было фор­маль­но при­сво­е­но сена­то­рам во II в. н. э., хотя изред­ка при­ме­ня­лось к ним и ранее (Mom­msen, Staatsr. III. 565), и тогда же или вско­ре после это­го рас­про­стра­ни­лось не толь­ко на их сыно­вей, но и на их жен и доче­рей. Внеш­ни­ми инсиг­ни­я­ми сена­то­ра все­гда были широ­кая пур­пур­ная поло­са на туни­ке (la­tus cla­vus) и крас­ные сан­да­лии (cal­cei) с пряж­ка­ми в фор­ме полу­ме­ся­ца (lu­na), а так­же кожа­ные рем­ни, обви­ваю­щие ноги (lo­ra). Пер­вая из этих инсиг­ний, веро­ят­но, не древ­нее грак­хан­ско­го вре­ме­ни (se­ro^[60], Plin. Nat. XXXIII. § 29); послед­няя пер­во­на­чаль­но была отли­чи­тель­ным зна­ком пат­ри­ция. В пери­од импе­рии сын сена­то­ра при­ни­мал la­tus cla­vus по дости­же­нии совер­шен­но­ле­тия; а крас­ные сан­да­лии носи­ли уже в дет­стве (Stat. Silv. V. 2, 28). Осо­бые места в теат­ре впер­вые были отведе­ны сена­то­рам в 194 г. до н. э. (Liv. XXIV. 44), а места на цир­ко­вых пред­став­ле­ни­ях — Клав­ди­ем (Suet. Claud. 21). По мере того, как в пери­од импе­рии сена­тор­ское сосло­вие все более при­об­ре­та­ло харак­тер наслед­ст­вен­ной ари­сто­кра­тии, ему пре­до­став­ля­лись раз­лич­ные новые отли­чия, напри­мер, пра­во досту­па к осо­бе импе­ра­то­ра (Dio Cass. LVII. 11), уча­стие в пирах за государ­ст­вен­ный счет (Suet. Aug. 35), кры­тые повоз­ки для жен сена­то­ров (Dio Cass. LVII. 15), сереб­ря­ное покры­тие на их соб­ст­вен­ных повоз­ках (Vit. Sev. Alex. 43) и сопро­вож­даю­щие их ско­ро­хо­ды (cur­so­res, Vit. Aurel. 49). В III в. н. э., а веро­ят­но, и ранее, они были осво­бож­де­ны от всех нало­гов, хотя и сохра­ня­ли пра­во на заня­тие долж­но­стей в соб­ст­вен­ных муни­ци­пи­ях (Dig. 50, 1, 23, «mu­ni­ceps es­se de­si­nit se­na­to­riam adep­tus dig­ni­ta­tem, quan­tum ad mu­ne­ra: quan­tum ve­ro ad ho­no­rem, re­ti­ne­re cre­di­tur ori­gi­nem»^[61]; ср. отсут­ст­вие ука­за­ний на место про­жи­ва­ния в над­пи­сях сена­то­ров, см. Mom­msen, Staatsr. III. 2, 887, прим. 1). Хотя, подоб­но про­чим граж­да­нам, сена­то­ры под­чи­ня­лись обыч­ным зако­нам, они нахо­ди­лись вне юрис­дик­ции муни­ци­паль­ных вла­стей. При Адри­ане воз­ни­ка­ет обы­чай, соглас­но кото­ро­му для при­сут­ст­вия на суде над сена­то­ром импе­ра­тор при­гла­шал совет­ни­ков толь­ко из чис­ла сена­то­ров (Vit. Hadr. 8), — прак­ти­ка, воз­рож­ден­ная Алек­сан­дром Севе­ром (Vit. 21, «ne quis non se­na­tor de Ro­ma­no se­na­to­re judi­ca­ret»^[62]). Но уве­ли­че­ние внеш­не­го досто­ин­ства их поло­же­ния в пери­од импе­рии повлек­ло за собой уве­ли­че­ние не толь­ко рис­ка в прав­ле­ние дур­ных импе­ра­то­ров, но и обя­зан­но­стей и огра­ни­че­ний. Запрет на заня­тие тор­гов­лей и заклю­че­ние государ­ст­вен­ных кон­трак­тов, как и судеб­ная ответ­ст­вен­ность сена­то­ров и их сыно­вей по le­ges de re­pe­tun­dis^[63], вос­хо­дят к рес­пуб­ли­кан­ским вре­ме­нам (Lex Clau­dia, Liv. XXI. 63: ср. Dig. 50, 5; Lex Aci­lia de pec. re­pet. 2; Bruns, Fon­tes jur. Rom. 54; Cic. pro Cluent. 55, 150). Кро­ме того, Алек­сандр Север запре­тил им давать в долг день­ги ина­че, чем под низ­кие про­цен­ты (Vit. 26). Издан­ный в прав­ле­ние Тибе­рия запрет на обще­ние с акте­ра­ми (Ann. I. 77), подоб­но запре­ту на брак с воль­ноот­пу­щен­ни­ца­ми, был наце­лен на сохра­не­ние досто­ин­ства сосло­вия. Но поста­нов­ле­ние Клав­дия, запре­щав­шее пре­то­ри­ан­цам посе­щать утрен­ние при­е­мы сена­то­ров (Suet. Claud. 25), несо­мнен­но, было вызва­но той же самой подо­зри­тель­но­стью в отно­ше­нии вме­ша­тель­ства сена­то­ров в воен­ные дела, кото­рое в кон­це кон­цов при­ве­ло к тому, что Гал­ли­ен запре­тил сена­то­рам зани­мать команд­ные долж­но­сти и посе­щать лаге­ря (Vic­tor. Caes. 33). Осо­бое нало­го­об­ло­же­ние сена­то­ров как систе­ма не суще­ст­во­ва­ло до Дио­кле­ти­а­на (Mom­msen, Staatsr. III. 2, 900 сл.). Доро­го­сто­я­щие обя­за­тель­ства по про­веде­нию игр были ско­рее маги­ст­рат­ским бре­ме­нем, чем сена­тор­ским [Lu­di; Prae­tor; Quaes­tor. О при­ви­ле­гии голо­со­вать в equi­tum cen­tu­riae^[64], пер­во­на­чаль­но при­над­ле­жав­шей сена­то­рам, и об их обя­зан­но­сти заседать в каче­стве судей в quaes­tio­nes per­pe­tuae^[65], см. Co­mi­tia; Judex; Quaes­tio.]

V. Про­цеду­ра. — Пра­во про­во­дить заседа­ние сена­та (se­na­tum ha­be­re), сове­щать­ся с ним (con­su­le­re, re­fer­re, re­la­tio­nem fa­ce­re) и про­во­дить поста­нов­ле­ние (se­na­tus­con­sul­tum fa­ce­re) во вре­ме­на Цице­ро­на при­над­ле­жа­ло кон­су­лам, пре­то­рам и народ­ным три­бу­нам, но если они все вме­сте при­сут­ст­во­ва­ли в Риме, то мог­ли осу­ществлять эти пра­ва лишь в выше­ука­зан­ном поряд­ке стар­шин­ства. Кон­су­лам и пре­то­рам дан­ное пра­во, несо­мнен­но, при­над­ле­жа­ло с момен­та учреж­де­ния этих долж­но­стей. Три­бу­ны при­об­ре­ли его в какой-то пери­од до при­ня­тия пле­бис­ци­та Ати­ния (? до 133 г. до н. э.). Это пра­во так­же было дано дик­та­то­ру, интеррек­су с.627 и пре­фек­ту горо­да [см. клас­си­че­ский фраг­мент, Gell. XIV. 7, 8, «Pri­mum ibi po­nit (Var­ro) per quos mo­re majo­rum se­na­tus ha­be­ri so­le­ret, eos­que no­mi­nat, dic­ta­to­rem, con­su­les, prae­to­res, tri­bu­nos ple­bi, in­ter­re­gem, prae­fec­tum ur­bi… tri­bu­nis ple­bi se­na­tus ha­ben­di jus erat quam­quam se­na­to­res non es­sent an­te Ati­nium ple­bis­ci­tum»^[66]]. Любо­му из этих маги­ст­ра­тов мож­но было поме­шать в осу­щест­вле­нии дан­но­го пра­ва с помо­щью вме­ша­тель­ства кол­ле­ги, выше­сто­я­ще­го маги­ст­ра­та или три­бу­на [In­ter­ces­sio; Tri­bu­nus.] В более ран­ние вре­ме­на, когда кон­су­лы часто отсут­ст­во­ва­ли в Риме, нахо­дясь на войне, обя­зан­ность созы­вать сенат посто­ян­но испол­нял город­ской пре­тор (Liv. XXII. 7; XXVI. 21; XLII. 8, и др.). В эпо­ху Цице­ро­на ее обыч­но осу­ществля­ли кон­су­лы (Cic. ad Fam. XII. 28; Con­sul). В 23 г. до н. э. Август полу­чил осо­бое пра­во созы­вать сенат так часто, как поже­ла­ет, даже не будучи кон­су­лом (Dio Cass. LIV. 3), и это пра­во сохра­ни­ли его пре­ем­ни­ки (Lex de Imp. Vesp. 2, «uti­que ei se­na­tum ha­be­re… li­ceat, ita uti li­cuit di­vo Augus­to»^[67], и т. д. Тибе­рий, преж­де, чем ему фор­маль­но была пре­до­став­ле­на эта власть, созвал сенат «tri­bu­ni­ciae po­tes­ta­tis praescrip­tio­ne sub Augus­to ac­cep­tae»^[68], Tac. Ann. I. 7). Но даже при импе­ра­то­рах созы­ва­ли сенат и пред­седа­тель­ст­во­ва­ли на его заседа­ни­ях обыч­но кон­су­лы (Plin. Epp. II. 11, «prin­ceps prae­si­de­bat erat enim con­sul»^[69]; ср. он же, Pa­neg. 76).

Маги­ст­рат, созы­вав­ший сенат, опре­де­лял так­же место заседа­ния, кото­рое, одна­ко, долж­но было отве­чать опре­де­лен­ным усло­ви­ям. Закон­ное заседа­ние сена­та мог­ло про­во­дить­ся толь­ко в templum^[70] и, кро­ме осо­бых слу­ча­ев, в пре­де­лах поме­рия (Gell. XIV. 7, «in lo­co per augu­rem con­sti­tu­to, quod templum ap­pel­la­re­tur»^[71], см. Templum). В чис­ле мест, где обыч­но про­во­ди­лись заседа­ния сена­та, в рес­пуб­ли­кан­ские вре­ме­на были курия Гости­лия и хра­мы Согла­сия, Касто­ра, Юпи­те­ра Ста­то­ра и Зем­ли. Сенат мож­но было созвать за пре­де­ла­ми поме­рия, но «intra mi­lia pas­suum»^[72], если в заседа­нии долж­ны были участ­во­вать либо послы государств, не состо­я­щих в сою­зе с Римом, либо про­ма­ги­ст­рат [Pro­con­sul; Prop­rae­tor] (Mom­msen, Staatsr. III, 930. В каче­стве мест про­веде­ния заседа­ний за пре­де­ла­ми поме­рия упо­ми­на­ют­ся хра­мы Апол­ло­на и Бел­ло­ны: Liv. XXXIV. 43; Cic. ad Fam. VIII. 4; Plut. Sull. 30).

Сенат нель­зя было созы­вать на заседа­ние до рас­све­та или после зака­та (Gell. XIV. 7). Но в эпо­ху рес­пуб­ли­ки не было уста­нов­ле­но опре­де­лен­ных дней, по кото­рым про­во­ди­лись заседа­ния сена­та, — так же, как и дней для коми­ций. Август впер­вые поста­но­вил, что в каж­дом меся­це долж­но про­во­дить­ся по два регу­ляр­ных заседа­ния (Suet. Aug. 35, «ne plus quam bis in men­se le­gi­ti­mus se­na­tus age­re­tur Kal. et Idi­bus»^[73], Dio Cass. LV. 3). Неяс­но так­же, суще­ст­во­ва­ли ли в ран­нюю эпо­ху дни, в кото­рые сенат по зако­ну не мог соби­рать­ся. Но закон Пупия, кото­рый Момм­зен дати­ру­ет при­бли­зи­тель­но 154 г. до н. э., оче­вид­но, запре­тил маги­ст­ра­там про­во­дить заседа­ния сена­та в день, на кото­рый назна­че­ны коми­ции, а воз­мож­но, — в любой день, когда раз­ре­ше­но было про­во­дить коми­ции (dies co­mi­tia­les, Cic. ad Fam. I. 4, «se­na­tus ha­be­ri an­te Kal. Febr. per le­gem Pu­piam… non po­test»^[74]; он же, ad Q. Fr. II. 2, «con­se­cu­ti sunt dies co­mi­tia­les per quos se­na­tus ha­be­ri non po­test»^[75]; ср. ad Fam. VIII. 8; Mom­msen, Staatsr. III. 921—923).

Обыч­ным спо­со­бом созы­ва сена­та (co­ge­re se­na­tum) было объ­яв­ле­ние одно­го или обо­их кон­су­лов с ука­за­ни­ем даты и места заседа­ния, а ино­гда и того дела, кото­рое пред­сто­я­ло рас­смот­реть (Liv. XXVIII. 9, «prae­mis­so edic­to ut tri­duo post se­na­tus ad aedem Bel­lo­nae ades­set»^[76]; Suet. Caes. 28, «edic­to prae­fa­tus se sum­ma de re­pub­li­ca re­la­tu­rum»^[77]; Cic. ad Fam. XI. 6, «quam edi­xis­sent… se­na­tus ades­set»^[78]). Если созы­ваю­щий маги­ст­рат был пре­то­ром или три­бу­ном, про­цеду­ра была такой же. При необ­хо­ди­мо­сти маги­ст­рат имел пол­но­мо­чия обес­пе­чить при­нуди­тель­ную явку сена­то­ров путем взя­тия зало­га за их при­сут­ст­вие или штра­фо­ва­ния неявив­ших­ся (Gell. XIV, 7; Cic. de Legg. III. 4, Phil. I. 12); но эта власть, по-види­мо­му, мало употреб­ля­лась в позд­ней рес­пуб­ли­ке, и воз­рос­шее после 81 г. до н. э. чис­ло сена­то­ров в соче­та­нии с тем фак­том, что закон не тре­бо­вал ника­ко­го кво­ру­ма, дава­ло мало пово­дов для ее при­ме­не­ния. В эпо­ху импе­рии дело обсто­я­ло ина­че. Август счел необ­хо­ди­мым не толь­ко уста­но­вить кво­рум (Dio Cass. LV. 3; см. ниже), но и уве­ли­чить штра­фы за непо­се­ще­ние (Dio Cass. LIV. 18), и Клав­дий сде­лал то же самое (Dio Cass. LX. 11; ср. Tac. Ann. XVI. 27, «pat­res ar­gue­bat (Ne­ro) quod pub­li­ca mu­nia de­se­re­rent»^[79]).

Когда сенат соби­рал­ся, обыч­но ран­ним утром, сена­то­ры зани­ма­ли места по соб­ст­вен­но­му выбо­ру на ска­мьях (sub­sel­lia), рас­став­лен­ных ряда­ми спра­ва и сле­ва от куруль­ных кре­сел пред­седа­тель­ст­ву­ю­щих маги­ст­ра­тов; послед­ние рас­по­ла­га­лись лицом ко вхо­ду в поме­ще­ние [Момм­зен (Mom­msen, Staatsr. III. 932) пока­зал, что в эпо­ху Рес­пуб­ли­ки ни рядо­вые сена­то­ры, ни, как счи­та­ет Вил­лемс (Wil­lems, II. 173), маги­ст­ра­ты в целом не име­ли осо­бых или отведен­ных для них мест]. В эпо­ху Импе­рии крес­ло импе­ра­то­ра раз­ме­ща­лось меж­ду крес­ла­ми кон­су­лов (это место было впер­вые пре­до­став­ле­но Авгу­сту в 19 г. до н. э.: Dio Cass. LIV. 10); а пре­то­рам, три­бу­нам и, воз­мож­но, про­чим маги­ст­ра­там были отведе­ны отдель­ные места (Mom­msen, указ. соч., с. 934). Слу­ша­ния начи­на­лись с жерт­во­при­но­ше­ния, за кото­рым сле­до­вал осмотр внут­рен­но­стей жерт­вы (Gell. XIV. 7; Mom­msen, указ. соч., с. 935).

Маги­ст­рат, созвав­ший сенат, пред­седа­тель­ст­во­вал на заседа­нии, и имен­но он, в соот­вет­ст­вии с опре­де­лен­ны­ми пред­пи­са­ни­я­ми тра­ди­ций, опре­де­лял, какие вопро­сы и в каком поряд­ке будут пред­став­ле­ны собра­нию. Преж­де все­го он обя­зан был сооб­щить сена­ту обо всех важ­ных ново­стях, зачи­тать доне­се­ния от долж­ност­ных лиц, нахо­дя­щих­ся за гра­ни­цей, и пред­ста­вить про­вин­ци­аль­ные и ино­зем­ные деле­га­ции (Cae­sar, B. C. I. 2; Cic. ad Fam. X. 12, 3; Liv. XLIV. 20, 21). По его тре­бо­ва­нию или с его раз­ре­ше­ния любой сена­тор тоже мог зачи­тать пись­мо, сооб­щить инфор­ма­цию или сде­лать заяв­ле­ние собра­нию. Такая же при­ви­ле­гия при­над­ле­жа­ла пре­то­рам и три­бу­нам, имев­шим пра­во сове­щать­ся с сена­том, даже если они фак­ти­че­ски и не пред­седа­тель­ст­во­ва­ли.

Маги­ст­рат мог при­дер­жи­вать­ся этих пред­ва­ри­тель­ных сооб­ще­ний и пред­ло­жить сена­ту выска­зать мне­ние по одно­му или несколь­ким из под­ня­тых вопро­сов, и сенат неред­ко выкри­ка­ми тре­бо­вал тако­го опро­са. Одна­ко реше­ние о том, пред­при­ни­мать ли эти даль­ней­шие шаги, зави­се­ло от маги­ст­ра­та (Liv. XXX. 21, «concla­ma­tum ex om­ni par­te cu­riae est, uti re­fer­ret с.628 P. Aeli­us prae­tor»^[80]; Liv, XLII. 3, «ex om­ni­bus par­ti­bus pos­tu­la­ba­tur ut con­su­les eam rem ad se­na­tum re­fer­rent»^[81]; Cic. ad Fam. X. 16; Caes. B. C. I. 1, «ut ex lit­te­ris ad se­na­tum re­fer­re­tur, im­pet­ra­ri non po­tuit»^[82]).

Фор­маль­ный опрос сена­та (re­la­tio) регу­ли­ро­вал­ся мно­же­ст­вом тра­ди­ци­он­ных пра­вил. Обыч­но после разъ­яс­не­ния рас­смат­ри­вае­мо­го дела («ver­ba fa­ce­re», Cic. ad Fam. VIII. 8; Phil. VIII. 14, и др.), маги­ст­рат спра­ши­вал у сена­та «quid de ea re fie­ri pla­cet»^[83], сам не вно­ся ника­ко­го опре­де­лен­но­го пред­ло­же­ния (Sall. Cat. 30; Cic. Cat. I. 10, III. 13). Ино­гда маги­ст­рат обо­зна­чал свое соб­ст­вен­ное мне­ние (Liv. XXXIX. 39, «si­bi ni­si quid aliud eis vi­de­re­tur in ani­mo es­se… co­mi­tia ha­be­re»^[84]. При­ме­ры опре­де­лен­но­го пред­ло­же­ния см.: Suet. Caes. 28, «ret­tu­lit ad se­na­tum ut ei suc­ce­de­re­tur»^[85]; Cic. Phil. I. 1, «scrip­tum se­na­tus­con­sul­tum quod fie­ri vel­let at­tu­lit»^[86]; ср. Cic. Phil. X. 17). Важ­ным пока­за­те­лем более зави­си­мо­го поло­же­ния сена­та по отно­ше­нию к импе­ра­то­ру явля­ет­ся тот факт, что послед­ний, сове­ща­ясь с сена­том, обыч­но в это же вре­мя вно­сил опре­де­лен­ное пред­ло­же­ние (см. ниже). Кон­суль­та­ция с сена­том мог­ла про­во­дить­ся по общим вопро­сам («in­fi­ni­te de re­pub­li­ca», Gell. XIV. 7; ср. Liv. XXVI. 10, «de sum­ma re­pub­li­ca con­sul­ta­tum») или по отдель­ным вопро­сам («de sin­gu­lis re­bus fi­ni­te», Gell. XIV. 7; Cic. Phil. VII. 1, «de Ap­pia Via et de Mo­ne­ta»^[87]), и, выска­зы­вая свои суж­де­ния, сена­то­ры мог­ли выска­зы­вать поже­ла­ния, чтобы какой-то кон­крет­ный вопрос был рас­смот­рен отдель­но (Cic. Phil. X. 24, «de M. Ap­pu­leio se­pa­ra­tim cen­seo re­fe­ren­dum»^[88], ad Fam. VIII. 8, «ne quid conjunctim re­fe­ra­tur»^[89]). Тра­ди­ция так­же дава­ла общие пред­пи­са­ния о том, в каком поряд­ке долж­ны рас­смат­ри­вать­ся дела: «de re­bus di­vi­nis pri­us­quam hu­ma­nis ad se­na­tum re­fe­ren­dum es­se»^[90] (Gell. XIV. 7; ср. Liv. XXII. 9, «ab diis or­sus — tum de bel­lo de­que re­pub­li­ca»^[91]); но и здесь, по край­ней мере, в позд­ней Рес­пуб­ли­ке, обы­чай при­да­вал опре­де­лен­ное зна­че­ние поже­ла­ни­ям самих сена­то­ров, кото­рые мог­ли либо пря­мо потре­бо­вать безот­ла­га­тель­но­го рас­смот­ре­ния опре­де­лен­но­го вопро­са (Cic. ad Fam. X. 16, «fla­gi­ta­re se­na­tus insti­tit… ut re­fer­ret sta­tim»^[92]), либо кос­вен­но вынудить к это­му маги­ст­ра­та, отка­зав­шись выска­зы­вать мне­ния по любым вопро­сам, пока не будет пред­став­ле­но желае­мое дело (Cic. ad Att. III. 24, «se­na­tum ni­hil de­cer­ne­re, an­te­quam de no­bis ac­tum es­set»^[93]; in Pi­son. 13, 29, «quum qua­cun­que de re ver­bum fa­ce­re coe­pe­ra­tis aut re­fer­re ad se­na­tum, cunctus or­do rec­la­ma­bat, os­ten­de­bat­que, ni­hil es­se vos ac­tu­ros, ni­si pri­us de me ret­tu­lis­se­tis»^[94]). Пра­во докла­да (jus re­fe­ren­di, con­su­len­di se­na­tum, cum pat­ri­bus agen­di) при­над­ле­жа­ло исклю­чи­тель­но экс­тра­ор­ди­нар­ным маги­ст­ра­там, кон­су­лам, народ­ным три­бу­нам и пре­то­рам; одна­ко послед­ние, по-види­мо­му, осу­ществля­ли его толь­ко в отсут­ст­вие кон­су­лов. В отно­ше­ни­ях меж­ду кон­су­ла­ми и три­бу­на­ми дело кон­су­ла име­ло при­о­ри­тет, хотя, судя по Cic. Phil. VII. 1, если дела были незна­чи­тель­ны­ми, то докла­ды кон­су­лов и три­бу­нов мог­ли быть пред­став­ле­ны собра­нию сов­мест­но («de Ap­pia Via et de Mo­ne­ta con­sul; de Lu­per­cis tri­bu­nus ple­bis re­fert»^[95]). Импе­ра­то­рам закон пре­до­ста­вил осо­бое пра­во докла­да, как и пра­во созы­вать сенат, в допол­не­ние к тому, кото­рым они обла­да­ли в силу три­бун­ской вла­сти. Это пра­во, пре­до­став­лен­ное Авгу­сту в 23 г. до н. э., когда он отка­зал­ся от кон­суль­ства (Dio Cass. LIII. 32), и под­твер­жден­ное его пре­ем­ни­кам (Lex Ves­pas. 2, Bruns, 128), дало ему воз­мож­ность делать пер­вый доклад (περὶ ἑνός τι­νος, Dio Cass. op. cit.) на каж­дом заседа­нии сена­та, а впо­след­ст­вии было рас­ши­ре­но так, что поз­во­ля­ло ему сде­лать четы­ре или даже пять докла­дов, преж­де чем оче­редь дой­дет до регу­ляр­ных маги­ст­ра­тов («jus quar­tae re­la­tio­nis», Vit. Pert. 5; «quin­tae re­la­tio­nis», Sev. Alex. 1; ср. Pel­ham, Jour­nal of Phi­lo­lo­gy, XVII, с. 41, 42). Сна­ча­ла, по край­ней мере, импе­ра­тор, как и кон­сул, делал доклад лич­но, а если не имел такой воз­мож­но­сти, то в пись­мен­ном виде пере­да­вал его кон­су­лам (Тибе­рий, Dio Cass. LVIII, 11; Нерон, Suet. Ne­ro, 15). Но с кон­ца I в. и далее вошло в обы­чай исполь­зо­ва­ние кве­сто­ра прин­цеп­са (quaes­tor prin­ci­pis) в каче­стве гла­ша­тая импе­ра­то­ра, как эпи­зо­ди­че­ски посту­па­ли Август (Dio Cass. LIV. 25) и Клав­дий (Он же, LX. 2) (Quaes­tor: ср. Di­gest 1, 13, 1, «quaes­to­res… lib­ris prin­ci­pa­li­bus in se­na­tu le­gen­dis va­cant»^[96]; там же, 4, «qui­que epis­tu­las eius in se­na­tu le­gunt»^[97]). Таким обра­зом, докла­ды импе­ра­то­ра при­ня­ли фор­му пись­мен­ных «речей» (ora­tio­nes) или «писем» (lit­te­rae, epis­tu­lae) и обыч­но упо­ми­на­ют­ся под таки­ми назва­ни­я­ми (Suet. Tit. 6; Dig. 23, 2, 16, и др.).

За фор­маль­ным пред­став­ле­ни­ем вопро­са сле­до­ва­ли не деба­ты в совре­мен­ном смыс­ле сло­ва, а опрос мне­ний (sen­ten­tias ro­ga­re, per­ro­ga­re) отдель­ных сена­то­ров пооче­ред­но. Подоб­но тому, как тео­ре­ти­че­ски сенат был все­го лишь сове­ща­тель­ным орга­ном, с кото­рым кон­суль­ти­ро­вал­ся маги­ст­рат, так и един­ст­вен­ной обя­зан­но­стью сена­то­ра было выска­зать его мне­ние (sen­ten­tiam di­ce­re), и тех­ни­че­ски в это един­ст­вен­ное дей­ст­вие вклю­ча­лись как речь, так и голо­со­ва­ние. Но, как мы увидим, сооб­ра­же­ния удоб­ства, как и рас­ту­щая тен­ден­ция рас­смат­ри­вать выска­зан­ное сена­том мне­ние как реаль­ное реше­ние, на деле поро­ди­ли обы­чай под­сче­та голо­сов, кото­рый прак­ти­че­ски, хотя и не тео­ре­ти­че­ски, был отли­чен от опро­са мне­ний.

Ожи­да­лось, что при опро­се мне­ний маги­ст­рат дол­жен сле­до­вать твер­до уста­нов­лен­но­му поряд­ку стар­шин­ства, в целом соот­вет­ст­во­вав­ше­му тому поряд­ку, кото­рый соблюдал­ся в офи­ци­аль­ном спис­ке (см. выше). До вре­ме­ни Сул­лы в первую оче­редь спра­ши­ва­ли о мне­нии прин­цеп­са сена­та. Во вре­ме­на Цице­ро­на маги­ст­рат мог пре­до­ста­вить эту честь любо­му кон­су­ля­ру, будучи свя­зан лишь дву­мя огра­ни­че­ни­я­ми: 1) ожи­да­лось, что он будет при­дер­жи­вать­ся того поряд­ка, кото­рый при­нял в пер­вый день сво­ей долж­но­сти; 2) после кон­суль­ских выбо­ров, то есть, в тече­ние вто­рой поло­ви­ны года, он обя­зал был пре­до­ста­вить при­о­ри­тет избран­ным кон­су­лам. Далее опра­ши­ва­ли осталь­ных кон­су­ля­ров, обыч­но в поряд­ке стар­шин­ства, за ними пре­то­ри­ев, эди­ли­ци­ев и т. д. [Воз­мож­но, что в более ран­нюю эпо­ху, преж­де, чем сре­ди сена­то­ров твер­до уста­но­вил­ся порядок стар­шин­ства, маги­ст­рат поль­зо­вал­ся боль­шей сво­бо­дой в этом вопро­се (Mom­msen, Staatsr. III. 974). Клас­си­че­ским явля­ет­ся фраг­мент Варро­на об or­do sen­ten­tia­rum^[98] в ap. Gell. XIV. 7, «sin­gu­los autem de­be­re con­su­li gra­da­tim, in­ci­pi­que a con­su­la­ri gra­du, ex quo gra­du… an­tea pri­mum ro­ga­ri so­li­tum qui prin­ceps in se­na­tum lec­tus es­set, tum autem cum haec scri­be­ret… ut is pri­mus ro­ga­re­tur, quem ro­ga­re vel­let qui ha­be­ret se­na­tum, dum is ta­men ex gra­du con­su­la­ri es­set»^[99]; ср. там же, IV. 10; Suet. Caes. 21, (Цезарь) «post no­vam ad­fi­ni­ta­tem Pom­pei­um pri­mum ro­ga­re sen­ten­tiam coe­pit»^[100]. Об избран­ных кон­су­лах ср. Sall. Cat. 50: «Si­la­nus pri­mus sen­ten­tiam ro­ga­tus quod eo с.629 tem­po­re con­sul de­sig­na­tus erat»^[101]; и Cic. ad Fam. VIII. 4; Tac. Ann. III. 22]. Пра­во выска­зы­вать суж­де­ние, jus sen­ten­tiam di­cen­dae, при­над­ле­жа­ло всем сена­то­рам, исклю­чая лишь маги­ст­ра­тов теку­ще­го года, кото­рые тео­ре­ти­че­ски были кон­суль­ти­ру­е­мы­ми, а не кон­суль­тан­та­ми (Liv. VIII. 20; Wil­lems, II. 189). Суж­де­ния маги­ст­ра­тов спра­ши­ва­ли лишь тогда, когда доклад делал импе­ра­тор в силу сво­их осо­бых пол­но­мо­чий (Tac. Ann. III. 17; Hist. IV. 41). Но любой маги­ст­рат в любой момент мог вме­шать­ся с речью по обсуж­дае­мо­му вопро­су [Mom­msen, Staatsr. III. 943. Этот же автор счи­та­ет, что в дав­ние вре­ме­на пле­беи, пря­мо зачис­лен­ные в сенат кон­су­ла­ми или цен­зо­ра­ми, не зани­мая ранее маги­ст­ра­ту­ры, даю­щей на это пра­во, не име­ли пра­ва выска­зы­вать суж­де­ние (Staatsr. III. 963), но мог­ли лишь участ­во­вать (pe­di­bus eun­do) в финаль­ной dis­ces­sio^[102]. Одна­ко свиде­тельств это­го недо­ста­точ­но]. Каж­до­му сена­то­ру по оче­реди пред­ла­гал­ся вопрос в про­стой фор­ме «dic M. Tul­li (quid cen­ses)»^[103] (Liv. I. 32; Cic. ad Att. VII. 1), но вари­ан­ты отве­та были раз­лич­ны­ми. (1) Сена­тор мог под­нять­ся, обсудить вопрос в зара­нее обду­ман­ной речи и завер­шить ее фор­маль­ным выра­же­ни­ем сво­его мне­ния, сфор­му­ли­ро­ван­но­го так, чтобы послу­жить осно­вой поста­нов­ле­ния («stan­tem sen­ten­tiam di­ce­re»^[104], Liv. XXVII. 34; Cic. ad Att. I. 14, «sur­re­xit, or­na­tis­si­me­que lo­cu­tus est»^[105]. О фор­ме, в кото­рой фор­му­ли­ро­ва­лось заклю­чи­тель­ное суж­де­ние, см. Phil. XIV. 29, «de­cer­no igi­tur»^[106], и т. д.; там же. X. 25, «quod con­sul… ver­ba fe­cit de lit­te­ris de ea re ita cen­seo»^[107]; там же. V. 46, «ita cen­seo de­cer­nen­dum»^[108]). Ино­гда его про­ект состав­лял­ся зара­нее в пись­мен­ной фор­ме (Phil. III. 20). Это ожи­да­лось от кон­су­ля­ров и дру­гих выдаю­щих­ся сена­то­ров в сколь­ко-нибудь важ­ных слу­ча­ях. (Liv. XXVII. 34). (2) Он мог, не под­ни­ма­ясь, выра­зить согла­сие с одним из пред­ше­ст­ву­ю­щих суж­де­ний, либо ver­bo^[109] (Cic. ad Att. VII. 3, «dic M. Tul­li: σύν­το­μα, Cn. Pom­peio ad­sen­tior»^[110]), или кив­ком, или под­ня­ти­ем руки («ver­bo as­sen­tie­ba­tur»^[111]; Liv. XXVII. 34; ср. Sall. Cat. 52, «se­dens as­sen­si»^[112]; Cic. ad Fam. V. 2). (3) Он мог перей­ти на сто­ро­ну сена­то­ра с мне­ни­ем кото­ро­го согла­шал­ся («pe­di­bus ire in sen­ten­tiam»^[113], Liv. XXVII. 34; Cic. ad Q. Fr. II. 1, 3; Vit. Aure­lia­ni, 20, «in­ter­ro­ga­ti ple­ri­que se­na­to­res sen­ten­tias di­xe­runt… dein­de aliis ma­nus por­ri­gen­ti­bus, aliis pe­di­bus in sen­ten­tias eun­ti­bus, ple­ris­que ver­bo con­sen­tien­ti­bus»^[114]). Таким спо­со­бом сена­тор, кото­рый уже про­стран­но выска­зал свое суж­де­ние, мог дать понять, что изме­нил свое мне­ние (Sall. Cat. 50, «Si­la­nus… pri­mus sen­ten­tiam ro­ga­tus… dec­re­ve­rat: is­que pos­tea per­mo­tus ora­tio­ne G. Cae­sa­ris pe­di­bus in sen­ten­tiam Ti­be­ri Ne­ro­nis itu­rum se di­xe­rat»^[115]).

Стро­го гово­ря, столь упо­рядо­чен­ный опрос мне­ний по про­бле­ме, пред­став­лен­ной маги­ст­ра­том, исклю­чал как воз­мож­ность того, что опра­ши­вае­мые затро­нут какой-либо новый вопрос, так и вся­кие деба­ты в совре­мен­ном смыс­ле сло­ва. Но в эпо­ху Цице­ро­на обы­чай доз­во­лял такую сво­бо­ду сло­ва, кото­рая на прак­ти­ке не соот­вет­ст­во­ва­ла тео­ре­ти­че­ской про­цеду­ре. Когда сена­то­ра спра­ши­ва­ли о его мне­нии по опре­де­лен­но­му вопро­су, он мог вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем, чтобы про­из­не­сти про­стран­ную речь по совер­шен­но дру­го­му вопро­су, и эта при­ви­ле­гия была совер­шен­но обще­при­знан­на и часто исполь­зо­ва­лась («eg­re­di re­la­tio­nem»^[116], Gell. IV. 10; Tac. Ann. II. 38; Cic. ad Fam. X. 28, «quum tri­bu­ni ple­bis… de alia re­fer­rent, to­tam rem­pub­li­cam sum comple­xus»^[117]). В реаль­но­сти, это был един­ст­вен­ный доступ­ный сена­то­ру спо­соб при­влечь вни­ма­ние сена­та к вопро­сам, кото­рые маги­ст­ра­ты не жела­ли фор­маль­но пред­став­лять сена­ту (Cic. Phil. VII. 1, «par­vis de re­bus con­su­li­mur… ta­men ani­mus aber­rat a sen­ten­tia, sus­pen­sus cu­ris majo­ri­bus»^[118]). Ясно, что пред­седа­тель­ст­ву­ю­щий маги­ст­рат не мог вынудить сена­то­ра гово­рить по теме, и неяс­но, насколь­ко он мог огра­ни­чить про­дол­жи­тель­ность его речи. Соглас­но Атею Капи­то­ну (Gell. IV. 10), сена­тор мог ска­зать, «quic­quid vel­let… et quoad vel­let»^[119]; и сооб­ща­ет­ся о несколь­ких слу­ча­ях, когда вопрос был, как ска­за­ли бы мы, «забол­тан» (Cic. ad Att. IV. 3, «ca­lum­nia di­cen­di tem­pus exe­mit»^[120]; Gell. IV. 10, «exi­me­bat di­cen­do diem»^[121]; ср. Cic. ad Att. IV. 2, ad Q. Fr. II. 1, 3). Изве­стен лишь один слу­чай, когда пред­седа­тель­ст­ву­ю­щий маги­ст­рат исполь­зо­вал власть для того, чтобы пре­сечь это зло­употреб­ле­ние, и тогда чув­ства сена­та были явно не на его сто­роне (арест Като­на, осу­щест­влен­ный Цеза­рем, Gell. IV. 10). В дру­гом слу­чае сенат при­нял реше­ние о том, что речи долж­ны быть крат­ки­ми (Cic. ad Fam. I. 2). Al­ter­ca­tio­nes^[122], неред­кие в эпо­ху Цице­ро­на, опре­де­лен­но нару­ша­ли порядок, но столь же опре­де­лен­но были допу­сти­мы (Mom­msen, Staatsr. III. 947; Wil­lems, II. 191).

Тео­ре­ти­че­ски про­цеду­ра бес­спор­но под­ра­зу­ме­ва­ла, что маги­ст­рат выяс­нял мне­ние собра­ния по тому вопро­су, кото­рый пред­став­лял им, пред­ла­гая каж­до­му сена­то­ру по оче­реди выска­зать мне­ние (per­ro­ga­re sen­ten­tias); и нет свиде­тельств того, что он мог сокра­тить этот про­цесс, в какой-либо фор­ме пре­кра­тив пре­ния (Mom­msen, Staatsr. III. 983, про­тив Wil­lems, I. 194). Воз­мож­но так­же, что в преж­ние дни, когда сенат еще был под­чи­нен­ным и чисто сове­ща­тель­ным орга­ном, счи­та­лось доста­точ­ным выяс­нить его мне­ние в той фор­ме, в какой оно выра­жа­лось в про­цес­се опро­са, и за ним не сле­до­ва­ло фор­маль­ное рас­хож­де­ние (dis­ces­sio). Но когда сенат фак­ти­че­ски стал пра­вя­щим сове­том, коли­че­ство и слож­ность пред­став­ля­е­мых ему дел уве­ли­чи­лись, и важ­ность его реше­ний так­же воз­рос­ла. Эти изме­не­ния, в соче­та­нии с воз­рас­та­ни­ем его чис­лен­но­сти с 300 до 600 чле­нов, изме­ни­ли харак­тер per­ro­ga­tio sen­ten­tia­rum^[123], и сде­ла­ли необ­хо­ди­мым более точ­ный спо­соб «про­веде­ния голо­со­ва­ния», т. е., опре­де­ле­ния, в чем состо­ит боль­шин­ство sen­ten­tiae. (Но «голо­со­ва­ние» тех­ни­че­ски не отгра­ни­чи­ва­лось от «выска­зы­ва­ния мне­ния», и немыс­ли­мо, чтобы — как счи­та­ет Момм­зен — суще­ст­во­ва­ли сена­то­ры, име­ю­щие пра­во голо­со­вать, но не име­ю­щие пра­ва sen­ten­tiam di­ce­re). Из име­ю­щих­ся рас­ска­зов о сенат­ской про­цеду­ре в эпо­ху Цице­ро­на ясно, что sen­ten­tiae, сфор­му­ли­ро­ван­ные как фор­маль­ные пред­ло­же­ния, объ­яс­ня­е­мые и защи­щае­мые в речах, обыч­но выска­зы­ва­ла толь­ко выс­шая кате­го­рия сена­то­ров, кон­су­ля­ры и пре­то­рии, а осталь­ные удо­вле­тво­ря­лись крат­ким согла­си­ем (ver­bo) или выст­ра­и­ва­лись поза­ди ора­то­ра, с кото­рым согла­ша­лись (pe­da­rii). Слу­чаи Като­на в 63 г. до н. э., кото­рый, будучи все­го лишь избран­ным три­бу­ном, выска­зал пред­ло­же­ние, кото­рое в ито­ге было при­ня­то, и Пуб­лия Сер­ви­лия Исаврий­ско­го, Cic. ad Att. I. 19, несо­мнен­но, явля­ют­ся исклю­че­ни­я­ми). За per­ro­ga­tio сле­до­ва­ла, по край­ней мере, во вре­ме­на Цице­ро­на, pro­nun­tia­tio sen­ten­tia­rum; если было сде­ла­но толь­ко одно опре­де­лен­ное с.630 пред­ло­же­ние, или если сенат явно одоб­рял опре­де­лен­ное пред­ло­же­ние, то все было про­сто. Но если, как в слу­чае деба­тов о вос­ста­нов­ле­нии Пто­ле­мея Авле­та (Cic. ad Fam. I. 1 и 2), было выска­за­но несколь­ко про­ти­во­ре­чи­вых пред­ло­же­ний и име­ло место реаль­ное разде­ле­ние мне­ний, то воз­ни­ка­ли серь­ез­ные труд­но­сти. От маги­ст­ра­та, сде­лав­ше­го доклад, зави­се­ло про­веде­ние голо­со­ва­ния по таким пред­ло­же­ни­ям, при­чем в том поряд­ке, какой он счи­тал нуж­ным; он мог отка­зать­ся ста­вить на голо­со­ва­ние то пред­ло­же­ние, кото­рое счи­тал неце­ле­со­об­раз­ным (Wil­lems, II. 194; Cic. Phil. XIV. 22), или сов­па­даю­щим с дру­ги­ми или луч­ше выра­жен­ным в дру­гих пред­ло­же­ни­ях (Cic. ad Att. XII. 21, «cur er­go in sen­ten­tiam Ca­to­nis, quia ver­bis lu­cu­len­tio­ri­bus et plu­ri­bus rem ean­dem compre­hen­de­rat»^[124]). Но, как пра­ви­ло, пред­ло­же­ния долж­ны были ста­вить­ся на голо­со­ва­ние в том поряд­ке, в кото­ром были выска­за­ны. Если пер­вое при­ни­ма­лось, то осталь­ные, не сов­ме­сти­мые с ним, есте­ствен­но, отпа­да­ли. Еди­ное пред­ло­же­ние в ито­ге мог­ло быть разде­ле­но и постав­ле­но на голо­со­ва­ние дву­мя частя­ми (Cic. pro Mil. XIV, «di­vi­sa est sen­ten­tia^[125]»; ср. ad Fam. I. 2). Труд­но­сти, свя­зан­ные с пред­став­ле­ни­ем собра­нию мно­же­ства пред­ло­же­ний и полу­че­ни­ем ясно­го реше­ния хоро­шо опи­са­ны Пли­ни­ем (Epp. VIII. 14, «quae dis­tinctio pug­nan­tium sen­ten­tia­rum quae ex­se­cu­tio prio­ri­bus ad­den­tium»^[126], и т. д.). После того, как пред­ло­же­ние было зачи­та­но (pro­nun­tia­ta), маги­ст­рат пред­при­ни­мал разде­ле­ние, при­ка­зы­вая голо­су­ю­щим «за» перей­ти в ту часть поме­ще­ния, где сидел автор пред­ло­же­ния, а голо­су­ю­щим «про­тив» — в про­ти­во­по­лож­ную (Plin. указ. соч., «qui haec sen­ti­tis in hanc par­tem, qui alia om­nia in il­lam par­tem ite… in hanc par­tem, id est in eam in qua se­det qui cen­suit»^[127]; ср. Cic. ad Fam. I. 2, «fre­quen­tes ierunt in alia om­nia»^[128]; Fes­tus, с. 261). Затем он объ­яв­лял, на какой сто­роне нахо­дит­ся боль­шин­ство («haec pars major vi­de­tur»^[129], Se­nec. de Vit. beat. 2. Нет свиде­тельств о реаль­ном под­сче­те голо­сов — не более, чем в слу­чае, когда спи­кер англий­ской Пала­ты общин объ­яв­ля­ет, что боль­шин­ство «за»; Mom­msen, Staatsr. III. 993).

Тако­ва была обыч­ная про­цеду­ра. Но в неко­то­рых слу­ча­ях мож­но было обой­тись без per­ro­ga­tio sen­ten­tia­rum, и разде­ле­ние про­ис­хо­ди­ло сра­зу же (se­na­tus­con­sul­tum per dis­ces­sio­nem fa­ce­re^[130]). Одна­ко это было допу­сти­мо лишь тогда, когда вопрос был фор­маль­ным или не вызы­вал раз­но­гла­сий (Варрон в Gell. XIV. 7, «se­na­tus­con­sul­tum fie­ri duo­bus mo­dis aut per dis­ces­sio­nem si con­sen­ti­re­tur, aut si res du­bia es­set, per sin­gu­lo­rum sen­ten­tias ex­qui­si­tas»^[131]; ср. Cic. Phil. III. 24).

Рес­пуб­ли­кан­ская про­цеду­ра со срав­ни­тель­но неболь­ши­ми изме­не­ни­я­ми сохра­ня­лась в тече­ние пер­вых трех веков Импе­рии (ср. Plin. Epp. VIII. 14; Vit. Aurel. 20); и «lex, quae nunc de se­na­tu ha­ben­do ob­ser­va­tur»^[132] (Gell. IV. 10), веро­ят­но, при­ня­тый Авгу­стом, не мог вне­сти мно­го важ­ных изме­не­ний. Осо­бое jus re­fe­ren­di, пре­до­став­лен­ное импе­ра­то­ру, упо­ми­на­лось выше. Он имел так­же пра­во, как сена­тор, выска­зы­вать свое суж­де­ние, при­чем выска­зы­вать его, когда поже­ла­ет — обыч­но либо пер­вым, либо послед­ним (Dio Cass. LVII. 7; Tac. Ann. I. 74. После Тибе­рия импе­ра­то­ры, по-види­мо­му, нико­гда не исполь­зо­ва­ли это пра­во: Mom­msen, Staatsr. III. 977). Пра­во избран­но­го кон­су­ла пер­вым полу­чать сло­во исче­за­ет в нача­ле II в. н. э. (там же, III. 976); и, нако­нец, Август уста­но­вил опре­де­лен­ный кво­рум, необ­хо­ди­мый для того, чтобы голо­со­ва­ние име­ло силу. (Точ­ная чис­лен­ность, необ­хо­ди­мая для кво­ру­ма, неиз­вест­на: там же, III. 990; Dio Cass. LV. 3; Suet. Aug. 35). Но на прак­ти­ке сни­же­ние неза­ви­си­мо­сти сена­та при­во­ди­ло к тому, что тща­тель­но раз­ра­ботан­ным поряд­ком преж­них дней часто пре­не­бре­га­ли. Орган, соби­рав­ший­ся для того, чтобы покор­но утвер­дить пред­ло­же­ние импе­ра­то­ра, про­ве­сти похваль­ное поста­нов­ле­ние или при­нять реше­ние по како­му-то три­ви­аль­но­му вопро­су, охот­но изба­вил­ся от рути­ны per­ro­ga­tio, и ее место заня­ли недо­стой­ные adcla­ma­tio­nes^[133] [Plin. Epp. VIII. 14, «prio­rum tem­po­rum (т. е., при Доми­ци­ане) ser­vi­tus… etiam juris se­na­to­rii ob­li­vio­nem quan­dam et ig­no­ran­tiam in­du­xit»^[134], ср. Pa­neg. 54, 75, 76; «con­sul­ti om­nes at­que etiam di­nu­me­ra­ti su­mus»^[135] (при Тра­яне). Об adcla­ma­tio­nes, см. Mom­msen, указ. соч. III. 951, прим. 2, и Script. Hist. Aug. pas­sim, осо­бен­но Vit. Alex. Sev. 6, 7; Vit. Ta­ci­ti, 5].

После того, как опрос и голо­со­ва­ние по докла­дам маги­ст­ра­тов были закон­че­ны, пред­седа­тель­ст­ву­ю­щий маги­ст­рат рас­пус­кал сенат сло­ва­ми «ni­hil vos te­neo»^[136] или «te­ne­mus pat­res con­scrip­ti»^[137] (Cic. ad Q. Fr. II. 2, или «ni­hil vos mo­ra­mur»^[138], Vit. Mar­ci, 10). Затем маги­ст­рат, сде­лав­ший доклад и руко­во­див­ший голо­со­ва­ни­ем, оформ­лял реше­ние или реше­ния как поста­нов­ле­ние сена­та («se­na­tus­con­sul­tum perscri­be­re», Cic. Cat. III. 6; ad Fam. VIII. 8) в при­сут­ст­вии двух или более сена­то­ров («scri­ben­do ad­fue­runt», Cic. ad Fam. VIII. 8; ad Att. IV. 17). Если вме­ша­тель­ство три­бу­на не поз­во­ля­ло при­нять поста­нов­ле­ние сена­та, то реше­ние тем не менее запи­сы­ва­лось как «se­na­tus auc­to­ri­tas»^[139] (Cic. ad Fam. VIII. 8; Tri­bu­nus). Обыч­ная фор­ма поста­нов­ле­ния сена­та выгляде­ла так: «Pri­die Kal. Oct. in aede Apol­li­nis scri­ben­do ad­fue­runt… quod con­sul ver­ba fe­cit de pro­vin­ciis con­su­la­ri­bus, de ea re ita cen­sue­re, uti»^[140], и т. д. (Cic., там же). Более ста­рые поста­нов­ле­ния начи­на­лись фор­му­лой «con­sul (или prae­tor, tri­bu­nus pl.) se­na­tum con­su­luit»^[141] (напр., Se­na­tus­con­sul­tum de Bac­cha­na­li­bus, C. I. L. I. 196; de Ti­bur­ti­bus, там же, I. 201). В пери­од импе­рии, если при­ня­тое пред­ло­же­ние было вне­се­но импе­ра­то­ром, то добав­ля­лись сло­ва «auc­to­re Clau­dio»^[142], и т. д. (Se­na­tus­con­sul­tum Ho­si­dia­num, Orel­li, 3115). Во вто­ром веке рядо­вой сена­тор слу­чай­но упо­ми­на­ет­ся как автор суж­де­ния, на кото­ром осно­ва­но поста­нов­ле­ние (Mom­msen, указ. соч. III. 1009). Часто ука­зы­ва­ет­ся чис­ло сена­то­ров, при­сут­ст­во­вав­ших при голо­со­ва­нии, но не чис­ло про­го­ло­со­вав­ших за и про­тив («in se­na­tu fue­runt C»^[143], C. I. L. VIII. с. 270). Запи­сан­ное таким обра­зом поста­нов­ле­ние сена­та пере­да­ва­лось кве­сто­рам, а они поме­ща­ли его в эра­рий и фик­си­ро­ва­ли в ta­bu­lae pub­li­cae^[144] («ad aera­rium de­fer­re»^[145], Tac. Ann. III. 51; Cic. ad Att. XIII. 33, «li­ber in quo sunt se­na­tus­con­sul­ta»^[146], C. I. L. VIII. с. 270; «se­na­tus­con­sul­tum descrip­tum et re­cog­ni­tum ex lib­ro sen­ten­tia­rum in se­na­tu dic­ta­rum»^[147], 138 г. н. э. [Ta­bu­la­rium]. В послед­ние дни Рес­пуб­ли­ки неред­ко запи­сы­ва­ли фаль­ши­вые поста­нов­ле­ния сена­та: Cic. Phil. V. 4, XII. 5). Хотя пред­седа­тель­ст­ву­ю­щий маги­ст­рат сооб­щал заин­те­ре­со­ван­ным лицам или общи­нам, а ино­гда и наро­ду, усло­вия поста­нов­ле­ния сена­та (Liv. XLV. 20; Mom­msen, указ. соч. III. 1014), до пер­во­го кон­суль­ства Цеза­ря в 59 г. до н. э. ника­кие офи­ци­аль­ные прото­ко­лы заседа­ний сена­та не пуб­ли­ко­ва­лись. Ac­ta se­na­tus^[148], учреж­ден­ные им по образ­цу ac­ta ur­ba­na^[149], пуб­ли­ко­ва­лись после каж­до­го заседа­ния сена­та и, поми­мо при­ня­тых поста­нов­ле­ний, с.631 содер­жа­ли так­же неко­то­рые сведе­ния о раз­лич­ных выска­зан­ных мне­ни­ях и т. д. (Suet. Caes. 20, «ut tam se­na­tus quam po­pu­li diur­na ac­ta con­fie­rent et pub­li­ca­ren­tur»^[150]. Эти ac­ta отли­ча­лись от com­men­ta­rii, то есть, запи­сей, кото­рые вели маги­ст­ра­ты или рядо­вые сена­то­ры: Mom­msen, указ. соч. III. 1015; Hüb­ner, de se­na­tus Po­pu­li­que R. ac­tis, Leip­zig, 1860). В пери­од Импе­рии прото­ко­лы сена­та по-преж­не­му регу­ляр­но состав­ля­лись, но Август пре­кра­тил их пуб­ли­ка­цию (Suet. Aug. 36). Он воз­ло­жил обя­зан­ность состав­лять их на одно­го из млад­ших сена­то­ров (cu­ra­tor ac­to­rum se­na­tus^[151], позд­нее «ab ac­tis se­na­tus»^[152]; Tac. Ann. V. 4, «com­po­nen­dis pat­rum ac­tis de­lec­tus a Cae­sa­re»^[153]; Orel­li, 5447, «cu­rator ac­to­rum se­na­tus» (Доми­ци­ан), 2273, «ab ac­tis» (Тра­ян). «Com­men­ta­rii se­na­tus» (Tac. Ann. XV. 74) иден­тич­ны ac­ta.) Выпис­ки из прото­ко­лов ино­гда пуб­ли­ко­ва­лись по реше­нию сена­та (Plin. Pa­neg. 75), а при­ви­ле­ги­ро­ван­ные иссле­до­ва­те­ли мог­ли сами све­рять­ся с ними. Mom­msen, указ. соч. III. 1021).

VI. Пол­но­мо­чия сена­та. — Пат­ри­ци­ан­ско-пле­бей­ский сенат уна­сле­до­вал от сво­его пат­ри­ци­ан­ско­го пред­ше­ст­вен­ни­ка две важ­ных пре­ро­га­ти­вы — утвер­жде­ние реше­ний народ­но­го собра­ния (pat­rum auc­to­ri­tas) и назна­че­ние интеррек­са. Пер­вая из них к 287 г. до н. э. была сведе­на к пустой фор­маль­но­сти (закон Пуб­ли­лия 339 г. до н. э., Liv. VIII. 12; закон Мения 338 г. до н. э., Cic. Brut. XIV. 55; закон Гор­тен­зия 287 г. до н. э.), хотя в этом виде еще дол­го про­дол­жа­ла суще­ст­во­вать (Liv. I. 17). Вто­рая пре­ро­га­ти­ва сохра­ня­ла свою зна­чи­мость, но воз­мож­ность для ее осу­щест­вле­ния пред­став­ля­лась ред­ко, так как коли­че­ство маги­ст­ра­тов с импе­ри­ем воз­рос­ло и необ­хо­ди­мость объ­яв­ле­ния меж­ду­цар­ст­вия ста­ла неве­ли­ка [In­ter­rex]. Поми­мо этих пре­ро­га­тив, сенат фор­маль­но не имел ника­ких прав или обя­зан­но­стей, но лишь дол­жен был пода­вать сове­ты маги­ст­ра­ту, когда тот с ним кон­суль­ти­ро­вал­ся.

Стро­го гово­ря, чле­нов сена­та изби­рал маги­ст­рат, и он же мог исклю­чать их. Соблюдая опре­де­лен­ные огра­ни­че­ния, он созы­вал сенат, когда и где хотел. Он опре­де­лял, какое дело сле­ду­ет пред­ста­вить на рас­смот­ре­ние сена­ту, а обя­зан­но­стью сена­то­ров было про­сто выска­зать их мне­ние по пред­став­лен­но­му вопро­су. «Se­na­tus­con­sul­tum» тех­ни­че­ски был не более чем реко­мен­да­ци­ей маги­ст­ра­ту (ср. фра­зу в поста­нов­ле­ни­ях сена­та «si iis vi­de­re­tur»^[154]), и юриди­че­ская сила поста­нов­ле­ния зави­се­ла от того, при­мет ли маги­ст­рат эту реко­мен­да­цию (поэто­му о маги­ст­ра­те гово­ри­ли «fa­ce­re se­na­tus­con­sul­tum»^[155]; ср. Mom­msen, указ. соч. III. 995, о более древ­нем исполь­зо­ва­нии тер­ми­на dec­re­tum, под­ра­зу­ме­ваю­ще­го реше­ние маги­ст­ра­та). Сло­вом, ясно, что даже во вре­ме­на Цице­ро­на сенат фор­маль­но зави­сел от маги­ст­ра­та. Он не имел пря­мо­го отно­ше­ния ни к одной из сфер управ­ле­ния, и сте­пень его кон­тро­ля над дела­ми зави­се­ла не от каких-либо его соб­ст­вен­ных пре­ро­га­тив, но от готов­но­сти маги­ст­ра­та обра­щать­ся к нему за сове­том и при­ни­мать запро­шен­ный совет. В ито­ге, даже в пери­од уве­рен­но­го воз­рас­та­ния вла­сти сена­та, а тем более — в дни Цице­ро­на, — область его актив­но­сти то сужа­лась, то рас­ши­ря­лась в зави­си­мо­сти от того, отно­си­лись ли маги­ст­ра­ты с испол­ни­тель­ной вла­стью к нему дру­же­ст­вен­но и почти­тель­но или наобо­рот. (Ср. у Цице­ро­на опи­са­ние пол­ной пере­ме­ны в поведе­нии Анто­ния в 44 г. до н. э., Phil. I. 1: «praec­la­ra tum ora­tio, eg­re­gia vo­lun­tas… ad hunc or­di­nem res op­ti­mas de­fe­re­bat… ec­ce… Ka­len­dis Juniis… mu­ta­ta om­nia: ni­hil per se­na­tum, mul­ta et mag­na per po­pu­lum»^[156]). Мож­но уве­рен­но пред­по­ла­гать (Mom­msen, указ. соч. III. 1023), что в пери­од монар­хии, и даже в ран­ней рес­пуб­ли­ке зави­си­мость сена­та от маги­ст­ра­тов на прак­ти­ке была так же вели­ка, как и в тео­рии, и его кон­троль над дела­ми соот­вет­ст­вен­но огра­ни­чен. Но в пери­од вели­ких войн (300—146 гг. до н. э.) все было ина­че. Имен­но сенат реаль­но направ­лял государ­ст­вен­ную поли­ти­ку и управ­ле­ние, а маги­ст­ра­ты, за ред­ки­ми исклю­че­ни­я­ми, были его покор­ны­ми слу­га­ми, кон­суль­ти­ру­ясь с ним на каж­дом шагу и при­зна­вая за его сове­та­ми силу при­ка­за («qua­si mi­nistros gra­vis­si­mi con­si­lii»^[157], Cic. pro Sest. 65, 137). При­чи­ны такой пере­ме­ны были раз­но­об­раз­ны. Непре­рыв­ные вой­ны посто­ян­но удер­жи­ва­ли выс­ших маги­ст­ра­тов на фрон­те, и ответ­ст­вен­ность за надеж­ное веде­ние дел лег­ла на сенат; в силу воз­рас­та­ния слож­но­сти поли­ти­че­ских и адми­ни­ст­ра­тив­ных вопро­сов имен­но сенат, а не народ­ное собра­ние и не маги­ст­рат, стал наи­бо­лее под­хо­дя­щим орга­ном вла­сти для их обсуж­де­ния и реше­ния; уве­ли­че­ние коли­че­ства маги­ст­ра­тур при­да­ло допол­ни­тель­ное зна­че­ние сена­ту как един­ст­вен­но­му орга­ну, спо­соб­но­му орга­ни­зо­вы­вать и направ­лять их так, чтобы обес­пе­чить их эффек­тив­ное сотруд­ни­че­ство, и одно­вре­мен­но осла­би­ло власть отдель­ных маги­ст­ра­тов и умень­ши­ло их уве­рен­ность в сво­их силах. К этим при­чи­нам сле­ду­ет доба­вить ту под­держ­ку, кото­рую полу­чал сенат за счет его тес­ной свя­зи с ноби­ли­те­том (Mom­msen, Röm. Ge­sch. кн. 3, гл. 11). Точ­но и деталь­но про­следить те эта­пы, в ходе кото­рых сенат при­об­рел эту власть, невоз­мож­но. Ино­гда в тех слу­ча­ях, когда преж­де маги­ст­рат сове­щал­ся с наро­дом, так же, как с сена­том, упо­ми­на­ние о послед­нем неза­мет­но исче­за­ет, и поста­нов­ле­ние сена­та счи­та­ет­ся доста­точ­ным (напри­мер, в слу­ча­ях pro­ro­ga­tio im­pe­rii^[158]: см. ста­тью Im­pe­rium и Mom­msen, Staatsrecht, III. 1091). В дру­гих слу­ча­ях (напри­мер, рас­пре­де­ле­ние про­вин­ций, см. Pro­vin­cia) тот вопрос, кото­рый пер­во­на­чаль­но маги­ст­ра­ты реша­ли меж­ду собой, регу­ляр­но пред­став­ля­ет­ся для раз­ре­ше­ния сена­ту. И есте­ствен­но, там, где воз­ни­кал уста­но­вив­ший­ся обы­чай сове­щать­ся с сена­том, сенат начи­нал при­тя­зать на кон­сти­ту­ци­он­ное пра­во на то, чтобы его сове­та спра­ши­ва­ли и сле­до­ва­ли ему. Ярким при­ме­ром это­го явля­ет­ся уве­рен­ное утвер­жде­ние защит­ни­ков сена­та, буд­то ни одно пред­ло­же­ние нель­зя закон­но пред­ста­вить народ­но­му собра­нию, если оно не полу­чи­ло пред­ва­ри­тель­но­го одоб­ре­ния сена­та (Liv. XLV. 21, «prae­tor no­vo ma­lo­que exemplo rem ingres­sus erat, quod non an­te con­sul­to se­na­tu… ro­ga­tio­nem fer­ret»^[159]). Ясно так­же, что по мере того, как сенат ста­но­вил­ся силь­нее, а маги­ст­ра­ты сла­бее, пер­во­на­чаль­ная тео­рия о том, что по сво­е­му харак­те­ру и юриди­че­ской силе поста­нов­ле­ния сена­та — это не более, чем выра­же­ние мне­ния по отдель­ным вопро­сам, выпа­ла из поля зре­ния, или, ско­рее, от нее отка­за­лись в поль­зу тео­рии, более соот­вет­ст­ву­ю­щей реаль­но­му поло­же­нию дел. Заме­на преж­не­го dec­re­tum на se­na­tus­con­sul­tum, а фра­зы de se­na­tus sen­ten­tia на фра­зу ex se­na­tus­con­sul­to, а так­же учреж­де­ние обы­чая, соглас­но кото­ро­му маги­ст­рат, делаю­щий доклад, не дол­жен был пред­ва­рять реше­ние сена­та каким-либо опре­де­лен­ным пред­ло­же­ни­ем, явля­ют­ся важ­ны­ми иллю­ст­ра­ци­я­ми дан­ной пере­ме­ны (см. выше, с. 628 сл.; Mom­msen, Staatsr. III. 994 слл.). Не менее силь­ной была тен­ден­ция счи­тать, что сво­им реше­ни­ем сенат может при­оста­но­вить или анну­ли­ро­вать закон (напр., при­оста­нов­ле­ние зако­на об апел­ля­ции с.632 с помо­щью se­na­tus­con­sul­tum ul­ti­mum^[160]; ср. Sal­lust., Cat. 29) или издать обоб­щен­ные рас­по­ря­же­ния на буду­щее (Mom­msen, Staatsr. III. 2, 1230), в отли­чие от осо­бых рас­по­ря­же­ний для кон­крет­ных слу­ча­ев. И неуди­ви­тель­но, что уве­ли­че­ние вла­сти сена­та сопро­вож­да­лось попыт­ка­ми фор­маль­но осво­бо­дить сенат от кон­тро­ля со сто­ро­ны маги­ст­ра­тов, кото­рый хоть уже и не был эффек­тив­ным, все же оста­вал­ся досад­ным. И вот, как было пока­за­но, сво­бо­да выбо­ра маги­ст­ра­та в ходе lec­tio se­na­tus посте­пен­но была уни­что­же­на (см. выше, с. 622 сл.), штра­фы за непри­сут­ст­вие пере­ста­ли нала­гать­ся (Mom­msen, Staatsrecht, III. 2, 916), а такая воль­ность, как eg­re­di re­la­tio­nem (см. выше, с. 629), ста­ла при­знан­ной при­ви­ле­ги­ей.

Пре­де­лы пол­но­мо­чий сена­та в пери­од его мак­си­маль­но­го гос­под­ства (око­ло 300—133 гг. до н. э.) нелег­ко опре­де­лить. Дей­ст­ви­тель­но, суще­ст­во­ва­ли неко­то­рые вопро­сы, к кото­рым сенат не имел ника­ко­го отно­ше­ния (напр., выбо­ры маги­ст­ра­тов), при­над­ле­жа­щие цели­ком и пол­но­стью к сфе­ре веде­ния наро­да. В дру­гих вопро­сах вме­ша­тель­ство сена­та, стро­го гово­ря, огра­ни­чи­ва­лось пред­ва­ри­тель­ным рас­смот­ре­ни­ем, тогда как окон­ча­тель­ное реше­ние при­ни­ма­ло народ­ное собра­ние (напр., изме­не­ние кон­сти­ту­ции, объ­яв­ле­ние вой­ны, утвер­жде­ние фор­маль­ных согла­ше­ний); хотя в этих слу­ча­ях суще­ст­во­ва­ла тен­ден­ция пре­умень­шать важ­ность вто­рой ста­дии рас­смот­ре­ния или даже про­пус­кать ее. Нако­нец, обыч­ную рутин­ную работу в каж­дой сфе­ре управ­ле­ния обыч­но остав­ля­ли на усмот­ре­ние ответ­ст­вен­но­го за нее маги­ст­ра­та. Но внут­ри ука­зан­ных пре­де­лов вряд ли суще­ст­во­ва­ли какие-либо адми­ни­ст­ра­тив­ные вопро­сы, кото­рые не мог­ли быть пред­став­ле­ны на обсуж­де­ние и раз­ре­ше­ние сена­ту. Во-пер­вых, рост объ­е­ма и слож­но­сти задач потре­бо­вал более систе­ма­ти­че­ско­го разде­ле­ния и рас­пре­де­ле­ния сфер управ­ле­ния, чем это было необ­хо­ди­мо преж­де, и лишь сенат годил­ся для столь дели­кат­но­го дела. Год за годом, с нача­ла II Пуни­че­ской вой­ны и далее, кон­су­лы сове­ща­лись с сена­том de pro­vin­ciis^[161]; и сенат решал, каки­ми будут про­вин­ции и какие из них ста­нут кон­суль­ски­ми, а какие — пре­тор­ски­ми. [До 122 г. до н. э. это рас­пре­де­ле­ние осу­ществля­лось на пер­вом заседа­нии сена­та в году: Liv. XXXII. 28 и XXXIX. 38. Lex Sempro­nia de pro­vin­ciis con­su­la­ri­bus^[162] (122 г. до н. э.) уста­но­вил, что этот вопрос дол­жен быть решен до кон­суль­ских выбо­ров: Sal­lust. Jug. 27; Cic. de Prov. Con­s. 17. Опре­де­ляя, каки­ми будут про­вин­ции, сенат изме­нял суще­ст­ву­ю­щие уста­нов­ле­ния по мере необ­хо­ди­мо­сти: напр., Liv. XLV. 16, «duas pro­vin­cias His­pa­niam rur­sus fie­ri quae una per bel­lum Ma­ce­do­ni­cum fue­rat»^[163], Wil­lems, указ. соч. II. 544]. Далее сенат решал, в каких слу­ча­ях будет жела­тель­но pro­ro­ga­tio im­pe­rii (Liv. XXVI. 28 и pas­sim); а ино­гда не толь­ко уста­нав­ли­вал, будет ли про­вин­ция кон­суль­ской или пре­тор­ской, но и extra sor­tem^[164] пору­чал ее опре­де­лен­но­му лицу (види­мо, толь­ко если про­вин­ция была пре­тор­ской, Wil­lems, II. 273, 545). Когда — как было после Сул­лы — все замор­ские про­вин­ции управ­ля­лись про­ма­ги­ст­ра­та­ми, импе­рий кото­рых был про­длен, про­дол­жи­тель­ность каж­до­го коман­до­ва­ния тоже опре­де­ля­лась жела­ни­ем или неже­ла­ни­ем сена­та вновь про­дле­вать импе­рий в кон­це каж­до­го года (Cic. de Prov. Con­sul., pas­sim; ср. ad Att. V. 11, «ne pro­vin­cia no­bis pro­ro­ge­tur»^[165]: см. Im­pe­rium; Pro­vin­cia). Но этим кон­троль сена­та не огра­ни­чи­вал­ся. Так­же сенат дол­жен был решать, какие ресур­сы (or­na­tio), то есть, вой­ска, день­ги, штат и т. д., сле­ду­ет выде­лить каж­до­му маги­ст­ра­ту или про­ма­ги­ст­ра­ту (Cic. ad Att. IV. 18, «in or­nan­dis pro­vin­ciis con­su­la­ri­bus»^[166]; ad Q. Fr. II. 3, «de or­nan­dis prae­to­ri­bus»^[167]; in Pi­son. 57, «pro­vin­ciam se­na­tus auc­to­ri­ta­te exer­ci­tu et pe­cu­nia instruc­tam et or­na­tam»^[168]), — пра­во уста­нав­ли­вать содер­жа­ние, кото­рое долж­но было стать более эффек­тив­ным сред­ст­вом сдер­жи­ва­ния намест­ни­ка, чем ока­за­лось на прак­ти­ке. Нако­нец, мож­но отме­тить, что бла­го­да­ря раз­но­об­раз­ным меха­низ­мам реаль­ное управ­ле­ние в раз­лич­ных обла­стях было постав­ле­но под кон­троль сена­та. Как в Риме, так и за рубе­жом не толь­ко обы­чай тре­бо­вал от маги­ст­ра­та часто обра­щать­ся к сена­ту по опре­де­лен­ным вопро­сам, но и сенат при­ни­мал поста­нов­ле­ния, содер­жа­щие общие руко­во­дя­щие ука­за­ния для него. Кон­троль сена­та имел осо­бен­но важ­ное зна­че­ние в трех вопро­сах: рас­по­ря­же­нии финан­са­ми, управ­ле­нии замор­ски­ми про­вин­ци­я­ми и внеш­ней поли­ти­ки. (1) Дохо­ды рим­ско­го государ­ства отча­сти посту­па­ли от государ­ст­вен­ной соб­ст­вен­но­сти — обще­ст­вен­ные зем­ли, руд­ни­ки, рыбо­лов­ство, — и отча­сти от нало­го­об­ло­же­ния. Что каса­ет­ся пер­во­го источ­ни­ка, то, хотя отчуж­де­ние обще­ст­вен­ной зем­ли путем ее пере­да­чи тре­бо­ва­ло одоб­ре­ния наро­да, но управ­ле­ние этой зем­лей нахо­ди­лось под кон­тро­лем сена­та, кото­рый при­ни­мал реше­ния о зем­ле­мер­ной съем­ке ее гра­ниц, сда­че в арен­ду земель или руд­ни­ков на опре­де­лен­ных усло­ви­ях и сбо­ре аренд­ной пла­ты. Что каса­ет­ся нало­го­об­ло­же­ния, то введе­ние ново­го нало­га с рим­ских граж­дан дей­ст­ви­тель­но не вхо­ди­ло в пол­но­мо­чия сена­та; но посколь­ку со 167 г. до н. э. нало­го­вое бре­мя было воз­ло­же­но на про­вин­ци­а­лов, это огра­ни­че­ние не име­ло зна­че­ния. С дру­гой сто­ро­ны, имен­но сенат решал, сколь­ко и в какой фор­ме долж­на пла­тить про­вин­ция; имен­но сенат осво­бож­дал от нало­гов, повы­шал их или изме­нял спо­соб сбо­ра. (Ср. поста­нов­ле­ние сена­та о Македо­нии в 167 г. до н. э. Liv. XLV. 18; см. так­же Cic. Verr. III. 16, 42; Mom­msen, указ. соч. III. 1120 слл. Lex Sempro­nia de pro­vin­cia Asia^[169], изме­нив­ший спо­соб сбо­ра деся­тин в Азии, явил­ся пося­га­тель­ст­вом на тра­ди­ци­он­ные пра­ва сена­та). При­мер­но так же обсто­я­ло дело с государ­ст­вен­ны­ми рас­хо­да­ми. Имен­но сенат санк­ци­о­ни­ро­вал рас­хо­ды, направ­лял выпла­ты из каз­ны (исклю­чая те слу­чаи, когда эти выпла­ты были уста­нов­ле­ны зако­ном) и раз­ре­шал чекан­ку и выпуск в обра­ще­ние монет в Риме. (Mom­msen, указ. соч. III. 1126 слл.; Po­lyb. VI. 13, καὶ γὰρ τῆς εἰσό­δου πά­σης αὕτη κρα­τεῖ καὶ τὴς ἐξό­δου πα­ραπ­λη­σίως^[170]; Cic. in Vat. 15, 36, опи­сы­ва­ет «aera­rii dis­pen­sa­tio»^[171] как пре­ро­га­ти­ву сена­та). (2) Преж­де все­го, орга­ни­за­цию новой про­вин­ции обыч­но осу­ществля­ла комис­сия сена­то­ров в соот­вет­ст­вии с поста­нов­ле­ни­ем сена­та [Pro­vin­cia]; и имен­но сенат, как пра­ви­ло, вно­сил все после­дую­щие изме­не­ния в ее кон­сти­ту­цию и уста­нав­ли­вал пра­ви­ла, регу­ли­ру­ю­щие мето­ды управ­ле­ния этой про­вин­ци­ей (Mom­msen, указ. соч. III. 2, 1211 слл.; Liv. XLIII. 2; Cic. Verr. II. 39, ad Att. V. 21). Имен­но сена­ту намест­ник про­вин­ции адре­со­вал свои доне­се­ния, и имен­но перед сена­том высту­па­ли с.633 депу­та­ции из про­вин­ций. (3) Во внеш­ней поли­ти­ке нелег­ко опре­де­лить функ­ции сена­та, отгра­ни­чив их, с одной сто­ро­ны, от кон­сти­ту­ци­он­ных прав наро­да и, с дру­гой сто­ро­ны, от вла­сти, кото­рой на местах обла­да­ли маги­ст­ра­ты и про­ма­ги­ст­ра­ты, обле­чен­ные импе­ри­ем и коман­дую­щие вой­ска­ми. Для фор­маль­но­го объ­яв­ле­ния вой­ны ранее дру­же­ст­вен­ной дер­жа­ве, соглас­но зако­ну, тре­бо­ва­лось согла­сие наро­да; а отра­же­ние захват­чи­ков и нака­за­ние повстан­цев нахо­ди­лись в ком­пе­тен­ции само­го маги­ст­ра­та. Но пред­по­ла­га­лось, что для воен­ных экс­пе­ди­ций сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­но­го мас­шта­ба или для похо­дов за пре­де­лы про­вин­ции или про­тив дру­же­ст­вен­ных наро­дов внут­ри нее маги­ст­рат дол­жен полу­чить санк­цию сена­та (Liv. XXXIX. 3, 55, XLIII. 1; App. Hisp. 81). Рати­фи­ка­ция фор­маль­но­го и посто­ян­но­го мир­но­го дого­во­ра, как и фор­маль­ное объ­яв­ле­ние вой­ны, соб­ст­вен­но, было делом наро­да [Po­lyb. VI. 14, ὑπὲρ εἰρή­νης οὕ­τος βου­λεύεται καὶ πό­λεμου^[172]. Ливий, XXX. 44, опи­сы­ва­ет усло­вия мира с Кар­фа­ге­ном (201 г. до н. э.), заклю­чен­но­го Сци­пи­о­ном, как тре­бу­ю­щие утвер­жде­ния «pat­rum auc­to­ri­ta­te po­pu­li­que jus­su»^[173]; ср. он же, XXIX. 12; Sall. Jug. 39, «se­na­tus de­cer­nit suo at­que po­pu­li injus­su nul­lum po­tuis­se foe­dus fie­ri»^[174]]; заклю­че­ние вре­мен­но­го пере­ми­рия — делом маги­ст­ра­та. Но усло­вия про­ек­ти­ру­е­мо­го согла­ше­ния обсуж­да­лись в сена­те, кото­рый при­ни­мал о них реше­ние. Имен­но перед сена­том высту­па­ли ино­зем­ные послы, и имен­но сенат сво­ей вла­стью направ­лял рим­ских послов (Po­lyb. VI. 13). Боль­шин­ство мно­го­чис­лен­ных сою­зов, в соот­вет­ст­вии с кото­ры­ми общи­ны полу­ча­ли ста­тус зави­си­мых союз­ни­ков рим­ско­го наро­да, рати­фи­ци­ро­ва­лось толь­ко сена­том. [Mom­msen, указ. соч., III. 1172. Рати­фи­ка­ция, осу­щест­влен­ная путем при­ня­тия зако­на о рас­по­ря­же­ни­ях Пом­пея в Азии (59 г. до н. э.), была исклю­че­ни­ем из пра­ви­ла (Dio Cass. XXXVIII. 7)]. Если к кон­тро­лю сена­та над финан­са­ми, про­вин­ци­аль­ным управ­ле­ни­ем и внеш­ней поли­ти­кой доба­вить его общий над­зор за дела­ми, свя­зан­ны­ми с обще­ст­вен­ным миром и поряд­ком в Риме и Ита­лии (что опи­сы­ва­ет Поли­бий, VI. 13), то будет оче­вид­на спра­вед­ли­вость его при­тя­за­ния на место фак­ти­че­ско­го пра­ви­те­ля рим­ско­го государ­ства.

Но это при­тя­за­ние не оста­лось без воз­ра­же­ний в послед­ний век рес­пуб­ли­ки, а в тече­ние вто­рой поло­ви­ны это­го века (70—49 гг. до н. э.) оно было ослаб­ле­но вслед­ст­вие сни­же­ния эффек­тив­но­сти сенат­ско­го кон­тро­ля имен­но в том вопро­се, где он осо­бен­но тре­бо­вал­ся — в управ­ле­нии про­вин­ци­я­ми. Ата­ки на гос­под­ство сена­та, совер­шен­ные Грак­ха­ми и сле­дую­щи­ми за ними лиде­ра­ми попу­ля­ров, в первую оче­редь были направ­ле­ны на тре­бо­ва­ние, выдви­гае­мое в инте­ре­сах сена­та, чтобы его одоб­ре­ние было обя­за­тель­ным для любой меры, кото­рую маги­ст­рат жела­ет пред­ста­вить народ­но­му собра­нию. На вопрос о закон­но­сти дан­но­го тре­бо­ва­ния, под­ня­тый в резуль­та­те сопро­тив­ле­ния сена­та Сем­п­ро­ни­е­вым аграр­ным зако­нам, был дан ответ, когда эти зако­ны были успеш­но при­ня­ты «contra auc­to­ri­ta­tem se­na­tus»^[175]. Прав­да, Сул­ла попы­тал­ся вновь предъ­явить это тре­бо­ва­ние, сде­лав одоб­ре­ние сена­та необ­хо­ди­мым по зако­ну (88 г. до н. э.; App. Bell. Civ. I. 59, μηδὲν ἔτι ἀπρο­βού­λευ­τον ἐς τὸν δῆ­μον ἐσφέ­ρεσ­θαι^[176]), но сде­лан­ное им было уни­что­же­но в 70 г. до н. э., и с это­го вре­ме­ни неза­ви­си­мое пра­во маги­ст­ра­та пред­ла­гать закон, а наро­да — при­ни­мать его, хоть и отри­ца­лось в тео­рии защит­ни­ка­ми сена­та (Cic. de Rep. II. 36; de Legg. III. 12), но на прак­ти­ке было доз­во­ле­но и посто­ян­но осу­ществля­лось. Точ­но так же, осуж­де­ние в упро­щен­ном поряд­ке сто­рон­ни­ков стар­ше­го Грак­ха заста­ви­ло пар­тию попу­ля­ров настой­чи­во отри­цать прин­цип, соглас­но кото­ро­му сенат сво­им поста­нов­ле­ни­ем может дать кон­су­лам пра­во при­оста­но­вить закон об апел­ля­ции (Plut. C. G. 5; Cic. pro Rab. perd. 4, 12; pro Cluent. 55, 150), а казнь кати­ли­на­ри­ев в 63 г. при­ве­ла к тому, что пра­во на непри­кос­но­вен­ность было повтор­но под­твер­жде­но зако­ном Кло­дия (Vell. Pat. II. 45; изло­же­ние сенат­ской точ­ки зре­ния на юриди­че­скую силу это­го поста­нов­ле­ния в дан­ном слу­чае ср. Sall. Cat. 29).

Более опас­ной для гос­под­ства сена­та была поли­ти­ка, про­во­ди­мая Гаем Грак­хом, кото­рый, опи­ра­ясь на зако­но­да­тель­ную неза­ви­си­мость маги­ст­ра­та и наро­да, пред­ло­жил послед­не­му уре­гу­ли­ро­вать зако­на­ми мно­же­ство вопро­сов, кото­рые соглас­но ста­ро­му обы­чаю нахо­ди­лись в ком­пе­тен­ции сена­та: рас­пре­де­ле­ние зер­на, усло­вия воен­ной служ­бы, нало­го­об­ло­же­ние про­вин­ци­а­лов и даже спо­соб рас­пре­де­ле­ния про­вин­ций [Le­ges Sempro­niae]. Пре­цеден­ту, создан­но­му Грак­хом, после­до­ва­ли его пре­ем­ни­ки, и осо­бен­но вме­ша­тель­ство народ­но­го собра­ния в рас­пре­де­ле­ние про­вин­ци­аль­ных коман­до­ва­ний рас­ша­ты­ва­ло сами осно­вы вла­сти сена­та (ср. зако­ны Габи­ния и Мани­лия, 67—66 гг. до н. э., закон Вати­ния 59 г. до н. э., закон Кло­дия 58 г. до н. э., закон Тре­бо­ния 55 г. до н. э.).

Но гос­под­ство сена­та мог­ло бы пере­жить эти ата­ки, если бы сенат сумел сохра­нить кон­троль над вли­я­тель­ны­ми пол­ко­во­д­ца­ми, коман­дую­щи­ми леги­о­на­ми и управ­ля­ю­щи­ми про­вин­ци­я­ми. Одна­ко, несмот­ря на то, что с 81 г. и далее сенат демон­стри­ро­вал все боль­шее стрем­ле­ние сохра­нить в сво­их руках кон­троль над про­вин­ци­я­ми и внеш­ней поли­ти­кой (при­ме­ры см. у Момм­зе­на, указ. соч., III. 1171, 1222), но с каж­дым днем ста­но­ви­лась все оче­вид­нее фак­ти­че­ская неза­ви­си­мость про­кон­су­лов и неспо­соб­ность сена­та обес­пе­чить соблюде­ние ими сво­их поста­нов­ле­ний или зако­нов. И так про­ис­хо­ди­ло не толь­ко с вли­я­тель­ны­ми само­власт­ны­ми пол­ко­во­д­ца­ми, таки­ми, как Пом­пей и Цезарь, кото­рым важ­ные коман­до­ва­ния были пре­до­став­ле­ны пря­мым народ­ным голо­со­ва­ни­ем, но и с обыч­ны­ми про­вин­ци­аль­ны­ми намест­ни­ка­ми. (Ср. совет Цице­ро­на Лен­ту­лу Спин­те­ру — вос­ста­но­вить Пто­ле­мея Авле­та по соб­ст­вен­ной ини­ци­а­ти­ве: ad Fam. I. 7, 4). И, нако­нец, сенат потер­пел окон­ча­тель­ное пора­же­ние — в кон­флик­те не с народ­ным собра­ни­ем и его вождя­ми, а с могу­ще­ст­вен­ным про­кон­су­лом Гал­лий.

VII. Сенат при импе­ра­то­рах. — Рефор­мы соста­ва и регла­мен­та сена­та, про­веден­ные импе­ра­то­ра­ми, уже опи­са­ны. Оста­ет­ся рас­смот­реть, какое уча­стие он при­ни­мал в рабо­те пра­ви­тель­ства. Вос­ста­нов­ле­ние рес­пуб­ли­ки, яко­бы осу­щест­влен­ное Авгу­стом, фор­маль­но вер­ну­ло сена­ту его древ­нюю роль при­знан­но­го кон­суль­та­тив­но­го сове­та при маги­ст­ра­те, обла­даю­щем испол­ни­тель­ной вла­стью. Упа­док коми­ций устра­нил древ­не­го сопер­ни­ка; в резуль­та­те выбо­ры маги­ст­ра­тов были пере­не­се­ны в сенат, а сенат­ские поста­нов­ле­ния заня­ли место зако­нов. Сов­мест­но с кон­су­ла­ми в тече­ние I в. сенат отправ­лял пра­во­судие по уго­лов­ным делам — на что ранее он при­тя­зал лишь в исклю­чи­тель­ных слу­ча­ях, а после 122 г. — лишь под про­те­сты пар­тии попу­ля­ров. Сни­же­ние зна­чи­мо­сти преж­них маги­ст­ра­тур повы­си­ло пре­стиж сена­та как сохра­нив­ше­го­ся сим­во­ла преж­ней рес­пуб­ли­ки и с.634 един­ст­вен­но­го про­ти­во­ве­са вла­сти цеза­ря. И когда, в резуль­та­те смер­ти или низ­ло­же­ния импе­ра­то­ра, прин­ци­пат на мгно­ве­ние пре­кра­щал свое суще­ст­во­ва­ние, власть тео­ре­ти­че­ски воз­вра­ща­лась имен­но к кон­су­лам и сена­ту, и от них, соглас­но кон­сти­ту­ции, исхо­ди­ло пред­ло­же­ние сно­ва пере­дать эту власть пре­ем­ни­ку [Prin­ci­pa­tus].

Но поли­ти­че­ское и адми­ни­ст­ра­тив­ное гос­под­ство сена­та ушло навсе­гда, и даже часто про­воз­гла­шае­мое парт­нер­ство с цеза­рем в управ­ле­нии было нере­аль­ным и иллю­зор­ным. [Иное мне­ние см. у Момм­зе­на (Staatsrecht, II. 709); о пред­по­ла­гае­мой диар­хии цеза­ря и сена­та ср. там же, III. 1252, «Der sou­ve­rä­ne Se­nat des Prin­ci­pats»; см. так­же Prin­ci­pa­tus]. Пери­од насто­я­ще­го гос­под­ства сена­та был отме­чен посте­пен­ным огра­ни­че­ни­ем кон­тро­ля маги­ст­ра­тов за его соста­вом и регла­мен­том. Но выше было пока­за­но, насколь­ко все­объ­ем­лю­щей была власть цеза­ря в этих отно­ше­ни­ях. Более того, в создан­ной Авгу­стом систе­ме сенат дол­жен был играть двой­ную роль. С одной сто­ро­ны, он, как и преж­де, все еще оста­вал­ся сове­том, кото­рый кон­суль­ти­ро­вал, инструк­ти­ро­вал и даже отда­вал при­ка­за­ния орди­нар­ным долж­ност­ным лицам с испол­ни­тель­ной вла­стью (кон­су­лам, пре­то­рам и т. д.) в Риме и намест­ни­кам всех про­вин­ций, кро­ме про­вин­ций цеза­ря. С этой точ­ки зре­ния, сфе­ра дея­тель­но­сти сена­та сов­па­да­ла с их сфе­рой дея­тель­но­сти и фор­маль­но вклю­ча­ла управ­ле­ние дела­ми в Риме, Ита­лии и про­вин­ци­ях рим­ско­го наро­да. Но преж­де все­го эта сфе­ра дея­тель­но­сти не толь­ко была огра­ни­че­на широ­кой обла­стью, пер­во­на­чаль­но отведен­ной цеза­рю, но и ста­но­ви­лась посте­пен­но все у́же и у́же по мере того, как цезарь один за дру­гим брал в свои руки те вопро­сы, кото­рые, соб­ст­вен­но, при­над­ле­жа­ли орди­нар­ным маги­ст­ра­там (дета­ли см. в ста­тье Prin­ci­pa­tus). Даже в этих гра­ни­цах власть и вли­я­ние цеза­ря все силь­нее дава­ли себя чув­ст­во­вать, до такой сте­пе­ни, что лиши­ли дея­тель­ность сена­та вся­кой реаль­ной неза­ви­си­мо­сти. Если цезарь при­сут­ст­во­вал, то участ­во­вал в обсуж­де­нии вопро­сов, вхо­дя­щих в сфе­ру веде­ния сена­та и пред­став­лен­ных кон­су­ла­ми или дру­ги­ми маги­ст­ра­та­ми, как обыч­ный сена­тор, но его суж­де­ние име­ло такой вес, что обыч­но ока­зы­ва­лось решаю­щим (Tac. Ann. I. 74; II. 36. Это осо­бен­но оче­вид­но для сенат­ских судов, где суж­де­ние цеза­ря ино­гда рас­смат­ри­ва­лось как экви­ва­лент судеб­но­го вер­дик­та, напр., Ann. IV. 31.) Более того, в силу сво­ей три­бун­ской вла­сти цезарь мог вме­шать­ся — и вме­ши­вал­ся — на любой ста­дии обсуж­де­ния, чтобы поме­шать докла­ду, опро­су мне­ний или при­ня­тию поста­нов­ле­ния. (У Таци­та, Ann. I. 13, Тибе­рия бла­го­да­рят за то, что он «re­la­tio­ni con­su­lum jure tri­bu­ni­ciae po­tes­ta­tio non in­ter­ces­sis­set»^[177]; ср. там же, III. 70, XIV. 48). Оче­вид­но так­же, что даже при пер­вых импе­ра­то­рах осо­зна­ние непо­мер­ной силы цеза­ря отвра­ща­ло сенат от обсуж­де­ния или раз­ре­ше­ния любых вопро­сов, кро­ме самых про­стых и мало­важ­ных, ина­че, чем по его пред­ло­же­нию или с его одоб­ре­ния и побуж­да­ло сенат пере­дать цеза­рю всю серь­ез­ную ответ­ст­вен­ность (Tac. Ann. II. 35, III. 32, 52, XIII. 26, «con­su­les non ausi re­la­tio­nem in­ci­pe­re ig­na­ro prin­ci­pe»^[178]. Plin. Epp. VI. 19, «se­na­tus sen­ten­tiae lo­co pos­tu­la­vit ut con­su­les de­si­de­rium uni­ver­so­rum no­tum prin­ci­pi fa­ce­rent»^[179]; там же, VII. 6, «con­su­les om­nia in­teg­ra prin­ci­pi ser­va­ve­runt»^[180]. Tac. Hist. IV. 4, «eam cu­ram con­sul de­sig­na­tus ob mag­ni­tu­di­nem one­ris… prin­ci­pi re­ser­va­bat»^[181]. Нерон счел необ­хо­ди­мым объ­явить о сво­ем наме­ре­нии ува­жать пред­по­ла­гае­мое разде­ле­ние труда меж­ду ним и сена­том. Ann. XIII. 4, «te­ne­ret an­ti­qua mu­nia se­na­tus… con­su­lum tri­bu­na­li­bus Ita­lia et pub­li­cae pro­vin­ciae ad­sis­te­rent»^[182]). Обзор трех сфер — финан­сы, про­вин­ци­аль­ное управ­ле­ние и внеш­няя поли­ти­ка, — в кото­рых при рес­пуб­ли­ке сенат осу­ществлял реаль­ную власть, послу­жит доста­точ­ной иллю­ст­ра­ци­ей того, как изме­ни­лось его поло­же­ние при импе­ра­то­рах. В обла­сти финан­сов кон­троль сена­та сра­зу был огра­ни­чен суще­ст­во­ва­ни­ем фис­ка, кото­рый с само­го нача­ла пол­но­стью нахо­дил­ся в управ­ле­нии цеза­ря [Fis­cus]. Сенат сохра­нял фор­маль­ный кон­троль над ста­рой государ­ст­вен­ной каз­ной, «aera­rium po­pu­li Ro­ma­ni», но при­зна­ки неза­ви­си­мо­го сенат­ско­го управ­ле­ния каз­ной фак­ти­че­ски отсут­ст­ву­ют. Рас­хо­до­ва­ние денег из нее или осво­бож­де­ние от выплат в нее до само­го II в. дей­ст­ви­тель­но санк­ци­о­ни­ро­ва­лось поста­нов­ле­ни­я­ми сена­та — но по ини­ци­а­ти­ве импе­ра­то­ра (Tac. Ann. II. 47, IV. 13. Есте­ствен­ным исклю­че­ни­ем были пери­о­ди­че­ские рас­хо­ды на стро­и­тель­ство хра­мов в честь импе­ра­то­ра). Нерон пере­дал над­зор над каз­ной импе­ра­тор­ским чинов­ни­кам (prae­fec­ti aera­rii, Tac. Ann. XIII. 29); и хотя фиск и эра­рий дол­гое вре­мя оста­ва­лись фор­маль­но раз­лич­ны, Дион Кас­сий утвер­ждал, что это раз­ли­чие было одно­вре­мен­но мни­мым и труд­но­опре­де­ли­мым (Dio Cass. LIII. 16, 22). Что каса­ет­ся управ­ле­ния про­вин­ци­я­ми, то кон­троль сена­та в этой сфе­ре тоже был в одно и то же вре­мя огра­ни­чен по пред­ме­ту веде­ния и лишен вся­кой реаль­ной неза­ви­си­мо­сти. [Prin­ci­pa­tus; Pro­vin­cia]. Цезарь являл­ся един­ст­вен­ным вла­сте­ли­ном двух тре­тей импе­рии, а над осталь­ной частью он обла­дал выс­шим импе­ри­ем, кото­рый в конеч­ном сче­те давал ему все, что ему было угод­но. Из чис­ла преж­них обя­зан­но­стей, свя­зан­ных с рас­пре­де­ле­ни­ем даже так назы­вае­мых «сенат­ских про­вин­ций» оста­вал­ся лишь фор­маль­ный еже­год­ный выбор одних и тех же двух про­вин­ций в каче­стве «кон­суль­ских». Прав­да в пер­вом веке в тео­рии, а изред­ка и на прак­ти­ке при­зна­ва­лась ответ­ст­вен­ность про­кон­су­лов перед сена­том, а не перед цеза­рем и пра­во сена­та осу­ществлять кон­троль за их дея­тель­но­стью; но, как пока­за­но в дру­гом месте [Prin­ci­pa­tus], во вто­ром веке даже эта непол­ная власть исчез­ла. Над внеш­ней поли­ти­кой сенат не сохра­нил вооб­ще ника­ко­го неза­ви­си­мо­го кон­тро­ля, даже фор­маль­но. Хотя объ­яв­ле­ния, касаю­щи­е­ся внеш­ней поли­ти­ки, посто­ян­но дела­лись в сена­те или сооб­ща­лись ему импе­ра­то­ром (Tac. Ann. I. 52, II. 52, III. 32, 47; Mom­msen, указ. соч. III. 1107, 1264), и хотя импе­ра­тор ино­гда пред­став­лял сена­ту ино­стран­ные посоль­ства (Tac. Ann. XII. 10; Hist. IV. 51), одна­ко еди­ное коман­до­ва­ние все­ми вой­ска­ми и пол­ная власть объ­яв­лять вой­ну и заклю­чать мир, дан­ная Авгу­сту и его пре­ем­ни­кам, лиши­ли сенат вся­кой реаль­ной вла­сти (Stra­bo, XVII. p. 840, καὶ πο­λέμου καὶ εἰρή­νης κα­τέσ­τη κύ­ριος^[183]. Lex Ves­pa­sia­ni, Bruns, p. 128, «foe­dus­ve cum qui­bus vo­let fa­ce­re li­ceat»^[184]). Нако­нец, важ­ным при­зна­ком воз­рас­та­ния зави­си­мо­сти сена­та от цеза­ря, даже в пре­де­лах его соб­ст­вен­ной сфе­ры веде­ния, ста­ло то, что к кон­цу вто­ро­го века даже уго­лов­ное пра­во­судие сенат осу­ществлял, по-види­мо­му, толь­ко по при­гла­ше­нию или ука­за­нию импе­ра­то­ра (Mom­msen, указ. соч. II. 110).

Но сенат так­же являл­ся сове­ща­тель­ным орга­ном при самом цеза­ре, кото­рый по зако­ну обла­дал осо­бым пра­вом созы­вать его или пред­став­лять с.635 ему про­бле­мы и про­во­дить поста­нов­ле­ния сена­та (Lex Ves­pa­sia­ni, «uti­que ei se­na­tum ha­be­re, re­la­tio­nem fa­ce­re re­mit­te­re, se­na­tus­con­sul­ta per re­la­tio­nem dis­ces­sio­nem­que fa­ce­re li­ceat»^[185]). Здесь речь не шла о разде­ле­нии вла­сти; с этой точ­ки зре­ния актив­ность сена­та опре­де­ля­лась жела­ни­ем или неже­ла­ни­ем цеза­ря кон­суль­ти­ро­вать­ся с ним и исполь­зо­вать его поста­нов­ле­ния в каче­стве инстру­мен­тов соб­ст­вен­но­го прав­ле­ния в соб­ст­вен­ной сфе­ре веде­ния.

Такое исполь­зо­ва­ние сена­та име­ло оче­вид­ные пре­иму­ще­ства. Оно соот­вет­ст­во­ва­ло рес­пуб­ли­кан­ской тра­ди­ции; оно при­да­ва­ло внеш­ний кон­сти­ту­цио­на­лизм импе­ра­тор­ско­му прав­ле­нию и не тре­бо­ва­ло от него реаль­но­го отка­за от вла­сти; и оно разде­ля­ло ответ­ст­вен­ность. Почти все импе­ра­то­ры I и II вв. пол­но­стью при­зна­ва­ли полез­ность сена­та в этой роли. Спи­сок вопро­сов, кото­рые цезарь пред­став­лял сена­ту, и поста­нов­ле­ний, кото­рые он ини­ции­ро­вал (auc­to­re prin­ci­pe) доволь­но велик; и поми­мо непо­ли­ти­че­ских вопро­сов, — таких как изме­не­ния в граж­дан­ском пра­ве, регу­ли­ро­ва­ние теат­раль­ных и гла­ди­а­тор­ских пред­став­ле­ний, огра­ни­че­ния рос­ко­ши или изгна­ние аст­ро­ло­гов (при­ме­ры см. в рабо­те Хене­ля (Hae­nel), доволь­но неточ­но оза­глав­лен­ной Cor­pus le­gum ab Im­pe­ra­to­ri­bus la­ta­rum, Leip­zig, 1857, и в ста­тье Se­na­tus­con­sul­tum), — он вклю­чал мно­же­ство вопро­сов, напря­мую свя­зан­ных с общим управ­ле­ни­ем импе­ри­ей (Suet. Tib. 30, «de vec­ti­ga­li­bus et mo­no­po­liis… etiam de le­gen­do vel exauc­to­ran­do mi­li­te… de­ni­que qui­bus im­pe­rium pro­ro­ga­ri aut extraor­di­na­ria bel­la man­da­ri, quid et qua for­ma re­gum lit­te­ris rescri­bi pla­ce­ret»^[186]; Tac. Ann. XI. 23, пре­до­став­ле­ние эду­ям jus ho­no­rum^[187]; там же, XII. 61, пре­до­став­ле­ние Косу сво­бо­ды от повин­но­стей; ср. Хенель, указ. соч.).

Полез­ность сена­та как зави­си­мо­го орудия прав­ле­ния Цеза­ря пере­жи­ла его важ­ность как неза­ви­си­мо­го адми­ни­ст­ра­тив­но­го орга­на вла­сти; но даже в этом каче­стве сенат со вре­ме­нем пере­стал зани­мать сколь­ко-нибудь зна­чи­тель­ное место. Ко вре­ме­нам Пли­ния Млад­ше­го докла­ды импе­ра­то­ра, уст­ные или пись­мен­ные, ста­ли при­ни­мать фор­му опре­де­лен­ных пред­ло­же­ний, при­ни­мае­мых сена­том как нечто само собой разу­ме­ю­ще­е­ся, ино­гда даже без фор­маль­но­го опро­са мне­ний, и в каче­стве офи­ци­аль­но­го тек­ста цити­ру­ет­ся импе­ра­тор­ская речь или пись­мо, а не после­до­вав­шее поста­нов­ле­ние сена­та (см. выше, в разде­ле «Про­цеду­ра», с. 628). В III в. даже эта чисто фор­маль­ная ссыл­ка на сенат встре­ча­ет­ся ред­ко, а с прав­ле­ния Сеп­ти­мия Севе­ра и далее управ­ле­ние осу­ществля­ет­ся через импе­ра­тор­ские эдик­ты, кон­сти­ту­ции и рескрип­ты. (Даже в сфе­ре граж­дан­ско­го пра­ва чис­ло ссы­лок на речи, пись­ма и поста­нов­ле­ния сена­та быст­ро сокра­ща­ет­ся, а чис­ло ссы­лок на кон­сти­ту­ции и рескрип­ты столь же быст­ро воз­рас­та­ет. См. Хенель, указ. соч.; Rein, Pri­vat­recht, с. 86).

В двух или трех эпи­зо­дах в III в. слу­чай, по-види­мо­му, воз­ро­дил зна­че­ние сена­та. Фор­маль­ное наде­ле­ние лица, избран­но­го прин­цеп­сом, обыч­ны­ми пол­но­мо­чи­я­ми, все­гда осу­ществля­лось путем при­ня­тия поста­нов­ле­ния сена­та, за кото­рым сле­до­ва­ло голо­со­ва­ние наро­да [Prin­ci­pa­tus], хотя лишь изред­ка сенат имел соб­ст­вен­ный голос в про­цес­се само­го выбо­ра. Но как Мак­сим и Баль­бин, так и Тацит дей­ст­ви­тель­но были избра­ны сена­том; в послед­нем слу­чае пра­во выбо­ра было дано сена­ту с согла­сия армии. Одна­ко ясно, что на этой дели­кат­ной и опас­ной обя­зан­но­сти, навя­зан­ной сена­ту силой обсто­я­тельств, воз­рож­ден­ная актив­ность сена­та нача­лась и закон­чи­лась; и несмот­ря на высо­ко­пар­ные сло­ва, зву­чав­шие в сена­те по пово­ду при­хо­да к вла­сти Таци­та, и неко­то­рые незна­чи­тель­ные уступ­ки, сде­лан­ные этим импе­ра­то­ром тще­сла­вию сена­та, это ни в коем слу­чае не ста­ло воз­рож­де­ни­ем вла­сти сена­та. [Выра­же­ние Шил­ле­ра «Se­natskai­ser­thum»^[188], вво­дит в заблуж­де­ние (Schil­ler, Ge­sch. d. Kai­ser­zeit, I. 795, 872), как и его опи­са­ние прав­ле­ния Алек­сандра Севе­ра как «Res­tau­ra­tion der Se­na­therr­schaft»^[189]. С выра­же­ни­я­ми, зву­чав­ши­ми в сена­те (Vit. Tac. 12), «in an­ti­quum sta­tum re­dis­se rem­pub­li­cam»^[190] и т. д., сле­ду­ет срав­нить наив­ное при­зна­ние само­го кон­су­ла (там же, 3), «qua­re agi­te, pat­res con­scrip­ti, et prin­ci­pem di­ci­te, aut ac­ci­piet enim exer­ci­tus quem ele­ge­ri­tis, aut, si re­fu­ta­ve­rit, al­te­rum fa­ciet»^[191]].

В Рес­пуб­ли­ке и даже в ран­ней Импе­рии сенат под­черк­ну­то являл­ся цен­траль­ным сове­ща­тель­ным орга­ном импе­рии, и «сена­то­ры» — это чле­ны дан­но­го сове­та, обла­даю­щие места­ми и голо­са­ми в курии. Но во II и III вв. в импе­ра­тор­ской поли­ти­ке при­сут­ст­во­ва­ла тен­ден­ция, с одной сто­ро­ны, отстра­нять сенат от вся­ко­го реаль­но­го уча­стия в импер­ской поли­ти­ке и огра­ни­чи­вать его дея­тель­ность мест­ны­ми рим­ски­ми или ита­лий­ски­ми вопро­са­ми; и, с дру­гой сто­ро­ны, созда­вать сена­тор­ское сосло­вие за его пре­де­ла­ми (см. выше, с. 625). Дио­кле­ти­ан, Кон­стан­тин и их пре­ем­ни­ки дове­ли эту поли­ти­ку до выс­шей точ­ки. Отъ­езд импе­ра­то­ров из Рима и созда­ние вто­рой курии в Визан­тии уни­что­жи­ло зна­че­ние сена­та как обще­им­пер­ско­го учреж­де­ния; а рас­ши­ре­ние сена­тор­ско­го сосло­вия и при­об­ре­тен­ное им зна­че­ние мно­го­чис­лен­но­го клас­са, пред­став­лен­но­го в каж­дой части импе­рии, созда­ва­ло эффект­ный кон­траст ква­зи­му­ни­ци­паль­ны­ми сове­та­ми в Риме и Кон­стан­ти­но­по­ле, сов­мест­но уна­сле­до­вав­ши­ми назва­ние «сенат».

Доступ в это сосло­вие — то есть, к сена­тор­ско­му досто­ин­ству — осу­ществлял­ся либо по пра­ву рож­де­ния, для сыно­вей или вну­ков сена­то­ров, либо, как в преж­ние вре­ме­на, путем избра­ния на долж­ность кве­сто­ра, либо, нако­нец, как при пер­вых импе­ра­то­рах, путем импе­ра­тор­ской ad­lec­tio. Но доступ путем ad­lec­tio теперь был свя­зан с заня­ти­ем опре­де­лен­ных долж­но­стей на служ­бе импе­ра­то­ру. Вслед­ст­вие это­го сена­тор­ское сосло­вие IV и V вв. было мно­го­чис­лен­ным и вклю­ча­ло всех чинов­ни­ков и быв­ших чинов­ни­ков импе­рии, кро­ме самых низ­ших. Внут­ри это­го сосло­вия посте­пен­но уста­но­ви­лись даль­ней­шие ран­ги. Титул cla­ris­si­mus, пер­во­на­чаль­но общий для все­го сосло­вия, к прав­ле­нию Юсти­ни­а­на при­ме­нял­ся толь­ко к низ­ше­му клас­су внут­ри него, а выше «свет­лей­ших» сто­я­ли spec­ta­bi­les^[192], а выше всех — il­lustres^[193]; эта клас­си­фи­ка­ция была осно­ва­на исклю­чи­тель­но на иерар­хии стар­шин­ства, уста­нов­лен­ной для раз­лич­ных государ­ст­вен­ных долж­но­стей. Чле­ны это­го сосло­вия обла­да­ли опре­де­лен­ны­ми общи­ми при­ви­ле­ги­я­ми (напри­мер, пра­вом быть суди­мы­ми по уго­лов­ным обви­не­ни­ям перед пре­фек­том горо­да и осо­бы­ми места­ми на играх) и нес­ли опре­де­лен­ные осо­бые обя­зан­но­сти, рас­про­стра­няв­ши­е­ся и на их жен и детей (см. об этом Kuhn, Verf. d. röm. Reichs, I. 204). Но из этой мно­го­чис­лен­ной сово­куп­но­сти лишь мень­шин­ство на самом деле заседа­ло и голо­со­ва­ло в сена­те в Риме и Кон­стан­ти­но­по­ле, ибо jus sen­ten­tiae, неко­гда пра­во каж­до­го сена­то­ра, теперь при­над­ле­жа­ло лишь выс­ше­му клас­су сена­тор­ско­го сосло­вия, клас­су il­lustres, с.636 т. е., обла­да­те­лям и быв­шим обла­да­те­лям выс­ших государ­ст­вен­ных долж­но­стей, в том чис­ле экс-кон­су­лам, кон­су­ля­рам [Mom­msen, Ostgo­thi­sche Stu­dien, с. 487, 488. Шил­лер (Schil­ler, Ge­sch. d. kai­ser­zeit, II. 41) вклю­ча­ет сюда так­же кон­су­ля­ров в более широ­ком и более позд­нем зна­че­нии это­го тер­ми­на (см. Con­sul; Con­su­la­ris), но при­зна­ет, что этот пункт вызы­ва­ет сомне­ния. В чис­ле более низ­ких долж­но­стей, давав­ших пра­во выска­зы­вать суж­де­ние, «ho­no­rum le­ge»^[194] (Cas­siod. Var. V. 41), были долж­но­сти «co­mes re­rum pri­va­ta­rum», «quaes­tor sac­ri pa­la­tii», и «vi­ca­rius ur­bis Ro­mae»^[195]]. Этой избран­ной кон­си­сто­рии, состо­яв­шей из выс­ших чинов­ни­ков и быв­ших чинов­ни­ков, назна­чае­мых импе­ра­то­ром, все еще были пору­че­ны неко­то­рые обя­зан­но­сти, кото­рые — хоть и лишен­ные вся­ко­го зна­че­ния, — все же слу­жи­ли для того, чтобы свя­зы­вать их с вели­ким про­шлым сена­та. Они все еще изби­ра­ли кон­су­лов-суф­фек­тов, пре­то­ров и кве­сто­ров — долж­ност­ных лиц чисто муни­ци­паль­но­го зна­че­ния, но тре­бо­ва­лось, чтобы импе­ра­тор утвер­ждал их выбор. Они все еще при­ни­ма­ли поста­нов­ле­ния, касаю­щи­е­ся обще­ст­вен­ных игр и город­ских школ и управ­ля­ли эра­ри­ем, кото­рый теперь являл­ся все­го лишь город­ской каз­ной. В ред­ких слу­ча­ях импе­ра­тор пред­став­лял им эдикт или кон­сти­ту­цию или пору­чал им суд по делу об измене. Но ничто так ясно не свиде­тель­ст­ву­ет об упад­ке это­го позд­не­го сена­та, как тот факт, что офи­ци­аль­ным пред­седа­те­лем на его заседа­ни­ях, кото­рый вел спи­сок сена­то­ров, при­ни­мал новых чле­нов и пред­став­лял реше­ния сена­та импе­ра­то­ру, был не один из кон­су­лов, а импе­ра­тор­ский пре­фект горо­да. (О сена­те в этот пери­од см. Cod. Theod. VI; Nov. Just. 62; Kuhn, Verf. d. röm. Reichs, I. 174—226; Schil­ler, Ge­sch. d. Kai­ser­zeit, II. 36—43; Mom­msen, Ostgo­thi­sche Stu­dien, с. 485—493; Léc­ri­vain, Le Sé­nat Ro­main de­puis Dioc­lé­tien, Pa­ris, 1888).