Речи

Первая речь против Луция Сергия Катилины

[В сенате, в храме Юпитера Статора, 8 ноября 63 г. до н. э.]

(I, 1) Доко­ле же ты, Кати­ли­на, будешь зло­употреб­лять нашим тер­пе­ни­ем? Как дол­го еще ты, в сво­ем бешен­стве, будешь изде­вать­ся над нами? До каких пре­де­лов ты будешь кичить­ся сво­ей дер­зо­стью, не знаю­щей узды? Неуже­ли тебя не встре­во­жи­ли ни ноч­ные кара­у­лы на Пала­тине¹, ни стра­жа, обхо­дя­щая город, ни страх, охва­тив­ший народ, ни при­сут­ст­вие всех чест­ных людей, ни выбор это­го столь надеж­но защи­щен­но­го места для заседа­ния сена­та², ни лица и взо­ры всех при­сут­ст­ву­ю­щих? Неуже­ли ты не пони­ма­ешь, что твои наме­ре­ния откры­ты? Не видишь, что твой заго­вор уже изве­стен всем при­сут­ст­ву­ю­щим и рас­крыт? Кто из нас, по тво­е­му мне­нию, не зна­ет, что́ делал ты послед­ней, что́ преды­ду­щей ночью, где ты был, кого сзы­вал, какое реше­ние при­нял? (2) О, вре­ме­на! О, нра­вы!³ Сенат все это пони­ма­ет, кон­сул видит, а этот чело­век все еще жив. Да раз­ве толь­ко жив? Нет, даже при­хо­дит в сенат, участ­ву­ет в обсуж­де­нии государ­ст­вен­ных дел, наме­ча­ет и ука­зы­ва­ет сво­им взглядом тех из нас, кто дол­жен быть убит, а мы, храб­рые мужи, вооб­ра­жа­ем, что выпол­ня­ем свой долг перед государ­ст­вом, укло­ня­ясь от его бешен­ства и увер­ты­ва­ясь от его ору­жия. Каз­нить тебя, Кати­ли­на, уже дав­но сле­до­ва­ло бы, по при­ка­за­нию кон­су­ла⁴, про­тив тебя само­го обра­тить губи­тель­ный удар, кото­рый ты про­тив всех нас уже дав­но под­готов­ля­ешь. (3) Ведь высо­ко­чти­мый муж, вер­хов­ный пон­ти­фик Пуб­лий Сци­пи­он⁵, будучи част­ным лицом, убил Тибе­рия Грак­ха, пытав­ше­го­ся про­из­ве­сти лишь незна­чи­тель­ные изме­не­ния в государ­ст­вен­ном строе, а Кати­ли­ну, страст­но стре­мя­ще­го­ся рез­ней и под­жо­га­ми весь мир пре­вра­тить в пусты­ню, мы, кон­су­лы, будем тер­петь? О собы­ти­ях дале­ко­го про­шло­го я, пожа­луй, гово­рить не буду — напри­мер, о том, что Гай Сер­ви­лий Ага­ла сво­ей рукой убил Спу­рия Мелия, стре­мив­ше­го­ся про­из­ве­сти государ­ст­вен­ный пере­во­рот⁶. Была, была неко­гда в нашем государ­стве доб­лесть, когда храб­рые мужи были гото­вы под­верг­нуть граж­да­ни­на, несу­ще­го поги­бель, более жесто­кой каз­ни, чем та, какая пред­на­зна­че­на для злей­ше­го вра­га. Мы рас­по­ла­га­ем про­тив тебя, Кати­ли­на, реши­тель­ным и вес­ким поста­нов­ле­ни­ем сена­та. Не изме­ня­ют государ­ству ни муд­рость, ни авто­ри­тет это­го сосло­вия; мы — гово­рю откры­то — мы, кон­су­лы, изме­ня­ем ему.

(II, 4) Сенат, сво­им поста­нов­ле­ни­ем, неко­гда обя­зал кон­су­ла Луция Опи­мия при­нять меры, дабы государ­ство не понес­ло ущер­ба⁷. Не про­шло и ночи — и был убит, вслед­ст­вие одно­го лишь подо­зре­ния в под­готов­ке мяте­жа, Гай Гракх, сын, внук и пото­мок зна­ме­ни­тых людей; был пре­дан смер­ти, вме­сте со сво­и­ми сыно­вья­ми, кон­су­ляр Марк Фуль­вий⁸. На осно­ва­нии тако­го же поста­нов­ле­ния сена­та, защи­та государ­ства была вве­ре­на кон­су­лам Гаю Марию и Луцию Вале­рию⁹. Заста­ви­ла ли себя ждать хотя бы один день смерть народ­но­го три­бу­на Луция Сатур­ни­на и пре­то­ра Гая Сер­ви­лия, вер­нее, кара, назна­чен­ная для них государ­ст­вом? А мы, вот уже два­дца­тый день¹⁰, спо­кой­но смот­рим, как при­туп­ля­ет­ся ост­рие пол­но­мо­чий сена­та. Прав­да, и мы рас­по­ла­га­ем таким поста­нов­ле­ни­ем сена­та, но оно таит­ся в запи­сях и подоб­но мечу, вло­жен­но­му в нож­ны; на осно­ва­нии это­го поста­нов­ле­ния сена­та, тебя, Кати­ли­на, сле­до­ва­ло немед­лен­но пре­дать смер­ти, а меж­ду тем ты все еще живешь и живешь не для того, чтобы отречь­ся от сво­ей пре­ступ­ной отва­ги; нет, — чтобы укре­пить­ся в ней. Хочу я, отцы-сена­то­ры, быть мило­серд­ным; не хочу, при таких вели­ких испы­та­ни­ях для государ­ства, пока­зать­ся без­воль­ным; но я сам уже осуж­даю себя за без­де­я­тель­ность и тру­сость. (5) В самой Ита­лии, на путях в Этру­рию, устро­ен лагерь на поги­бель рим­ско­му наро­ду; с каж­дым днем рас­тет чис­ло вра­гов, а само­го началь­ни­ка это­го лаге­ря, импе­ра­то­ра¹¹ и пред­во­ди­те­ля вра­гов, мы видим в сво­их сте­нах, более того — в сена­те; изо дня в день гото­вит он изнут­ри гибель государ­ству. Если я тот­час же велю тебя схва­тить, Кати­ли­на, если я велю тебя каз­нить, то мне, несо­мнен­но, при­дет­ся боять­ся, что все чест­ные люди при­зна­ют мой посту­пок запозда­лым, а не опа­сать­ся, что кто-нибудь назо­вет его слиш­ком жесто­ким.

Но, что уже дав­но долж­но было быть сде­ла­но, я, имея на это вес­кие осно­ва­ния, все еще не могу заста­вить себя при­ве­сти в испол­не­ние. Ты будешь каз­нен толь­ко тогда, когда уже не най­дет­ся ни одно­го столь бес­чест­но­го, столь низ­ко пад­ше­го, столь подоб­но­го тебе чело­ве­ка, кото­рый не при­знал бы, что это совер­шен­но закон­но. (6) Но пока есть хотя бы один чело­век, кото­рый осме­лит­ся тебя защи­щать, ты будешь жить, но так, как живешь ныне, — окру­жен­ный моей мно­го­чис­лен­ной и надеж­ной стра­жей, дабы у тебя не было ни малей­шей воз­мож­но­сти даже паль­цем шевель­нуть во вред государ­ству. Более того, мно­же­ство глаз и ушей будет — неза­мет­но для тебя, как это было так­же и до сего вре­ме­ни, — за тобой наблюдать и следить.

(III) И в самом деле, чего еще ждешь ты, Кати­ли­на, когда ни ночь не может скрыть в сво­ем мра­ке сбо­ри­ще нече­стив­цев, ни част­ный дом — удер­жать в сво­их сте­нах голо­са́ участ­ни­ков тво­е­го заго­во­ра, если все ста­но­вит­ся явным, все про­ры­ва­ет­ся нару­жу? Поверь мне, уже пора тебе изме­нить свой образ мыс­лей; забудь о резне и под­жо­гах. Ты окру­жен со всех сто­рон; све­та яснее нам все твои замыс­лы, кото­рые ты можешь теперь обсудить вме­сте со мной. (7) Раз­ве ты не пом­нишь, как за один­на­дцать дней до ноябрь­ских календ я гово­рил в сена­те, что в опре­де­лен­ный день, а имен­но за пять дней до ноябрь­ских календ, возь­мет­ся за ору­жие Гай Ман­лий, твой при­вер­же­нец и орудие тво­ей пре­ступ­ной отва­ги? Раз­ве я ошиб­ся, Кати­ли­на, не гово­рю уже — в том, что про­изой­дет такое ужас­ное и неве­ро­ят­ное собы­тие, но так­же, — и это долж­но вызы­вать гораздо боль­шее изум­ле­ние, — в опре­де­ле­нии его сро­ка? И я же ска­зал в сена­те, что ты назна­чил рез­ню опти­ма­тов на день за четы­ре дня до ноябрь­ских календ — тогда, когда мно­гие из пер­вых наших граж­дан бежа­ли из Рима не столь­ко ради того, чтобы избег­нуть опас­но­сти, сколь­ко для того, чтобы не дать испол­нить­ся тво­им замыс­лам. Можешь ли ты отри­цать, что в тот самый день ты, окру­жен­ный со всех сто­рон мои­ми отряда­ми, бла­го­да­ря моей бди­тель­но­сти не смог ни шагу сде­лать про­тив государ­ства, но, по тво­им сло­вам, ввиду отъ­езда всех осталь­ных¹² ты был бы вполне удо­вле­тво­рен, если бы тебе уда­лось убить одно­го меня, коль ско­ро я остал­ся в Риме? (8) А потом? Когда ты был уве­рен, что тебе в самые ноябрь­ские кален­ды удаст­ся ночью, одним натис­ком, захва­тить Пре­не­сту¹³, не понял ли ты тогда, что коло­ния эта, имен­но по мое­му при­ка­за­нию, была обес­пе­че­на вой­ска­ми, охра­ной, ноч­ны­ми дозо­ра­ми? Ты ниче­го не можешь ни сде­лать, ни зате­ять, ни заду­мать без того, чтобы я об этом не услы­хал, более того — это­го не увидел и ясно не ощу­тил.

(IV) При­пом­ни же, нако­нец, вме­сте со мной собы­тия досто­па­мят­ной поза­про­шлой ночи и ты сра­зу пой­мешь, что я с гораздо боль­шим усер­ди­ем неусып­но охра­няю бла­го­по­лу­чие государ­ства, чем ты гото­вишь ему гибель. Я утвер­ждаю, что ты в эту ночь при­шел на ули­цу Сер­пов­щи­ков — буду гово­рить напря­мик — в дом Мар­ка Леки¹⁴; там же собра­лось мно­же­ство соучаст­ни­ков это­го без­рас­суд­но­го пре­ступ­ле­ния. Сме­ешь ли ты отпи­рать­ся? Что ж ты мол­чишь? Дока­жу, если взду­ма­ешь отри­цать. Ведь я вижу, что здесь, в сена­те, при­сут­ст­ву­ет кое-кто из тех, кото­рые были вме­сте с тобой. (9) О, бес­смерт­ные боги! В какой стране мы нахо­дим­ся? Что за государ­ство у нас? В каком горо­де мы живем? Здесь, здесь, сре­ди нас, отцы-сена­то­ры, в этом свя­щен­ней­шем и достой­ней­шем собра­нии, рав­но­го кото­ро­му в мире нет, нахо­дят­ся люди, помыш­ля­ю­щие о нашей все­об­щей гибе­ли, об уни­что­же­нии это­го вот горо­да, более того, об уни­что­же­нии все­го мира! И я, кон­сул, вижу их здесь, даже пред­ла­гаю им выска­зать свое мне­ние о поло­же­нии государ­ства и все еще не реша­юсь уяз­вить сло­ва­ми людей, кото­рых сле­до­ва­ло бы истре­бить мечом.

Итак, ты был у Леки в эту ночь, Кати­ли­на! Ты разде­лил на части Ита­лию¹⁵, ты ука­зал, кому куда сле­до­ва­ло выехать; ты выбрал тех, кого сле­до­ва­ло оста­вить в Риме, и тех, кого сле­до­ва­ло взять с собой; ты рас­пре­де­лил меж­ду сво­и­ми сообщ­ни­ка­ми квар­та­лы Рима, пред­на­зна­чен­ные для под­жо­га, под­твер­дил, что ты сам в бли­жай­шее вре­мя выедешь из горо­да, но ска­зал: что ты все же еще нена­дол­го задер­жишь­ся, так как я еще жив. Нашлись двое рим­ских всад­ни­ков, выра­зив­ших жела­ние изба­вить тебя от этой заботы и обе­щав­ших тебе в ту же ночь, перед рас­све­том, убить меня в моей посте­ли¹⁶. (10) Обо всем этом я узнал, как толь­ко было рас­пу­ще­но ваше собра­ние¹⁷. Дом свой я надеж­но защи­тил, уси­лив стра­жу; не допу­стил к себе тех, кого ты ран­ним утром при­слал ко мне с при­вет­ст­ви­я­ми¹⁸; впро­чем, ведь при­шли как раз те люди, чей при­ход — и при­том имен­но в это вре­мя — я уже зара­нее пред­ска­зал мно­гим вид­ней­шим мужам.

(V) Теперь, Кати­ли­на, про­дол­жай идти тем путем, каким ты пошел; покинь, нако­нец, Рим; ворота откры­ты настежь, уез­жай. Слиш­ком уж дол­го ждет тебя, импе­ра­то­ра, твой слав­ный Ман­ли­ев лагерь. Возь­ми с собой и всех сво­их сто­рон­ни­ков; хотя бы не от всех, но от воз­мож­но боль­ше­го чис­ла их очи­сти Рим. Ты изба­вишь меня от силь­но­го стра­ха, как толь­ко мы будем отде­ле­ны друг от дру­га город­ской сте­ной. Нахо­дить­ся сре­ди нас ты уже боль­ше не можешь; я это­го не потерп­лю, не поз­во­лю, не допу­щу. (11) Вели­кую бла­го­дар­ность сле­ду­ет воздать бес­смерт­ным богам и, в част­но­сти, это­му вот Юпи­те­ру Ста­то­ру¹⁹, древ­ней­ше­му стра­жу наше­го горо­да, за то, что мы уже столь­ко раз были избав­ле­ны от столь отвра­ти­тель­ной язвы, столь ужас­ной и столь пагуб­ной для государ­ства. Отныне бла­го­по­лу­чию государ­ства не долж­на уже угро­жать опас­ность от одно­го чело­ве­ка. Пока ты, Кати­ли­на, стро­ил коз­ни мне, избран­но­му кон­су­лу, я защи­щал­ся от тебя не с помо­щью офи­ци­аль­но пре­до­став­лен­ной мне охра­ны, а при­ни­мая свои меры пре­до­сто­рож­но­сти. Но когда ты, во вре­мя послед­них коми­ций по выбо­ру кон­су­лов, хотел меня, кон­су­ла, и сво­их соис­ка­те­лей убить на поле²⁰, я пре­сек твою нече­сти­вую попыт­ку, най­дя защи­ту в лице мно­го­чис­лен­ных дру­зей, не объ­яв­ляя, одна­ко, чрез­вы­чай­но­го поло­же­ния²¹ офи­ци­аль­но. Сло­вом, сколь­ко раз ни пытал­ся ты нане­сти мне удар, я отра­жал его сам, хотя и пони­мал, что моя гибель была бы боль­шим несча­стьем для государ­ства. (12) Но теперь ты уже откры­то хочешь нане­сти удар государ­ству в целом; уже и хра­мы бес­смерт­ных богов, город­ские дома, всех граж­дан, всю Ита­лию обре­ка­ешь ты на уни­что­же­ние и гибель. Поэто­му, коль ско­ро я все еще не реша­юсь совер­шить то, что явля­ет­ся моей пер­вой обя­зан­но­стью и на что дает мне пра­во пре­до­став­лен­ный мне импе­рий²² и заве­ты наших пред­ков, я при­бег­ну к каре более мяг­кой, но более полез­ной для все­об­ще­го спа­се­ния. Если я при­ка­жу тебя каз­нить, то осталь­ные люди из шай­ки заго­вор­щи­ков в государ­стве уце­ле­ют; но если ты, к чему я уже дав­но тебя скло­няю, уедешь, то из Рима будут уда­ле­ны обиль­ные и зло­вред­ные подон­ки государ­ства в лице тво­их при­вер­жен­цев²³. (13) Что же, Кати­ли­на? Неуже­ли же ты колеб­лешь­ся сде­лать, по мое­му при­ка­за­нию, то, что ты был готов сде­лать доб­ро­воль­но? Кон­сул велит вра­гу²⁴ уда­лить­ся из Рима. Ты спра­ши­ва­ешь меня — неуже­ли в изгна­ние? Я тебе не велю, но, раз ты меня спра­ши­ва­ешь, сове­тую так посту­пить.

(VI) И в самом деле, Кати­ли­на, что еще может радо­вать тебя в этом горо­де, где, кро­ме тво­их заго­вор­щи­ков, про­па­щих людей, не най­дет­ся нико­го, кто бы тебя не боял­ся, кто бы не чув­ст­во­вал к тебе нена­ви­сти? Есть ли позор­ное клей­мо, кото­рым твоя семей­ная жизнь не была бы отме­че­на? Каким толь­ко бес­стыд­ст­вом не осла­вил ты себя в сво­ей част­ной жиз­ни? Каким толь­ко непри­стой­ным зре­ли­щем не осквер­нил ты сво­их глаз, каким дея­ни­ем — сво­их рук, какой гнус­но­стью — все­го сво­его тела? Най­дет­ся ли юнец, перед кото­рым бы ты, чтобы зама­нить его в сети и совра­тить, не нес кин­жа­ла на пути к пре­ступ­ле­нию или же факе­ла на пути к раз­вра­ту?²⁵ (14) Раз­ве недав­но, когда ты, смер­тью сво­ей пер­вой жены, при­гото­вил свой опу­стев­ший дом для ново­го бра­ка, ты не доба­вил к это­му зло­де­я­нию еще дру­го­го, нево­об­ра­зи­мо­го?²⁶ Не ста­ну о нем гово­рить, — пусть луч­ше о нем мол­чат — дабы не каза­лось, что в нашем государ­стве такое чудо­вищ­ное пре­ступ­ле­ние мог­ло про­изой­ти или же остать­ся без­на­ка­зан­ным²⁷. Не буду гово­рить о тво­ем пол­ном разо­ре­нии, всю тяжесть кото­ро­го ты почув­ст­ву­ешь в бли­жай­шие иды²⁸. Пере­хо­жу к тому, что отно­сит­ся не к тво­ей позор­ной и пороч­ной част­ной жиз­ни, не к тво­им семей­ным бед­ст­ви­ям и бес­че­стию, а к выс­шим инте­ре­сам государ­ства, к наше­му суще­ст­во­ва­нию и все­об­ще­му бла­го­по­лу­чию.

(15) Неуже­ли тебе, Кати­ли­на, может быть мил этот вот свет солн­ца или воздух под этим небом, когда каж­до­му из при­сут­ст­ву­ю­щих