Речи

Речь в защиту Луция Корнелия Бальба

[В суде, июль — август 56 г. до н. э.]

Текст приводится по изданию: «Вестник древней истории», 1987, № 2. С. 235—252.
Перевод с латинского, вступительная статья и комментарии В. О. Горенштейна.

В 72 г. до н. э., в год кон­су­ла­та Л. Гел­лия Попли­ко­лы и Гн. Кор­не­лия Лен­ту­ла Кло­ди­а­на, был издан закон (Гел­ли­ев — Кор­не­ли­ев закон), раз­ре­шав­ший Гнею Пом­пею даро­вать пра­ва рим­ско­го граж­дан­ства испан­цам, ока­зав­шим Рим­ско­му государ­ству услу­ги во вре­мя про­ис­хо­див­ших в Испа­нии воен­ных дей­ст­вий про­тив Кв. Сер­то­рия. Гн. Пом­пей пре­до­ста­вил пра­ва рим­ско­го граж­дан­ства одно­му гади­тан­цу, кото­рый при этом полу­чил имя Луция Кор­не­лия Баль­ба. Впо­след­ст­вии Л. Бальб стал дове­рен­ным лицом Цеза­ря и участ­во­вал в его похо­де в Испа­нию в каче­стве началь­ни­ка вой­ско­вых рабо­чих (prae­fec­tus fab­rum).

На осно­ва­нии дого­во­ра, заклю­чен­но­го меж­ду Гаде­сом и Римом в 212 г. до н. э. и под­твер­жден­но­го в 78 г. в кон­су­лат М. Эми­лия Лепида и Кв. Лута­ция Кату­ла Капи­то­лий­ско­го, Гадес стал ci­vi­tas foe­de­ra­ta; соглас­но Юли­е­ву зако­ну 90 г., жите­ли союз­ных с Римом граж­дан­ских общин мог­ли полу­чить пра­ва рим­ско­го граж­дан­ства толь­ко с согла­сия сво­ей общи­ны; из-за несо­блюде­ния это­го усло­вия Л. Бальб был при­вле­чен к суду по обви­не­нию в неза­кон­ном полу­че­нии прав рим­ско­го граж­дан­ства. Л. Баль­ба защи­ща­ли Гн. Пом­пей, М. Лици­ний Красс и М. Цице­рон, гово­рив­ший послед­ним. Суд оправ­дал обви­ня­е­мо­го.

(I, 1) Если в суде ока­зы­ва­ет дей­ст­вие авто­ри­тет защит­ни­ка, то Луция Кор­не­лия защи­ща­ли извест­ней­шие мужи; если ока­зы­ва­ет дей­ст­вие опыт, то — весь­ма иску­шен­ные; если — даро­ва­ние, то — весь­ма крас­но­ре­чи­вые; если пре­дан­ность, то — луч­шие дру­зья и люди, свя­зан­ные с Луци­ем Кор­не­ли­ем и ока­зан­ны­ми ему мило­стя­ми, и тес­ней­шей при­яз­нью. Како­во, в таком слу­чае, может быть мое уча­стие? Оно воз­мож­но в меру того авто­ри­те­та, какой вы захо­те­ли за мною при­знать, мое­го скром­но­го опы­та и даро­ва­ния, отнюдь не рав­но­го моей доб­рой воле. Ведь я вижу, что перед дру­ги­ми людь­ми, его защи­щав­ши­ми, Луций Кор­не­лий в очень боль­шом дол­гу; в каком дол­гу перед ним я, ска­жу в дру­гом месте1. В нача­ле сво­ей речи заяв­ляю одно: если всем, кто спо­соб­ст­во­вал мое­му вос­ста­нов­ле­нию в пра­вах и высо­ком поло­же­нии, я не смог вполне отпла­тить рав­ной услу­гой, то поста­ра­юсь воздать им долж­ное моей бла­го­дар­но­стью и хва­лой. (2) О том, сколь убеди­тель­на, судьи, была вче­раш­няя речь Гнея Пом­пея, сколь силь­на, сколь бога­та, свиде­тель­ст­во­ва­ло не мол­ча­ли­вое ваше согла­сие, но откро­вен­ное вос­хи­ще­ние. Нико­гда, кажет­ся, не слы­шал я ниче­го, что гово­ри­лось бы о пра­ве с боль­шей точ­но­стью, о при­ме­рах из про­шло­го с боль­шей пол­нотой, о союз­ных дого­во­рах с бо́льшим зна­ни­ем дела, о вой­нах с бо́льшим блес­ком и авто­ри­те­том, о государ­стве с боль­шей убеди­тель­но­стью, (3) о самом себе с боль­шей скром­но­стью, о судеб­ном деле и обви­не­нии с бо́льшим крас­но­ре­чи­ем. И вот мне уже кажет­ся истин­ным изре­че­ние, кото­рое в устах неко­то­рых люби­те­лей сло­вес­но­сти и фило­со­фии выгляде­ло неправ­до­по­доб­ным и кото­рое гла­сит, что чело­ве­ку, глу­бо­ко про­ник­нув­ше­му­ся все­ми доб­ле­стя­ми, любое дело, за кото­рое бы он ни взял­ся, уда­ет­ся. Мог­ли ли даже у Луция Крас­са2 с его ред­кост­ным при­рож­ден­ным даром крас­но­ре­чия, если б он вел это дело, най­тись содер­жа­тель­ность, раз­но­об­ра­зие, изоби­лие, бо́льшие, чем ока­за­лись у чело­ве­ка, кото­рый смог уде­лить это­му заня­тию лишь столь­ко вре­ме­ни, сколь­ко ему уда­лось отды­хать от непре­рыв­ных войн и побед3. (4) Тем труд­нее мне гово­рить послед­ним: и дей­ст­ви­тель­но, моя речь сле­ду­ет за такой, кото­рая не про­шла мимо ваших ушей, но глу­бо­ко запа­ла всем в душу, так что вы, вспо­ми­ная ту речь, може­те полу­чить боль­шее наслаж­де­ние, чем мог­ли бы полу­чить не толь­ко от моей, а вооб­ще от речи любо­го чело­ве­ка. (II) Одна­ко я дол­жен пови­но­вать­ся жела­нию не толь­ко Кор­не­лия, отка­зать кото­ро­му в опас­ное для него вре­мя я никак не могу, но и Гнея Пом­пея, захо­тев­ше­го, чтобы я был про­сла­ви­те­лем и защит­ни­ком его поступ­ка, его реше­ния, его бла­го­де­я­ния, подоб­но тому как я недав­но был тако­вым перед вами, судьи, в дру­гом судеб­ном деле4.

(5) И вот что мне, по край­ней мере, кажет­ся достой­ным наше­го государ­ства, вот что — дол­гом исклю­чи­тель­ной сла­ве это­го выдаю­ще­го­ся мужа, вот что — пря­мой вашей обя­зан­но­стью, вот что доста­точ­ным для это­го судеб­но­го дела: все долж­ны согла­сить­ся с тем, что те дей­ст­вия, какие Гней Пом­пей, как извест­но, совер­шил, были ему доз­во­ле­ны. Ведь нет ниче­го более вер­но­го, чем ска­зан­ное вче­ра им самим: Луций Кор­не­лий бьет­ся, защи­щая все свое бла­го­по­лу­чие, а ни в каком пре­ступ­ле­нии не обви­ня­ет­ся. Ведь нет раз­го­во­ра ни о том, что он воров­ски при­сво­ил граж­дан­ские пра­ва, ни о том, что он солгал о сво­ем про­ис­хож­де­нии, ни о том, что он при­крыл­ся каким-то бес­со­вест­ным обма­ном, ни о том, что он про­крал­ся в цен­зор­ский спи­сок. Одним его попре­ка­ют — тем, что он родил­ся в Гаде­се. Это­го и не отри­ца­ет никто. Все осталь­ное обви­ни­тель при­зна­ет: что во вре­мя труд­ней­шей вой­ны в Испа­нии5 Луций Кор­не­лий был под нача­лом Квин­та Метел­ла, под нача­лом Гая Мем­мия — и во фло­те, и в вой­сках; что с того вре­ме­ни, как Пом­пей при­был в Испа­нию и назна­чил Гая Мем­мия сво­им кве­сто­ром, Луций Кор­не­лий нико­гда не покидал Гая Мем­мия; что он был оса­жден в Кар­фа­гене, участ­во­вал в жесто­чай­ших и вели­чай­ших сра­же­ни­ях — на Сукроне и на Турии6; что он был под нача­лом Пом­пея до само­го кон­ца вой­ны. (6) Вот что отно­сит­ся соб­ст­вен­но к Кор­не­лию: пре­дан­ность наше­му государ­ству, труды, посто­ян­ство, самоот­вер­жен­ность, доб­лесть, кото­рою он ока­зал­ся досто­ин вели­ко­го пол­ко­во­д­ца, надеж­да на награ­ды за пере­не­сен­ные опас­но­сти; само же награж­де­ние не при­над­ле­жит к поступ­кам того, кто удо­сто­ен награ­ды, но — толь­ко того, кто ее даро­вал.

(III) Тако­вы осно­ва­ния, в силу кото­рых Кор­не­лий полу­чил граж­дан­ские пра­ва от Гнея Пом­пея. Это­го обви­ни­тель не отри­ца­ет, но пори­ца­ет. При­том, при­ме­ни­тель­но к Кор­не­лию он осно­ва­ния одоб­ря­ет, но кары тре­бу­ет, при­ме­ни­тель­но же к Пом­пею осно­ва­ния поро­чит, но ни о каком нака­за­нии, кро­ме худой сла­вы, не гово­рит. Так хотят при­го­во­ром погу­бить бла­го­по­лу­чие неви­нов­ней­ше­го чело­ве­ка, осудить дея­ние заме­ча­тель­ней­ше­го пол­ко­во­д­ца. И вот под судом пра­ва Кор­не­лия и дея­ние Пом­пея. Ведь ты7 при­зна­ешь, что Кор­не­лий в том горо­де, откуда он родом, родил­ся в весь­ма почтен­ной семье и с ран­ней моло­до­сти, оста­вив все свои дела, участ­во­вал в наших вой­нах под нача­лом наших пол­ко­вод­цев; не было воен­ных трудов, не было оса­ды, не было сра­же­ния, в каких он бы не при­нял уча­стия. Все это весь­ма похваль­но, при­том отно­сит­ся к само­му Кор­не­лию и ника­ко­го осно­ва­ния для обви­не­ния здесь нет. (7) Где же оно? В том, что ему Пом­пей даро­вал пра­ва граж­дан­ства. Это обви­не­ние про­тив Кор­не­лия? Ничуть, если толь­ко почет не счи­тать позор­ным клей­мом. Так про­тив кого же? По прав­де — ни про­тив кого; по смыс­лу речи обви­ни­те­ля — толь­ко про­тив того, кто даро­вал пра­ва граж­дан­ства. Если бы он, дви­жи­мый чув­ст­вом рас­по­ло­же­ния, воз­на­гра­дил менее под­хо­дя­ще­го чело­ве­ка; если бы даже он воз­на­гра­дил мужа чест­но­го, но не столь заслу­жен­но­го; если бы, нако­нец, речь шла о каком-нибудь поступ­ке, про­ти­во­ре­ча­щем не доз­во­лен­но­му, а долж­но­му, то вам, судьи, все-таки сле­до­ва­ло бы отверг­нуть вся­кий такой упрек. (8) Но что гово­рит­ся теперь? Что гово­рит обви­ни­тель? Что Пом­пей совер­шил то, чего ему не было доз­во­ле­но совер­шить, а это более серь­ез­но, чем если бы он ска­зал, что Пом­пей сде­лал то, чего ему делать не сле­до­ва­ло. Ведь есть что-то, чего делать не сле­ду­ет, даже если это доз­во­ле­но. Ну а если что-нибудь не доз­во­ле­но, то это­го, уж конеч­но, делать не сле­ду­ет.

(IV) Коле­бать­ся ли мне теперь, [судьи, с утвер­жде­ни­ем, что выс­ший закон не поз­во­ля­ет сомне­вать­ся в том, что всем извест­ные дей­ст­вия Гнея Пом­пея ему не толь­ко были доз­во­ле­ны, но и подо­ба­ли?] (9) И дей­ст­ви­тель­но, каких он лишен качеств, нали­чие кото­рых заста­ви­ло бы нас при­знать, что эти пра­ва пре­до­став­ля­ют­ся ему закон­но? Опы­та ли? Но ведь окон­ча­ние его отро­че­ства ста­ло для него нача­лом вели­чай­ших войн и чрез­вы­чай­ных коман­до­ва­ний, и боль­шин­ство его сверст­ни­ков совер­ша­ло похо­ды реже, чем он справ­лял три­ум­фы, а три­ум­фов у него на сче­ту столь­ко, сколь­ко суще­ст­ву­ет кра­ев и стран8, столь­ко воен­ных побед, сколь­ко суще­ст­ву­ет родов войн. Или даро­ва­ния? Но ведь даже слу­чай и исход собы­тий были для него не вождя­ми, но спут­ни­ка­ми реше­ний, и в нем одном выс­шая удач­ли­вость состя­за­лась с выс­шей доб­ле­стью, так что общим суж­де­ни­ем чело­ве­ку возда­ва­лось боль­ше, чем богине9. Или совест­ли­во­сти, непод­куп­но­сти, бла­го­че­стия, тща­тель­но­сти иска­ли и не нахо­ди­ли у чело­ве­ка, чище, уме­рен­нее, бес­ко­рыст­нее кото­ро­го нико­гда, не гово­рю уж — не виде­ли, но даже в надеж­дах и чая­ни­ях сво­их не пред­став­ля­ли себе наши про­вин­ции, сво­бод­ные наро­ды, цари, самые дале­кие пле­ме­на? (10) Что ска­зать мне о его авто­ри­те­те? Кото­рый так велик, как дол­жен быть велик при его столь боль­ших доб­ле­стях и заслу­гах. О поступ­ке чело­ве­ка, кото­ро­му сенат и рим­ский народ пре­до­ста­ви­ли награ­ды в виде выс­ших поче­стей без его тре­бо­ва­ния, а чрез­вы­чай­ные пол­но­мо­чия — даже несмот­ря на его воз­ра­же­ния10, вот о чьем поступ­ке, судьи, ведет­ся такое рас­сле­до­ва­ние, что доис­ки­ва­ют­ся, было ли ему доз­во­ле­но совер­шить то, что он совер­шил, или же, не ска­жу «не было доз­во­ле­но», но — «не было ли это нару­ше­ни­ем боже­ско­го зако­на?» (ведь они гово­рят, что Пом­пей сво­им поступ­ком нару­шил союз­ный дого­вор, а зна­чит свя­щен­ное обя­за­тель­ство и чест­ное сло­во рим­ско­го наро­да), — не позор ли это для рим­ско­го наро­да, не позор ли это для вас?

(V, 11) Вот что маль­чи­ком слы­шал я от отца: когда Квинт Метелл, сын Луция11, обви­нен­ный в вымо­га­тель­стве, отве­чал перед судом, — зна­ме­ни­тый чело­век, для кото­ро­го бла­го оте­че­ства было доро­же воз­мож­но­сти его видеть, кото­рый пред­по­чел отка­зать­ся от пре­бы­ва­ния в государ­стве, толь­ко бы не отка­зы­вать­ся от сво­его мне­ния, — итак, когда он отве­чал перед судом и при­сут­ст­во­вав­шим пока­зы­ва­ли его запи­си, пре­до­став­ляя воз­мож­ность про­вер­ки, то сре­ди извест­ных рим­ских всад­ни­ков, достой­ней­ших мужей, не нашлось ни одно­го судьи, кото­рый не отвел бы глаз и не отвер­нул­ся бы, чтобы не пока­за­лось, буд­то он сомне­ва­ет­ся, прав­ди­во ли или лож­но вне­сен­ное Метел­лом в офи­ци­аль­ные запи­си. А мы? Ста­нем ли мы пере­смат­ри­вать указ Гнея Пом­пея, объ­яв­лен­ный на осно­ва­нии реше­ния его сове­та12, сопо­став­лять его с зако­на­ми, с дого­во­ра­ми, все взве­ши­вать с суро­вей­шей тща­тель­но­стью? (12) По пре­да­нию, одна­жды в Афи­нах, когда некий граж­да­нин без­упреч­но­го и стро­го­го обра­за жиз­ни все­на­род­но давал свиде­тель­ские пока­за­ния и, по обы­чаю гре­ков, напра­вил­ся к алта­рям с наме­ре­ни­ем про­из­не­сти клят­ву, то все судьи в один голос закри­ча­ли ему, чтобы он не клял­ся13. Гре­ки не хоте­ли, чтобы дове­рие ко все­ми ува­жае­мо­му чело­ве­ку пока­за­лось осно­ван­ным на рели­ги­оз­ном обряде, а не на его прав­ди­во­сти, а мы усо­мним­ся в пра­виль­но­сти дей­ст­вий Гнея Пом­пея, когда ему надо было сохра­нить саму свя­тость зако­нов и дого­во­ров? (13) Созна­тель­но ли или же по неведе­нию, по ваше­му мне­нию, нару­шил он союз­ные дого­во­ры? Если созна­тель­но, — о имя вашей дер­жа­вы, о вели­кое досто­ин­ство рим­ско­го наро­да, о заслу­ги Гнея Пом­пея, полу­чив­шие такую широ­кую и дале­кую извест­ность, что гра­ни­цы обла­стей, где он сла­вен, сов­па­да­ют с пре­де­ла­ми всей нашей дер­жа­вы; о пле­ме­на, горо­да, наро­ды, цари, тет­рар­хи14, тира­ны, свиде­те­ли не толь­ко доб­ле­сти Гнея Пом­пея во вре­ме­на вой­ны, но и его совест­ли­во­сти во вре­ме­на мира, вас, нако­нец, умо­ляю я, без­молв­ные края и зем­ли стран, лежа­щих на краю све­та, вас, моря, гава­ни, ост­ро­ва, побе­ре­жья! В какой стране, в каком селе­нии, в каком месте не оста­лось запе­чат­лен­ных сле­дов его храб­ро­сти, а осо­бен­но его чело­веч­но­сти, как его вели­ко­ду­шия, так и муд­ро­сти? Осме­лит­ся ли кто-нибудь ска­зать, что Гней Пом­пей, наде­лен­ный необы­чай­ны­ми и ранее невидан­ны­ми стро­го­стью взглядов, доб­ле­стью, стой­ко­стью, созна­тель­но пре­зрел, нару­шил, разо­рвал союз­ные дого­во­ры?

(VI, 14) Обви­ни­тель дви­же­ни­ем сво­им выра­жа­ет мне свое одоб­ре­ние; по неведе­нию-де сде­лал это Гней Пом­пей — дает он понять. Как буд­то дей­ст­ви­тель­но — для чело­ве­ка, заня­то­го таки­ми важ­ны­ми государ­ст­вен­ны­ми дела­ми и ответ­ст­вен­но­го за важ­ней­шие пору­че­ния, — менее недо­стой­но сде­лать что-либо заве­до­мо недоз­во­лен­ное, чем совсем не знать, что имен­но доз­во­ле­но. И впрямь, мог ли знать тот, кто завер­шил в Испа­нии жесто­чай­шую и вели­чай­шую вой­ну, како­вы пра­ва граж­дан­ской общи­ны гади­тан­цев, или же он, зная пра­ва гадес­ско­го наро­да, не руко­вод­ст­во­вал­ся смыс­лом союз­но­го дого­во­ра? Так осме­лит­ся ли кто-нибудь ска­зать, что Гней Пом­пей не знал того, с чем гото­вы объ­явить себя зна­ко­мы­ми обык­но­вен­ные люди, не обла­даю­щие ни опы­том, ни склон­но­стью к воен­но­му делу, и даже жал­кие пись­мо­во­ди­те­ли? (15) Я, со сво­ей сто­ро­ны, пола­гаю ина­че, судьи! В то вре­мя, как Гней Пом­пей пре­вос­хо­дит дру­гих людей во вся­че­ских и при­том раз­ных нау­ках и даже в таких, изу­чить кото­рые нелег­ко, не рас­по­ла­гая боль­шим досу­гом, его осо­бен­ной заслу­гой явля­ет­ся ред­кост­ная осве­дом­лен­ность в союз­ных дого­во­рах, согла­ше­ни­ях, усло­ви­ях согла­ше­ния для наро­дов, для царей, для чуже­зем­ных пле­мен, — сло­вом, во всем пра­ве вой­ны и мира. Или, быть может, тому, чему нас в тени и на досу­ге учат кни­ги, Гнея Пом­пея не смог­ли научить ни чте­ние, когда он отды­хал, ни сами стра­ны, когда он дей­ст­во­вал.

Итак, по мое­му мне­нию, судьи, дело рас­смот­ре­но. Теперь я буду гово­рить боль­ше о поро­ках наше­го вре­ме­ни, чем о суще­стве судеб­но­го дела. Ведь это какое-то пят­но и позор наше­го вре­ме­ни — зависть к доб­ле­сти, жела­ние над­ло­мить самый цвет досто­ин­ства. (16) И впрямь, если бы пять­сот лет назад жил Пом­пей, муж, кото­ро­го, когда он был еще совсем моло­дым чело­ве­ком и толь­ко рим­ским всад­ни­ком, сенат не раз про­сил помочь делу все­об­ще­го избав­ле­ния, муж, чьи дея­ния, сопро­вож­дав­ши­е­ся бле­стя­щей победой на суше и на море, охва­ти­ли все пле­ме­на и чьи три три­ум­фа свиде­тель­ст­ву­ют о том, что наша дер­жа­ва рас­про­стра­ня­ет­ся на весь мир, муж, кото­ро­го рим­ский народ облек невидан­ны­ми и исклю­чи­тель­ны­ми пол­но­мо­чи­я­ми, — то кто стал бы слу­шать, если бы теперь сре­ди нас кто-нибудь ска­зал, что он дей­ст­во­вал в нару­ше­ние союз­но­го дого­во­ра? Никто, конеч­но. Ведь после того как его смерть пога­си­ла бы нена­висть, дея­ния его забли­ста­ли бы сла­вой его бес­смерт­но­го име­ни. Так что ж, его доб­лесть, знай мы о ней с чужих слов, не оста­ви­ла бы места сомне­нию, а увиден­ная и изведан­ная, она будет оскорб­ля­е­ма голо­са­ми хули­те­лей?

(VII, 17) Итак, я не буду уже гово­рить о Пом­пее в остав­шей­ся части моей речи, но вы, судьи, дер­жи­те все в сво­ем серд­це и памя­ти. Что каса­ет­ся зако­на, союз­но­го дого­во­ра, при­ме­ров из про­шло­го, неиз­мен­ных обы­ча­ев наше­го государ­ства, то я повто­рю уже ска­зан­ное мною. Ведь ни Марк Красс15, тща­тель­но разъ­яс­нив­ший вам все дело в соот­вет­ст­вии со сво­и­ми спо­соб­но­стя­ми и доб­ро­со­вест­но­стью, ни Гней Пом­пей, чья речь изоби­ло­ва­ла вся­че­ски­ми кра­сота­ми, не оста­ви­ли мне ниче­го тако­го, что я смог бы выска­зать как нечто новое и не затро­ну­тое ими. Но, так как им обо­им, несмот­ря на мой отказ, было угод­но, чтобы некий послед­ний труд как бы по отдел­ке про­из­веде­ния был при­ло­жен имен­но мною, то про­шу вас счи­тать, что я взял­ся за него и за выпол­не­ние этой обя­зан­но­сти ско­рее из чув­ства дол­га, чем из склон­но­сти к крас­но­ре­чию. (18) И преж­де чем при­сту­пать к рас­смот­ре­нию пра­во­вой сто­ро­ны дела Кор­не­лия, я нахо­жу нуж­ным для пред­от­вра­ще­ния недоб­ро­же­ла­тель­но­сти корот­ко упо­мя­нуть об усло­ви­ях, общих для всех нас. Если бы каж­дый из нас, судьи, дол­жен был сохра­нить до самой ста­ро­сти то поло­же­ние в жиз­ни, в каком он родил­ся, или ту участь, какая была ему суж­де­на при его появ­ле­нии на свет, и если бы все те, кого либо воз­нес­ла судь­ба, либо про­сла­ви­ли их лич­ный труд и настой­чи­вость, долж­ны были поне­сти нака­за­ние, то для Луция Кор­не­лия, по-види­мо­му, не было бы ни более суро­во­го зако­на, ни более тяже­ло­го поло­же­ния, чем для мно­гих чест­ных и храб­рых людей. Но если доб­лесть, даро­ва­ние и чело­ве­че­ские каче­ства мно­гих людей само­го низ­ко­го про­ис­хож­де­ния и само­го мало­го досто­я­ния при­нес­ли им не толь­ко дру­же­ские свя­зи и огром­ное богат­ство, но и необы­чай­ную хва­лу, поче­сти, сла­ву, обще­ст­вен­ное поло­же­ние, то я не пони­маю, поче­му зависть долж­на пося­гать на доб­лесть Луция Кор­не­лия, а не ваша, судьи, спра­вед­ли­вость — прий­ти на помощь его чест­но­сти. (19) Поэто­му того, о чем сле­ду­ет про­сить боль­ше все­го, я от вас, судьи, не про­шу затем, чтобы не пока­за­лось, буд­то я сомне­ва­юсь в вашей муд­ро­сти и чело­веч­но­сти. Но я дол­жен про­сить вас не отно­сить­ся с нена­ви­стью к даро­ва­нию, не быть недру­га­ми настой­чи­во­сти, не счи­тать нуж­ным нане­сти удар чело­веч­но­сти и пока­рать за доб­лесть. Про­шу об одном: если вы увиди­те, что дело Луция Кор­не­лия само по себе обос­но­ван­но и вер­но, то пред­по­чти­те, чтобы его лич­ные досто­ин­ства помо­га­ли ему, а не были поме­хой.

(VIII) Дело Кор­не­лия, судьи, свя­за­но с зако­ном, кото­рый на осно­ва­нии реше­ния сена­та был про­веден кон­су­ла­ми Луци­ем Гел­ли­ем и Гне­ем Кор­не­ли­ем. Зако­ном этим, как мы видим, уста­нов­ле­но, что те, кому Пом­пей, на осно­ва­нии реше­ния сво­его сове­та, каж­до­му в отдель­но­сти даро­вал граж­дан­ские пра­ва, — рим­ские граж­дане. Что пра­ва эти были даро­ва­ны Луцию Кор­не­лию, гово­рит при­сут­ст­ву­ю­щий здесь Пом­пей, пока­зы­ва­ют офи­ци­аль­ные запи­си, обви­ни­тель при­зна­ет, но утвер­жда­ет, что никто из наро­да, свя­зан­но­го с нами союз­ным дого­во­ром, не может сде­лать­ся рим­ским граж­да­ни­ном, если этот народ не даст сво­его согла­сия16. (20) О пре­крас­ный истол­ко­ва­тель пра­ва, зна­ток древ­но­сти, мастер исправ­лять и пре­об­ра­зо­вы­вать ваше государ­ст­вен­ное устрой­ство! Ведь он допол­ня­ет союз­ные дого­во­ры ста­тьей о каре, кото­рая долж­на все наши награ­ды и мило­сти сде­лать недо­ступ­ны­ми для союз­ных наро­дов! Да что же мог­ло быть неве­же­ст­вен­нее утвер­жде­ния, буд­то наро­ды, свя­зан­ные с нами союз­ным дого­во­ром, долж­ны [в таких слу­ча­ях] «давать согла­сие»? Ведь это не в боль­шей мере каса­ет­ся наро­дов, свя­зан­ных дого­во­ром, чем всех сво­бод­ных наро­дов. А вооб­ще то, о чем здесь идет речь, все­гда пол­но­стью было осно­ва­но на сле­дую­щем пра­ви­ле и замыс­ле: после того как рим­ский народ при­мет какое-либо поста­нов­ле­ние, если его одоб­рят союз­ные наро­ды и лати­няне, и если тот же самый закон, каким поль­зу­ем­ся мы, утвер­дит­ся, как бы уко­ре­нив­шись, у како­го-либо наро­да, то в таком слу­чае этот народ дол­жен под­па­дать под дей­ст­вие это­го же зако­на — не с тем, чтобы сколь­ко-нибудь огра­ни­чить наше пра­во, но с тем, чтобы эти наро­ды поль­зо­ва­лись либо пра­вом, уста­нов­лен­ным нами, либо какой-нибудь дру­гой выго­дой или мило­стью. (21) В ста­ри­ну Гай Фурий про­вел закон о заве­ща­ни­ях17, Квинт Воко­ний про­вел закон о наслед­ствах, остав­ля­е­мых жен­щи­нам18; было изда­но мно­же­ство дру­гих зако­нов, отно­сив­ших­ся к граж­дан­ско­му пра­ву. Лати­няне заим­ст­во­ва­ли из них какие хоте­ли. Нако­нец, соглас­но само­му Юли­е­ву зако­ну, даро­вав­ше­му граж­дан­ские пра­ва союз­ни­кам и лати­ня­нам, наро­ды, кото­рые не ста­ли «дав­ши­ми согла­сие», не долж­ны обла­дать граж­дан­ски­ми пра­ва­ми. При этом воз­ник силь­ный спор сре­ди жите­лей Герак­леи и Неа­по­ля, посколь­ку в этих горо­дах мно­гие пред­по­чи­та­ли рим­ско­му граж­дан­ству сво­бо­ду, пре­до­став­лен­ную им преж­ни­ми дого­во­ра­ми19. Нако­нец, сила соот­вет­ст­ву­ю­ще­го пра­ва и соот­вет­ст­ву­ю­ще­го выра­же­ния — в том, что наро­ды ста­но­вят­ся «дав­ши­ми согла­сие» в силу нашей мило­сти, а не соб­ст­вен­но­го их пра­ва. (22) Когда рим­ский народ при­мет какое-нибудь поста­нов­ле­ние и оно будет тако­во, что пока­жет­ся нуж­ным поз­во­лить тем или иным наро­дам, либо свя­зан­ным с нами дого­во­ра­ми, либо же сво­бод­ным, чтобы они по пово­ду не наших, а их соб­ст­вен­ных дел реши­ли, каким пра­вом они хотят поль­зо­вать­ся, тогда-то, оче­вид­но, и сле­ду­ет спра­ши­вать, ста­ли ли они «дав­ши­ми согла­сие». Но чтобы наро­ды ста­но­ви­лись «дав­ши­ми согла­сие» по пово­ду наших государ­ст­вен­ных дел, нашей дер­жа­вы, наших войн, нашей победы, наше­го бла­го­по­лу­чия, — это­го пред­ки наши отнюдь не хоте­ли.

(IX) Конеч­но, если нашим пол­ко­во­д­цам, сена­ту и рим­ско­му наро­ду не будет доз­во­ле­но при­вле­кать к себе храб­рей­ших и чест­ней­ших людей из граж­дан­ских общин союз­ни­ков и дру­зей, пред­ла­гая им награ­ды, — с тем, чтобы они ради наше­го бла­го­по­лу­чия согла­ша­лись под­вер­гать­ся опас­но­стям, то мы будем лише­ны вели­чай­ших выгод, а часто и вели­чай­шей под­держ­ки в опас­ные и труд­ные вре­ме­на. (23) Но — во имя бес­смерт­ных богов! — что это за союз­ные отно­ше­ния, что это за друж­ба, что это за союз­ный дого­вор, при кото­рых наше государ­ство, нахо­дясь в опас­ном поло­же­нии, лиша­ет­ся защит­ни­ков в лице мас­си­лий­цев, гади­тан­цев, сагун­тин­цев20, и ни один чело­век из этих наро­дов, если он, с опас­но­стью для себя, помог нашим пол­ко­во­д­цам сво­им трудом, снаб­же­ни­ем, не раз сра­жал­ся с наши­ми вра­га­ми в руко­паш­ном бою, часто гру­дью встре­чал копья вра­гов, бил­ся с ними не на жизнь, а на смерть, под­вер­гал­ся смер­тель­ной опас­но­сти, — ни при каких усло­ви­ях не может быть награж­ден даро­ва­ни­ем ему прав наше­го граж­дан­ства? (24) Ведь дей­ст­ви­тель­но, рим­ско­му наро­ду тяже­ло не иметь воз­мож­но­сти рас­по­ла­гать союз­ни­ка­ми выдаю­щей­ся доб­ле­сти, кото­рые согла­си­лись бы разде­лять с нами опас­но­сти, угро­жаю­щие нам и им самим; что же каса­ет­ся самих союз­ни­ков и тех, о ком идет речь, — наро­дов, свя­зан­ных с нами дого­во­ром, то неспра­вед­ли­во и оскор­би­тель­но, чтобы пре­дан­ней­шие и тес­ней­ше свя­зан­ные с нами союз­ни­ки были лише­ны воз­мож­но­сти полу­чать награ­ды и поче­сти, доступ­ные дан­ни­кам, доступ­ные вра­гам, доступ­ные часто даже рабам. Ведь пра­ва граж­дан­ства, как мы видим, даро­ва­ны мно­гим дан­ни­кам из Афри­ки, Сици­лии, Сар­ди­нии, из дру­гих про­вин­ций; даро­ва­ны, как мы зна­ем, вра­гам, кото­рые пере­бе­жа­ли к нашим пол­ко­во­д­цам и при­нес­ли боль­шую поль­зу наше­му государ­ству; нако­нец, мы видим, что рабам, чьи пра­ва, участь и поло­же­ние самые низ­кие, если у них име­ют­ся суще­ст­вен­ные заслу­ги перед государ­ст­вом, очень часто дару­ют сво­бо­ду, то есть граж­дан­ские пра­ва.

(X, 25) Итак, ты21, защит­ник союз­ных дого­во­ров и наро­дов, кото­рые свя­за­ны с нами дого­во­ра­ми, уста­нав­ли­ва­ешь для сво­их сограж­дан гади­тан­цев такое поло­же­ние, чтобы то, что воз­мож­но для тех, кого мы, полу­чив боль­шую помощь от тво­их пред­ков, поко­ри­ли ору­жи­ем и под­чи­ни­ли сво­е­му гос­под­ству, — даро­ва­ние им граж­дан­ских прав с доз­во­ле­ния рим­ско­го наро­да сена­том при посред­стве наших пол­ко­вод­цев, — не было воз­мож­но для самих гади­тан­цев? Если бы они, поста­нов­ле­ни­я­ми или зако­на­ми сво­и­ми, уста­но­ви­ли, чтобы ни один из их сограж­дан не вхо­дил в лагерь пол­ко­во­д­ца рим­ско­го наро­да, чтобы ни один не под­вер­гал­ся опас­но­сти и не рис­ко­вал жиз­нью ради нашей дер­жа­вы, если бы они уста­но­ви­ли, чтобы нам, когда мы это­го захо­тим, не доз­во­ля­лось поль­зо­вать­ся вспо­мо­га­тель­ны­ми вой­ска­ми гади­тан­цев и чтобы ни один чест­ный чело­век, отли­чаю­щий­ся осо­бен­ным при­сут­ст­ви­ем духа и доб­ле­стью, не сра­жал­ся за нашу дер­жа­ву, — то мы по спра­вед­ли­во­сти были бы удру­че­ны тем, что умень­ша­ет­ся чис­лен­ность вспо­мо­га­тель­ных войск рим­ско­го наро­да, что сла­бе­ет дух храб­рей­ших мужей и что мы лиша­ем­ся пре­дан­но­сти ино­пле­мен­ни­ков и доб­ле­сти чуже­зем­цев. (26) И нету раз­ни­цы, судьи, поста­но­вят ли наро­ды, свя­зан­ные с нами дого­во­ром, чтобы нико­му из их горо­дов не доз­во­ля­лось разде­лять с нами опас­но­сти наших войн, или поте­ря­ют закон­ную силу награ­ды, какие мы жалу­ем их граж­да­нам за доб­лесть. Ведь с отме­ной наград за доб­лесть мы смо­жем поль­зо­вать­ся их помо­щью ничуть не боль­ше, чем если бы им вооб­ще не доз­во­ля­лось участ­во­вать в наших вой­нах. И дей­ст­ви­тель­но, коль ско­ро с неза­па­мят­ных вре­мен нахо­ди­лись лишь немно­гие, кото­рые ради соб­ст­вен­но­го оте­че­ства, не рас­счи­ты­вая ни на какие награ­ды, гру­дью встре­ча­ли копья вра­гов, то кто, по ваше­му мне­нию, станет под­вер­гать­ся опас­но­сти ради чужо­го государ­ства, когда воз­на­граж­де­ние не толь­ко не обе­ща­но, но даже запре­ще­но?

(XI, 27) Но крайне неве­же­ст­вен­но не толь­ко то, что ска­за­но обви­ни­те­лем о наро­дах, «дав­ших согла­сие», и что отно­сит­ся так­же к сво­бод­ным наро­дам, а не толь­ко к наро­дам, свя­зан­ным с нами союз­ным дого­во­ром, откуда неми­ну­е­мо сле­ду­ет, либо что из чис­ла союз­ни­ков никто не может сде­лать­ся рим­ским граж­да­ни­ном, либо что им может сде­лать­ся даже чело­век из наро­да, свя­зан­но­го с нами дого­во­ром; нет, этот наш настав­ник по части пере­ме­ны граж­дан­ства поис­ти­не незна­ком со всем нашим пра­вом, осно­ван­ным не толь­ко на зако­нах государ­ства, судьи, но так­же и на воле част­ных людей. Ведь по нашим зако­нам никто не может пере­ме­нить граж­дан­ство про­тив сво­ей воли, но, если захо­чет, может его пере­ме­нить толь­ко, если он будет при­нят тем государ­ст­вом, граж­да­ни­ном кото­ро­го хочет быть. Так, если гади­тан­цы поста­но­вят о каком-нибудь рим­ском граж­да­нине, назвав его по име­ни, чтобы он был граж­да­ни­ном Гаде­са, то у наше­го граж­да­ни­на будет пол­ная воз­мож­ность пере­ме­нить граж­дан­ство, а союз­ный дого­вор не будет пре­пят­ст­во­вать рим­ско­му граж­да­ни­ну сде­лать­ся гади­тан­ским. (28) Быть граж­да­ни­ном двух общин наш граж­да­нин, по наше­му граж­дан­ско­му пра­ву, не может. Не может быть нашим граж­да­ни­ном тот, кто сде­ла­ет­ся граж­да­ни­ном дру­го­го государ­ства. Пере­ме­на граж­дан­ства воз­мож­на не толь­ко в резуль­та­те прось­бы о пред­став­ле­нии пра­ва граж­дан­ства, — что, как мы виде­ли, слу­чи­лось с ока­зав­ши­ми­ся в бед­ст­вен­ном поло­же­нии про­слав­лен­ны­ми мужа­ми Квин­том Мак­си­мом, Гаем Лена­том, Квин­том Филип­пом в Нуце­рии22, Гаем Като­ном в Тарра­коне23, Квин­том Цепи­о­ном24, Пуб­ли­ем Рути­ли­ем в Смирне25 (они ста­ли граж­да­на­ми этих общин, хотя не мог­ли утра­тить пра­ва наше­го граж­дан­ства, преж­де чем ушли в изгна­ние), — но так­же и по пра­ву воз­вра­ще­ния на роди­ну26. Ведь не без при­чи­ны о воль­ноот­пу­щен­ни­ке Гнее Пуб­ли­ции Менан­дре, кото­рый неко­гда по жела­нию наших послов, отпра­вив­ших­ся в Гре­цию, был при них пере­вод­чи­ком, наро­ду было пред­ло­же­но при­нять поста­нов­ле­ние, гла­сив­шее, что этот Пуб­ли­ций не утра­тит сво­их граж­дан­ских прав, если воз­вра­тит­ся на роди­ну, а оттуда вер­нет­ся в Рим. Так­же и в более отда­лен­ные вре­ме­на мно­гие рим­ские граж­дане доб­ро­воль­но, не будучи ни осуж­де­ны, ни огра­ни­че­ны в пра­вах, отка­зав­шись от наше­го граж­дан­ства, пере­се­ля­лись в дру­гие государ­ства.

(XII, 29) Но если рим­ско­му граж­да­ни­ну доз­во­ля­ет­ся стать гади­тан­цем либо ввиду изгна­ния, либо по пра­ву воз­вра­ще­ния на роди­ну, либо ввиду его отка­за от наше­го граж­дан­ства (обра­тим­ся к вопро­су о союз­ном дого­во­ре, что не име­ет отно­ше­ния к рас­смат­ри­вае­мо­му делу, ведь мы рас­суж­да­ем о пра­ве граж­дан­ства, а не о союз­ных дого­во­рах), то поче­му граж­да­ни­ну Гаде­са не доз­во­ле­но полу­че­ние прав наше­го граж­дан­ства? Я-то, конеч­но, дер­жусь совер­шен­но про­ти­во­по­лож­но­го мне­ния. Ведь коль ско­ро в наше государ­ство путь ведет из всех граж­дан­ских общин, а нашим граж­да­нам открыт путь в дру­гие граж­дан­ские общи­ны, то, разу­ме­ет­ся, чем тес­нее каж­дая из них свя­за­на с нами сою­зом, друж­бой, тор­же­ст­вен­ным обя­за­тель­ст­вом, согла­ше­ни­ем, союз­ным дого­во­ром, тем силь­нее, мне кажет­ся, она при­вя­зы­ва­ет­ся к нам общ­но­стью выгод, наград, граж­дан­ских прав. Дру­гие граж­дан­ские общи­ны, конеч­но, без коле­ба­ний пре­до­ста­ви­ли бы граж­дан­ские пра­ва нашим сооте­че­ст­вен­ни­кам, будь у нас те же зако­ны, что и у дру­гих. Но мы не можем быть граж­да­на­ми наше­го государ­ства и, сверх того, еще како­го-нибудь; дру­гим это не запре­ще­но. (30) Поэто­му в гре­че­ских горо­дах, напри­мер в Афи­нах, как мы видим, к граж­дан­ским общи­нам при­пи­сы­ва­ют­ся родо­с­цы, лакеде­мо­няне и про­чие, при­быв­шие ото­всюду, и одни и те же люди при­над­ле­жат мно­гим граж­дан­ским общи­нам. Я сам видел, как неко­то­рые неис­ку­шен­ные люди, наши сограж­дане, пре­бы­вая из-за это­го в заблуж­де­нии, испол­ня­ли в Афи­нах офи­ци­аль­ные долж­но­сти судей и аре­о­па­ги­тов в опре­де­лен­ной три­бе и в опре­де­лен­ном раз­ряде, не зная, что они, полу­чив пра­ва тамош­не­го граж­дан­ства, утра­ти­ли пра­ва наше­го, — если толь­ко не вер­нут себе их по пра­ву воз­вра­ще­ния на роди­ну; но ни один чело­век, све­ду­щий в наших обы­ча­ях и зако­нах, кото­рый хотел сохра­нить за собой пра­ва наше­го граж­дан­ства, нико­гда не объ­яв­лял себя граж­да­ни­ном дру­гой общи­ны.

(XIII) Вся эта часть мое­го рас­суж­де­ния и моей речи, судьи, отно­сит­ся к все­об­ще­му пра­ву пере­ме­ны граж­дан­ства; в ней нет ниче­го тако­го, что каса­лось бы имен­но свя­то­сти союз­ных дого­во­ров. Ведь я отста­и­ваю общее поло­же­ние: на всей зем­ле нет ни одно­го пле­ме­ни, ни чуж­до­го рим­ско­му наро­ду из-за нена­ви­сти и раздо­ров, ни свя­зан­но­го с ним вер­но­стью и вза­им­ным рас­по­ло­же­ни­ем, чело­ве­ка из кото­ро­го нам было бы запре­ще­но при­знать сво­им граж­да­ни­ном или даро­вать ему пра­ва граж­дан­ства. (31) О пре­вос­ход­ные зако­ны, по вну­ше­нию богов уста­нов­лен­ные наши­ми пред­ка­ми уже при появ­ле­нии име­ни рим­лян и гла­ся­щие, что ни один из нас не может при­над­ле­жать более чем к одной граж­дан­ской общине (ведь несход­ство меж­ду граж­дан­ски­ми общи­на­ми непре­мен­но долж­но сопро­вож­дать­ся раз­ли­чи­я­ми в пра­ве), что никто не дол­жен про­тив сво­ей воли менять граж­дан­ство и не дол­жен оста­вать­ся граж­да­ни­ном про­тив сво­ей воли! Вот како­вы проч­ней­шие осно­вы нашей сво­бо­ды: каж­дый волен и сохра­нять свое пра­во, и отка­зать­ся от него. Уже одно, вне вся­ких сомне­ний, укре­пи­ло нашу дер­жа­ву и воз­ве­ли­чи­ло имя рим­ско­го наро­да: пер­вый созда­тель это­го горо­да, Ромул, дока­зал сво­им дого­во­ром с саби­ня­на­ми27, что наше государ­ство надо уве­ли­чи­вать, при­ни­мая в него даже вра­гов. На осно­ва­нии его убеди­тель­но­го при­ме­ра пред­ки наши нико­гда не упус­ка­ли слу­чая даро­вать и рас­про­стра­нить пра­ва граж­дан­ства28. Поэто­му мно­гие жите­ли Лация, как туску­лан­цы, как лану­вий­цы, а так­же целые пле­ме­на из дру­гих обла­стей, как пле­ме­на саби­нян, воль­сков, гер­ни­ков, были при­ня­ты в чис­ло наших граж­дан; ника­ких людей из этих граж­дан­ских общин не заста­ви­ли бы пере­ме­нить граж­дан­ство, если бы они того не жела­ли, а если бы кто-нибудь и полу­чил пра­ва наше­го граж­дан­ства по мило­сти наше­го наро­да, то ника­кой союз­ный дого­вор не казал­ся бы нару­шен­ным.

(XIV, 32) Но ведь суще­ст­ву­ют дого­во­ры, такие, как дого­вор с цено­ма­на­ми, с инсуб­ра­ми, с гель­ве­та­ми, с япида­ми и с неко­то­ры­ми вар­ва­ра­ми опять-таки из Гал­лии29; в этих дого­во­рах при­ем лиц из этих наро­дов в чис­ло наших граж­дан исклю­чен. Но если ого­вор­ка это запре­ща­ет, то в слу­ча­ях, когда ого­вор­ки нет, это без­услов­но доз­во­ля­ет­ся. Где же в союз­ном дого­во­ре с гади­тан­ца­ми гово­рит­ся, что рим­ский народ не дол­жен даро­вать пра­ва рим­ско­го граж­дан­ства ни одно­му гади­тан­цу? Нигде. А если бы это где-нибудь и гово­ри­лось, то это было бы отме­не­но Гел­ли­е­вым и Кор­не­ли­е­вым зако­ном, кото­рый с опре­де­лен­но­стью пре­до­ста­вил Пом­пею власть даро­вать пра­ва граж­дан­ства. «Это исклю­че­но, — утвер­жда­ет обви­ни­тель, — так как дого­вор — неру­ши­мый». Изви­няю тебя, если ты не иску­шен в зако­нах пуний­цев30 (ведь ты поки­нул свою граж­дан­скую общи­ну) и не смог разо­брать­ся в наших зако­нах, кото­рые осуж­де­ни­ем по уго­лов­но­му делу31 сами отстра­ни­ли тебя от даль­ней­ше­го зна­ком­ства с ними. (33) Какая ого­вор­ка, в кото­рой мож­но было бы усмот­реть исклю­че­ние для чего-то неру­ши­мо­го, содер­жит­ся в запро­се, подан­ном кон­су­ла­ми Гел­ли­ем и Кор­не­ли­ем насчет Пом­пея? Во-пер­вых, неру­ши­мым может быть толь­ко то, что рим­ский народ или плебс32 объ­явит свя­щен­ным; во-вто­рых, поста­нов­ле­ния долж­ны объ­яв­лять­ся неру­ши­мы­ми или в свя­зи с самим родом зако­на или же путем при­зы­ва­ния богов и кон­сек­ра­ции зако­на, когда граж­дан­ские пра­ва нару­ши­те­ля обре­ка­ют­ся богам. Итак, что смо­жешь ты, в свя­зи с этим, ска­зать о дого­во­ре с гади­тан­ца­ми? Кон­сек­ра­ци­ей ли граж­дан­ских прав объ­яв­ле­но это неру­ши­мым или же при­зы­ва­ни­ем богов в тек­сте зако­на? Это ты утвер­жда­ешь? Я заяв­ляю, что насчет это­го дого­во­ра вооб­ще нико­гда не вно­си­ли пред­ло­же­ния ни на рас­смот­ре­ние наро­да, ни на рас­смот­ре­ние плеб­са, и что ни закон, ни кара не были при­зна­ны свя­щен­ны­ми. И вот, так как рим­ский народ нико­гда и ниче­го не поста­нов­лял о гади­тан­цах, насчет кото­рых (даже если бы был издан закон, запре­щаю­щий пре­до­став­лять пра­ва граж­дан­ства кому бы то ни было) все же оста­ва­лось бы в силе то, что поста­но­вил народ, и так как, по-види­мо­му, не было сде­ла­но ого­вор­ки в извест­ных выра­же­ни­ях: «Если что-нибудь при­зна­но неру­ши­мым», — то осме­лишь­ся ли ты о чем-то утвер­ждать, что это было при­зна­но неру­ши­мым?

(XV, 34) Моя речь, уве­ряю вас, судьи, направ­ле­на не на то, чтобы объ­явить недей­ст­ви­тель­ным союз­ный дого­вор с гади­тан­ца­ми, да я и не хочу выска­зы­вать­ся про­тив прав столь заслу­жен­ной граж­дан­ской общи­ны, про­тив мне­ния, осно­ван­но­го на дав­но­сти, про­тив авто­ри­те­та сена­та. Неко­гда, в тяже­лые вре­ме­на для наше­го государ­ства, когда гос­под­ст­во­вав­ший на суше и на море Кар­фа­ген, под­дер­жи­вае­мый обе­и­ми Испа­ни­я­ми, угро­жал нашей дер­жа­ве, и когда Гней и Пуб­лий Сци­пи­о­ны, две мол­нии нашей дер­жа­вы, погас­нув, вдруг пали в Испа­нии33, цен­ту­ри­он-при­ми­пил Луций Мар­ций, как гово­рят, заклю­чил дого­вор с гади­тан­ца­ми. Так как этот дого­вор опи­рал­ся на чест­ность это­го наро­да, на нашу вер­ность сло­ву, нако­нец, на дав­ность в боль­шей сте­пе­ни, чем на какое-то офи­ци­аль­ное обя­за­тель­ство, то гади­тан­цы, люди разум­ные и иску­шен­ные в государ­ст­вен­ном пра­ве, в кон­су­лат Мар­ка Лепида и Квин­та Кату­ла обра­ти­лись к сена­ту с запро­сом о дого­во­ре. Вот тогда-то и был воз­об­нов­лен или заклю­чен дого­вор с гади­тан­ца­ми; насчет это­го дого­во­ра рим­ский народ поста­нов­ле­ния не выно­сил, а без это­го он никак не мог взять на себя свя­щен­ное обя­за­тель­ство.

(35) Таким обра­зом гади­тан­ская граж­дан­ская общи­на достиг­ла того, чего она