Марк Туллий Цицерон

Философские трактаты

О государстве

Второй день
Книга III

<<<
>>>
Текст приводится по изданию:
Марк Туллий Цицерон. Диалоги. М., Научно-издательский центр «Ладомир» — «Наука», 1994.
Перевод с латинского и комментарии В. О. Горенштейна.
Издание подготовили И. Н. Веселовский, В. О. Горенштейн и С. Л. Утченко.
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI XVII XVIII XIX XX XXI XXII XXIII XXIV XXV XXVI XXVII XXVIII XXIX XXX XXXI XXXII XXXIII XXXIV XXXV

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Фрагменты из третьей книги 1 2 3 4 5

Пере­вод с латин­ско­го сде­лан по изда­ни­ям: диа­лог «О государ­стве»: M. Tul­lius Ci­ce­ro. De re pub­li­ca. Bib­lio­the­ca Teub­ne­ria­na (K. Zieg­ler). Lip­siae, 1958; M. Tul­lius Ci­ce­ro. Vom Ge­meinwe­sen. La­tei­ni­sch und deutsch (K. Büch­ner). Zü­rich, 1960; диа­лог «О зако­нах»: Ci­cé­ron. Trai­té des lois. Tex­te étab­li et tra­duit par G. de Plin­val. Col­lec­tion Bu­dé. Pa­ris, 1958. В при­ме­ча­ни­ях ссыл­ки на антич­ную лите­ра­ту­ру дают­ся по пара­гра­фам; хро­но­ло­ги­че­ские даты — до нашей эры. Сти­хи пере­веде­ны В. О. Горен­штей­ном, кро­ме слу­ча­ев, ого­во­рен­ных осо­бо. При ссыл­ках на пись­ма Цице­ро­на ука­зы­ва­ет­ся, поми­мо обще­при­ня­тых дан­ных, номер пись­ма по изда­нию: М. Тул­лий Цице­рон. Пись­ма к Атти­ку, близ­ким, бра­ту Квин­ту, М. Бру­ту. Пере­вод и ком­мен­та­рии В. О. Горен­штей­на, т. I—III, М.—Л., Изд. АН СССР, 1949—1951.

При­ме­ча­ния И. Н. Весе­лов­ско­го обо­зна­че­ны его ини­ци­а­ла­ми (И. В.).

Диа­лог «О государ­стве» был издан в пере­во­де и с при­ме­ча­ни­я­ми Б. П. Яблон­ко. (Баку, 1928), «Сно­виде­ние Сци­пи­о­на» («О государ­стве», VI, 9—29) — в пере­во­де А. Шар­бе (Казань, 1853) и в пере­во­де Ф. А. Пет­ров­ско­го (Москва, 1917). Диа­лог «О зако­нах» выхо­дит в пере­во­де на рус­ский язык впер­вые.

Так как обсуж­де­ние это­го вопро­са было отло­же­но на сле­дую­щий день, то рас­смот­ре­ние его в третьей кни­ге вызва­ло ожив­лен­ные спо­ры. Сам Фил, пред­у­предив с само­го нача­ла, что это мне­ние не сле­ду­ет при­пи­сы­вать имен­но ему, изло­жил взгляды тех, кто счи­та­ет, что пра­вить государ­ст­вом, не совер­шая неспра­вед­ли­во­сти, не воз­мож­но, и кто настой­чи­во выска­зы­вал­ся в защи­ту неспра­вед­ли­во­сти и про­тив спра­вед­ли­во­сти, на осно­ва­нии сооб­ра­же­ний, похо­жих на исти­ну, и при­ме­ров пыта­ясь дока­зать, что пер­вая государ­ству полез­на, а вто­рая не полез­на. Затем, по прось­бе всех при­сут­ст­во­вав­ших, Лелий стал защи­щать спра­вед­ли­вость и вся­че­ски дока­зы­вать, что нет ниче­го столь враж­деб­но­го государ­ству, как неспра­вед­ли­вость, и что вооб­ще государ­ство может управ­лять­ся, вер­нее, сохра­нять­ся, толь­ко бла­го­да­ря вели­кой спра­вед­ли­во­сти1. После того, как вопрос этот был рас­смот­рен, по обще­му при­зна­нию, доста­точ­но, Сци­пи­он воз­вра­тил­ся к тому, на чем он оста­но­вил­ся, и повто­рил и пред­ло­жил свое крат­кое опре­де­ле­ние государ­ства, кото­рое он назвал «досто­я­ни­ем наро­да»; но народ, по его мне­нию, не любое мно­же­ство людей, а мно­же­ство людей, объ­еди­нен­ных согла­си­ем отно­си­тель­но пра­ва и общ­но­стью инте­ре­сов. Затем он пока­зал, как вели­ка при обсуж­де­нии вопро­са поль­за «опре­де­ле­ния», и на осно­ва­нии этих сво­их опре­де­ле­ний сде­лал вывод, что государ­ство, то есть «досто­я­ние наро­да», суще­ст­ву­ет тогда, когда им хоро­шо и спра­вед­ли­во пра­вит либо один царь, либо немно­го­чис­лен­ные опти­ма­ты, либо весь народ. Но когда неспра­вед­лив царь, кото­ро­го Сци­пи­он, по гре­че­ско­му обы­чаю, назвал тиран­ном, или неспра­вед­ли­вы опти­ма­ты, сго­вор кото­рых он назвал кли­кой, или же неспра­вед­лив сам народ, кото­рый он, не най­дя для него под­хо­дя­ще­го наиме­но­ва­ния, так­же назвал тиран­ном, то государ­ство уже не толь­ко пороч­но, о чем гово­ри­лось нака­нуне, но — как пока­зы­ва­ет вывод из при­веден­ных опре­де­ле­ний — его вооб­ще не суще­ст­ву­ет, так как оно уже не досто­я­ние наро­да, раз его захва­тил тиранн или кли­ка, да и сам народ в этом слу­чае уже не народ, раз он не спра­вед­лив, так как это не мно­же­ство людей, объ­еди­нен­ных согла­си­ем отно­си­тель­но пра­ва и общ­но­стью инте­ре­сов, како­вое опре­де­ле­ние было дано наро­ду (Авгу­стин, «О государ­стве божьем», II, 21).

(I, 1) В сво­ей третьей кни­ге о государ­стве этот же Тул­лий гово­рит, что чело­век рож­ден при­ро­дой для жиз­ни — слов­но она ему не мать, а маче­ха — с телом нагим, хилым и сла­бым, с душой, роб­кой при труд­но­стях, под­даю­щей­ся стра­хам, нестой­кой при лише­ни­ях и склон­ной к чув­ст­ви­тель­но­сти, с душой, кото­рой, одна­ко, при­сущ как бы вне­сен­ный в нее боже­ст­вен­ный огонь даро­ва­ний и ума (Авгу­стин, «Про­тив Юли­а­на Пелаг.», IV, 12, 60).

И в самом деле, какое суще­ство нахо­дит­ся в более жал­ком поло­же­нии, чем мы, ввер­гае­мые в эту жизнь как бы нищи­ми и наги­ми, с тще­душ­ным телом, с роб­ким серд­цем, со сла­бым духом, пуг­ли­вы­ми при тре­во­гах, лени­вы­ми в трудах, склон­ны­ми к наслаж­де­ни­ям? (Амвро­сий, «О кон­чине Сати­ра», 2, 27).

(2) Хотя чело­век рож­да­ет­ся хилым и сла­бым, ему все же не опас­но ни одно бес­сло­вес­ное суще­ство, а всем им, рож­даю­щим­ся силь­ны­ми, все же, хотя они стой­ко пере­но­сят непо­го­ду, опа­сен чело­век. Таким обра­зом, разум при­но­сит чело­ве­ку поль­зу бо́льшую, чем та, какую бес­сло­вес­ным суще­ствам при­но­сит при­ро­да, так как послед­них ни зна­чи­тель­ность их сил, ни стой­кость их тела не могут изба­вить от истреб­ле­ния нами и под­власт­но­сти нам. (19) Пла­тон, мне дума­ет­ся, желая опро­верг­нуть этих небла­го­дар­ных, выска­зал при­ро­де бла­го­дар­ность за то, что родил­ся чело­ве­ком (Лак­тан­ций, «De opi­fi­cio Dei», III, 16, 17, 19).


(II, 3) [Лаку­на] [Разум пре­до­ста­вил в рас­по­ря­же­ние чело­ве­ка,] ввиду мед­лен­но­сти его пере­дви­же­ния, повоз­ки, а когда разум этот обна­ру­жил, что люди бес­по­рядоч­но изда­ют нечле­но­раздель­ные и невнят­ные зву­ки2, то он разде­лил эти зву­ки, раз­бил их на части и, так ска­зать, как зна­ки оттис­нул сло­ва на пред­ме­тах и людей, ранее меж­ду собой раз­об­щен­ных, свя­зал при­ят­ней­ши­ми уза­ми речи. Тот же разум обо­зна­чил и выра­зил все зву­ки чело­ве­че­ско­го голо­са, казав­ши­е­ся бес­чис­лен­ны­ми, неболь­шим коли­че­ст­вом зна­ков, кото­рые он изо­брел, — чтобы посред­ст­вом их мож­но было сохра­нять и бесе­ду с людь­ми отсут­ст­ву­ю­щи­ми, и изъ­яв­ле­ния воли, и запи­си про­шло­го. К это­му при­ба­ви­лось чис­ло, вещь и необ­хо­ди­мая для жиз­ни, и един­ст­вен­ная, кото­рая не изме­ня­ет­ся и суще­ст­ву­ет веч­но. Чис­ло впер­вые подвиг­ло нас и на то, чтобы мы, глядя на небо, не следи­ли пона­прас­ну за дви­же­ни­ем звезд, но, счи­тая дни и ночи, … [при­во­ди­ли в порядок кален­дарь.] [Лаку­на]

(III, 4) [Фило­со­фы,] …чей ум воз­вы­сил­ся еще боль­ше и смог совер­шить и при­ду­мать нечто достой­ное дара богов, как я уже гово­рил. Поэто­му да будут для нас те, кто рас­суж­да­ет о пра­ви­лах жиз­ни, вели­ки­ми людь­ми (каки­ми они и явля­ют­ся), да будут они уче­ны­ми, да будут они настав­ни­ка­ми в истине и доб­ле­сти, толь­ко бы исти­на и доб­лесть — неза­ви­си­мо от того, при­ду­ма­ны ли они мужа­ми, хоро­шо зна­ко­мы­ми с раз­ны­ми вида­ми государ­ст­вен­но­го устрой­ства, или же изу­ча­лись ими на досу­ге и по сочи­не­ни­ям (как это и было), — отнюдь не встре­ча­ли пре­не­бре­же­ния к себе. Я имею в виду граж­дан­ст­вен­ность и устро­е­ние жиз­ни наро­дов, кото­рое вызы­ва­ет (и весь­ма часто уже и вызы­ва­ло) в чест­ных серд­цах появ­ле­ние, так ска­зать, необы­чай­ной и бога­ми вну­шен­ной доб­ле­сти. (5) Но если кто-нибудь к тем спо­соб­но­стям сво­его ума, кото­рые полу­че­ны им от при­ро­ды и бла­го­да­ря граж­дан­ским уста­нов­ле­ни­ям, при­знал нуж­ным при­ба­вить обра­зо­ва­ние и более обшир­ные позна­ния, — как посту­пи­ли те, кто зани­ма­ет­ся обсуж­де­ни­ем этих вот книг, — то не най­дет­ся чело­ве­ка, кото­рый не пред­по­чел бы таких людей всем осталь­ным. И пра­во, что может быть более слав­ным, чем соче­та­ние вели­ких дел и опы­та с изу­че­ни­ем этих наук и позна­ни­ем их? Дру­ги­ми сло­ва­ми, мож­но ли вооб­ра­зить себе более бла­го­род­но­го чело­ве­ка, чем Пуб­лий Сци­пи­он, чем Гай Лелий, чем Луций Фил, кото­рые, дабы не прой­ти мимо все­го того, чем дости­га­ет­ся вся сла­ва, выпа­даю­щая на долю зна­ме­ни­тых мужей, при­ба­ви­ли к обы­ча­ям оте­че­ст­вен­ным и дедов­ским так­же и это чуже­зем­ное уче­ние, исхо­дя­щее от Сокра­та? (6) Сле­до­ва­тель­но, кто поже­лал и смог добить­ся и того, и дру­го­го, то есть познать и уста­нов­ле­ния пред­ков, и фило­соф­ские уче­ния, тот, по мое­му мне­нию, достиг все­го того, что при­но­сит сла­ву. Но если сле­ду­ет избрать один из этих двух путей к муд­ро­сти, то — даже если спо­кой­ный образ жиз­ни, про­те­каю­щей в бла­го­род­ней­ших заня­ти­ях и нау­ках, кому-либо и пока­жет­ся более счаст­ли­вым, — все же жизнь граж­да­ни­на более достой­на хва­лы и, несо­мнен­но, более слав­на, коль ско­ро за нее выдаю­щих­ся мужей пре­воз­но­сят так, как, напри­мер, пре­воз­но­си­ли Мания Курия3 —


Тот, кого никто ни мечом не оси­лил, ни зла­том.

или… [Лаку­на]


Его никто — ни граж­да­нин, ни гость —
За подви­ги не смо­жет награ­дить4.

(IV, 7) [Лаку­на] …[что оба пути] были муд­ро­стью, но раз­ли­чие меж­ду тем и дру­гим заклю­ча­лось в том, что одни люди вос­пи­ты­ва­ли при­род­ные нача­ла настав­ле­ни­я­ми и нау­ка­ми, а дру­гие — уста­нов­ле­ни­я­ми и зако­на­ми. Но одно наше государ­ство дало боль­шее чис­ло если и менее муд­рых мужей (так как эти фило­со­фы истол­ко­вы­ва­ют это назва­ние столь огра­ни­чи­тель­но), то, несо­мнен­но, людей, достой­ных выс­шей хва­лы, так как они почи­та­ли поуче­ния и откры­тия муд­ре­цов. И если мы — неза­ви­си­мо от того, сколь­ко суще­ст­ву­ет и суще­ст­во­ва­ло государств, достой­ных хва­лы (так как нуж­на вели­чай­шая и непре­взой­ден­ная в при­ро­де муд­рость, чтобы создать государ­ство, кото­рое может быть дол­го­веч­ным), — если мы в каж­дом из таких государств най­дем хотя бы одно­го тако­го мужа, то какое тогда ока­жет­ся вели­кое мно­же­ство выдаю­щих­ся мужей! Но если мы поже­ла­ем мыс­лен­но обо­зреть в Ита­лии Лаций, или там же пле­ме­на саби­нян и воль­сков, Сам­ний, Этру­рию, зна­ме­ни­тую Вели­кую Гре­цию5, если мы затем обра­тим свой взор на асси­рий­цев, на пер­сов, на пуний­цев, на эти… [Лаку­на]

(V, 8) ФИЛ. — Вы мне пору­ча­е­те поис­ти­не пре­вос­ход­ную зада­чу, желая, чтобы я взял на себя защи­ту бес­чест­но­сти.

ЛЕЛИЙ. — Конеч­но, если ты выска­жешь то, что обыч­но выска­зы­ва­ют про­тив спра­вед­ли­во­сти, ты, пожа­луй, можешь про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние, что и ты тако­го же мне­ния, хотя сам ты — как бы исклю­чи­тель­ный обра­зец древ­ней порядоч­но­сти и чест­но­сти, и хотя хоро­шо извест­но твое обык­но­ве­ние рас­суж­дать с про­ти­во­по­лож­ных точек зре­ния6, так как, по тво­е­му мне­нию, таким обра­зом лег­че все­го дой­ти до исти­ны.

ФИЛ. — Ну, хоро­шо, я испол­ню ваше жела­ние и созна­тель­но испач­ка­юсь. Так как от это­го не отка­зы­ва­ют­ся люди, ищу­щие золо­то, то мы, ищу­щие спра­вед­ли­во­сти, кото­рая гораздо доро­же вся­ко­го золота, конеч­но, не долж­ны стра­шить­ся труд­но­стей. О, если бы мне, коль ско­ро я дол­жен буду исполь­зо­вать чужие дово­ды, было доз­во­ле­но пору­чить эту речь дру­го­му! Теперь Луций Фурий Фил дол­жен ска­зать то, что Кар­не­ад7, грек, при­вык­ший выгод­ную ему мысль… [выра­жать] сло­ва­ми, … [выска­зал про­тив спра­вед­ли­во­сти.] [Лаку­на]

(9) …чтобы вы отве­ти­ли Кар­не­аду, кото­рый, по изво­рот­ли­во­сти сво­его ума, часто высме­и­ва­ет наи­луч­шие поло­же­ния.


(VI) Кто не зна­ет, как вели­ка была убеди­тель­ность дово­дов Кар­не­ада, фило­со­фа ака­де­ми­че­ской шко­лы, и каким крас­но­ре­чи­ем и ост­ро­той ума он отли­чал­ся, тот имен­но это пой­мет из оцен­ки, дан­ной ему Цице­ро­ном, или же из оцен­ки, дан­ной ему Луци­ли­ем, у кото­ро­го Неп­тун, рас­суж­дая о труд­ней­шем вопро­се, ука­зы­ва­ет, что он не смо­жет его разъ­яс­нить, «если Орк8 не отпу­стит к нему само­го́ Кар­не­ада». Когда Кар­не­ад был при­слан афи­ня­на­ми в Рим в каче­стве посла, он про­из­нес обсто­я­тель­ную речь о спра­вед­ли­во­сти в при­сут­ст­вии Галь­бы и Като­на Цен­со­рия, вели­чай­ших ора­то­ров того вре­ме­ни. Но этот же Кар­не­ад на дру­гой день опро­верг свои поло­же­ния про­ти­во­по­лож­ны­ми поло­же­ни­я­ми и спра­вед­ли­вость, кото­рую пре­воз­но­сил нака­нуне, уни­что­жил и при­том не убеди­тель­ной речью фило­со­фа, чье мне­ние долж­но быть твер­дым и незыб­ле­мым, но как бы ора­тор­ским упраж­не­ни­ем, при кото­ром рас­суж­де­ние ведет­ся с обе­их точек зре­ния. Так он посту­пал обыч­но, чтобы быть в состо­я­нии опро­верг­нуть мне­ния дру­гих людей, отста­и­вав­ших любое поло­же­ние. Рас­суж­де­ние, кото­рым отвер­га­ет­ся спра­вед­ли­вость, у Цице­ро­на вспо­ми­на­ет Луций Фурий, мне дума­ет­ся, пото­му, что он рас­суж­дал о государ­стве, чтобы высту­пить с защи­той и про­слав­ле­ни­ем спра­вед­ли­во­сти, без кото­рой, по его мне­нию, пра­вить государ­ст­вом невоз­мож­но. Но Кар­не­ад для того, чтобы опро­верг­нуть поло­же­ния Ари­сто­те­ля и Пла­то­на, побор­ни­ков спра­вед­ли­во­сти, в сво­ей пер­вой речи собрал все то, что выска­зы­ва­лось в защи­ту спра­вед­ли­во­сти, чтобы быть в состо­я­нии все это опро­вер­гать, как он и посту­пил (Лак­тан­ций, «Instit. div.», V, 14, 3—5).

(VII, 10) Боль­шин­ство фило­со­фов, а осо­бен­но Пла­тон и Ари­сто­тель, выска­за­ло о спра­вед­ли­во­сти мно­гое, пре­воз­но­ся ее как исти­ну и доб­лесть, достой­ную выс­шей хва­лы, так как она возда­ет каж­до­му свое и сохра­ня­ет равен­ство меж­ду все­ми. И меж­ду тем как дру­гие доб­ле­сти как бы без­молв­ны и замкну­ты в себе, спра­вед­ли­вость — един­ст­вен­ная доб­лесть, не замкну­тая в себе и не скры­тая, но обна­ру­жи­ваю­ща­я­ся вся цели­ком и склон­ная к хоро­шим поступ­кам ради того, чтобы при­но­сить воз­мож­но бо́льшую поль­зу. Как буд­то спра­вед­ли­вость долж­на быть при­су­ща одним толь­ко судьям и людям, обле­чен­ным какой-либо вла­стью, а не всем! (11) Меж­ду тем нет чело­ве­ка даже сре­ди самых незна­чи­тель­ных и нищих людей, кото­рый не мог бы при­об­щить­ся к спра­вед­ли­во­сти. Но так как они не зна­ли, что́ она собой пред­став­ля­ет, откуда про­ис­те­ка­ет, како­во ее назна­че­ние, то они эту выс­шую доб­лесть, то есть общее бла­го, объ­яви­ли уде­лом немно­гих и заяви­ли, что она не ищет сво­ей поль­зы, а толь­ко бла­го­при­ят­ст­ву­ет чужим выго­дам. И Кар­не­ад, чело­век необы­чай­но­го даро­ва­ния и ост­ро­ты ума, с пол­ным осно­ва­ни­ем высту­пил, дабы дока­зать несо­сто­я­тель­ность утвер­жде­ний этих людей и отверг­нуть зна­че­ние спра­вед­ли­во­сти, не имев­шей проч­но­го осно­ва­ния, — не пото­му, что он пола­гал, что спра­вед­ли­вость заслу­жи­ва­ет пори­ца­ния, но с целью дока­зать, что побор­ни­ки спра­вед­ли­во­сти не выста­ви­ли в ее защи­ту ника­ких опре­де­лен­ных, ника­ких незыб­ле­мых дово­дов (Лак­тан­ций, Эпи­то­ма, 50 [55], 5—8).


Спра­вед­ли­вость глядит нару­жу, вся высту­па­ет впе­ред и выда­ет­ся… (Ноний, 373, 30).

…доб­лесть, кото­рая вся более, чем все дру­гие, стре­мит­ся к слу­же­нию дру­гим и в этом и про­