О судьбе и доблести Александра

Речь вторая

1. St. 333dВо вче­раш­ней речи я, кажет­ся, упу­стил ска­зать, что веку Алек­сандра счаст­ли­вая судь­ба посла­ла eи мно­го при­об­ре­те­ний в искус­ствах, и мно­го выдаю­щих­ся даро­ва­ний, или, может быть, в этом счаст­ли­вая судь­ба не Алек­сандра, а тех, кому дове­лось иметь сво­им совре­мен­ни­ком чело­ве­ка, спо­соб­но­го и наи­луч­шим обра­зом оце­нить сде­лан­ное ими, и достой­но воз­на­гра­дить за это. Неда­ром в более позд­нее вре­мя, как пере­да­ют, кто-то ска­зал Архе­стра­ту, хоро­ше­му поэту, но жив­ше­му в нуж­де и без­вест­но­сти: «Если бы ты родил­ся при Алек­сан­дре, то он за каж­дый стих дарил бы тебе Кипр или Фини­кию». Но я думаю, что луч­шие из тогдаш­них масте­ров были не толь­ко совре­мен­ни­ка­ми, fно и созда­ни­ем Алек­сандра. Ведь как пре­крас­ное пло­до­но­ше­ние быва­ет след­ст­ви­ем бла­го­рас­т­во­ре­ния и тон­ко­сти окру­жаю­ще­го возду­ха, так воз­рас­та­ние искусств и счаст­ли­вых даро­ва­ний вызы­ва­ет бла­го­склон­ность ува­жи­тель­но­стью и широтой инте­ре­сов царя; и напро­тив, все это уга­ша­ет­ся и подав­ля­ет­ся завист­ли­во­стью, мелоч­но­стью и недоб­ро­же­ла­тель­ст­вом вла­сти­те­лей. Гово­рят, что тиран Дио­ни­сий, слу­шая зна­ме­ни­то­го кифа­реда, пообе­щал ему в награ­ду талант сереб­ра. Когда на сле­дую­щий день тот попро­сил обе­щан­но­го, он отве­тил: «Вче­ра ты пора­до­вал 334меня сво­им пени­ем, а я тебя — подан­ной тебе надеж­дой; так что ты уже полу­чил награ­ду за достав­лен­ное удо­воль­ст­вие». Алек­сандр, ферей­ский тиран — луч­ше было бы толь­ко так и назы­вать его, чтобы не осквер­нять имя Алек­сандра, — при­сут­ст­вуя на пред­став­ле­нии тра­гедии, раз­жа­ло­бил­ся. Вско­чив с места, он поспеш­но уда­лил­ся из теат­ра, гово­ря, что нель­зя допу­стить, чтобы его, убий­цу столь­ких граж­дан, увиде­ли про­ли­ваю­щим сле­зы над бед­ст­ви­я­ми Геку­бы и Полик­се­ны¹. Мало того, он чуть не bпод­верг судеб­но­му пре­сле­до­ва­нию акте­ра, кото­рый лишил его душу при­су­щей ей желез­ной твер­до­сти. Архе­лаю, кото­рый был изве­стен сво­ей ску­по­стью на подар­ки, поэт Тимо­фей² часто наме­кал на это, повто­ряя в сво­ем пении стих

на что Архе­лай не без ост­ро­умия отклик­нул­ся: «У тебя ж на при­ме­те все тот же металл». Скиф­ский царь Антей³ велел плен­но­му флей­ти­сту Исме­нию играть во вре­мя пируш­ки. Все осталь­ные вос­хи­ща­лись и руко­плес­ка­ли, сам же он поклял­ся, что ему при­ят­нее слу­шать ржа­ние коня. Так дале­ко оби­та­ли его уши от Муз: cего душев­ный склад боль­ше под­хо­дил к тому, чтобы слу­шать в стой­лах не лоша­дей, а ослов. Како­го же при­ра­ще­ния искусств и како­го поче­та для них мож­но ожи­дать при таких царях и под покро­ви­тель­ст­вом такой Музы? Но нет места для искусств и при царях, без­дар­ных люби­те­лях, пре­сле­дую­щих истин­ных худож­ни­ков сво­ей зави­стью и недоб­ро­же­ла­тель­ст­вом. Таким был тот же Дио­ни­сий, сослав­ший поэта Филок­се­на в каме­но­лом­ни за то, что он, полу­чив при­ка­за­ние выпра­вить напи­сан­ную Дио­ни­си­ем тра­гедию, пере­черк­нул ее всю от нача­ла до кон­ца. Да и Филипп был таков же: позд­но обра­тив­шись к уче­нию, он остал­ся ниже сво­их при­род­ных спо­соб­но­стей и был скло­нен к юно­ше­ско­му само­мне­нию. Пере­да­ют, что он, заспо­рив с одним музы­кан­том о неко­то­рых вопро­сах гар­мо­нии, думал, что убедил его. dОдна­ко тот, слег­ка улыб­нув­шись, ска­зал: «Да не постигнет тебя, царь, такая беда, чтобы ты луч­ше меня пони­мал это».

2. Но Алек­сандр, пони­мая, в чем ему надо быть толь­ко зри­те­лем и слу­ша­те­лем, а в чем участ­ни­ком и испол­ни­те­лем, все­гда ста­рал­ся в совер­шен­стве вла­деть ору­жи­ем, как

по сло­ву Эсхи­ла. Это искус­ство он уна­сле­до­вал от пред­ков Эакидов и Герак­ла, а осталь­ным искус­ствам уде­лял ува­же­ние, сооб­раз­ное с их досто­ин­ст­вом и при­вле­ка­тель­но­стью, но без сорев­но­ва­ния: достав­ля­е­мое ими удо­воль­ст­вие не вызы­ва­ло у него жела­ния под­ра­жать. Совре­мен­ни­ка­ми Алек­сандра были тра­ги­че­ские акте­ры Фес­сал и Афи­но­дор eс това­ри­ща­ми, состя­зав­ши­е­ся меж­ду собой. Хоре­га­ми были кипр­ские цари, а судья­ми наи­бо­лее выдаю­щи­е­ся из стра­те­гов. Когда победа была при­суж­де­на Афи­но­до­ру, Алек­сандр ска­зал: «Я пред­по­чел бы поте­рять часть цар­ства, чем видеть Фес­са­ла побеж­ден­ным». Одна­ко он не искал встре­чи с судья­ми и не воз­ра­жал про­тив выне­сен­но­го ими реше­ния, счи­тая, что дол­жен быть выше все­го осталь­но­го, но под­чи­нять­ся спра­вед­ли­во­сти. fКоми­че­ски­ми акте­ра­ми были скар­фи­ец Ликон с това­ри­ща­ми. Когда Ликон вста­вил в одну комедию про­си­тель­ный стих, Алек­сандр, рас­сме­яв­шись, пода­рил ему десять талан­тов. Сре­ди кифа­редов был Ари­сто­ник, кото­рый, при­дя на помощь сво­им в бит­ве, пал, доб­лест­но сра­жа­ясь. Алек­сандр при­ка­зал воз­двиг­нуть ему мед­ную ста­тую в Дель­фах, изо­бра­зив его с кифа­рой и с копьем: этим он воздал почесть не толь­ко музы­кан­ту, но и музы­ке как искус­ству, все­ля­ю­ще­му воин­скую доб­лесть и вооду­шев­ля­ю­ще­му тех, 335кто в нем долж­ным обра­зом вос­пи­тан. Сам Алек­сандр одна­жды, слу­шая воен­ный напев в испол­не­нии флей­ти­ста Анти­ге­нида, так вос­пла­ме­нил­ся духом под впе­чат­ле­ни­ем музы­ки, что, схва­тив лежав­шее рядом ору­жие, явил при­мер того, о чем поют спар­тан­цы:

Веку Алек­сандра при­над­ле­жат так­же живо­пи­сец Апел­лес и вая­тель Лисипп. Пер­вый напи­сал Алек­сандра с перу­ном в руке так выра­зи­тель­но и сораз­мер­но, что, как гово­ри­лось, из двух Алек­сан­дров рож­ден­ный Филип­пом был непо­бедим, а создан­ный Апел­ле­сом непо­д­ра­жа­ем. bЛисипп же изва­ял Алек­сандра смот­ря­щим ввысь, с лицом, обра­щен­ным к небу (как и в дей­ст­ви­тель­но­сти Алек­сандр имел обык­но­ве­ние дер­жать голо­ву, слег­ка заки­нув ее), так что под ста­ту­ей была сде­ла­на мет­кая над­пись:

Поэто­му Алек­сандр толь­ко Лисип­пу пре­до­ста­вил изготов­лять его изо­бра­же­ние: толь­ко он один пока­зы­вал в меди харак­тер и вме­сте с внеш­но­стью выяв­лял и доб­лесть; тогда как дру­гие, ста­ра­ясь cпод­ра­жать накло­ну шеи и пере­лив­ча­той мяг­ко­сти взо­ра, не мог­ли сохра­нить муже­ст­вен­но­го и льви­но­го выра­же­ния в обли­ке Алек­сандра. В чис­ле про­чих масте­ров был и архи­тек­тор Ста­си­крат, кото­рый заду­мал про­из­веде­ние, не пле­ня­ю­щее зри­те­ля при­ят­но­стью кра­сок и очер­та­ний, но вели­че­ст­вен­ное и рас­счи­тан­ное на щед­рую цар­скую под­держ­ку в его осу­щест­вле­нии. Явив­шись к Алек­сан­дру, он рез­ко осудил суще­ст­ву­ю­щие изо­бра­же­ния его в живо­пи­си и скульп­ту­ре как про­из­веде­ния роб­ких и сла­бых масте­ров. «Я же решил, — ска­зал он, — сло­жить подо­бие тво­е­го тела, царь, dв живую и неис­тре­би­мую мате­рию, име­ю­щую веч­ные кор­ни и недви­жи­мую, неко­ле­би­мую тяжесть. Фра­кий­ский Афон в том месте, где он выше все­го и где вокруг него откры­ва­ет­ся самый широ­кий кру­го­зор, име­ет сораз­мер­ные доли­ны, вер­ши­ны, чле­ны, сочле­не­ния, близ­кие к чело­ве­че­ско­му обра­зу, и может, при подо­баю­щей обра­бот­ке, стать и назы­вать­ся изо­бра­же­ни­ем Алек­сандра, сто­па­ми касаю­ще­го­ся моря, одной рукой объ­ем­лю­ще­го и под­дер­жи­ваю­ще­го город с деся­ти­ты­сяч­ным насе­ле­ни­ем, а пра­вой воз­ли­ю­ще­го из чаши веч­ную реку, впа­даю­щую в море. eЗоло­то, медь, сло­но­вую кость, дере­во, крас­ки, вся­кую рыноч­ную мелочь, под­вер­жен­ную и уни­что­же­нию и кра­жам, мы отверг­нем». Выслу­шав его, Алек­сандр воздал пол­ную хва­лу богат­ству и сме­ло­сти тако­го замыс­ла, но доба­вил: «Все же оставь Афон спо­кой­но пре­бы­вать на месте: доволь­но ему и одно­го царя⁶, воз­двиг­ше­го на нем памят­ник сво­его нече­сти­во­го высо­ко­ме­рия; а меня пока­жут Кав­каз, Эмод­ские горы⁷, Танаис и Кас­пий­ское море — это обра­зы моих дея­ний».

3. Но, ради богов, пред­по­ло­жим, что такое соору­же­ние мог­ло бы быть завер­ше­но и явле­но све­ту. Допу­стил ли бы кто-нибудь, что оно воз­ник­ло слу­чай­но, само собой — в таком виде, рас­по­ло­же­нии, состо­я­нии? Никто, думаю я. fА перу­но­нос­ная ста­туя? А нося­щая назва­ние по копью? Что же, изва­я­ние, какой бы вели­чи­ны оно ни было, не мог­ло быть созда­но без уча­стия искус­ства, силою судь­бы, собрав­шей и обра­тив­шей на это золо­то, медь, сло­но­вую кость и мно­го дру­гих дра­го­цен­ных мате­ри­а­лов; а это мы сочтем воз­мож­ным, чтобы вели­кий муж, луч­ше ска­зать — вели­чай­ший из всех когда-либо быв­ших, воз­ник без соб­ст­вен­ной доб­ле­сти, 336силою судь­бы, пре­до­ста­вив­шей ору­жие, день­ги, вой­ска, лоша­дей? Все это для не уме­ю­ще­го вос­поль­зо­вать­ся — не сила, а опас­ность, не укра­ше­ние, а изоб­ли­че­ние его бес­си­лия и ничто­же­ства. Пра­виль­но ска­зал Анти­сфен⁸: «Всех благ надо желать непри­я­те­лям, кро­ме муже­ства: ведь так они обра­тят­ся в бла­га не для обла­да­те­лей, а для победи­те­лей». По этой при­чине, пола­га­ют, и при­ро­да вырас­ти­ла у трус­ли­вей­ше­го живот­но­го оле­ня уди­ви­тель­ные по вели­чине и кре­по­сти рога, поучая нас, что сила и ору­жие не при­не­сут ника­кой поль­зы тем, кто не обла­да­ет стой­ко­стью и сме­ло­стью. bТак и судь­ба, часто пре­до­став­ляя роб­ким и нера­зум­ным команд­ные и началь­ст­вен­ные обя­зан­но­сти, в кото­рых обна­ру­жи­ва­ет­ся их несо­сто­я­тель­ность, тем самым воз­вы­ша­ет и утвер­жда­ет зна­че­ние доб­ле­сти как един­ст­вен­но­го, что при­да­ет чело­ве­ку вели­чие и досто­ин­ство. Если, как гово­рит Эпи­харм⁹,

то все в чело­ве­ке опи­ра­ет­ся на разум. Конеч­но, чув­ства име­ют свои отправ­ные нача­ла, но что ум их под­дер­жи­ва­ет и упо­рядо­чи­ва­ет, что ум состав­ля­ет пре­об­ла­даю­щее, направ­ля­ю­щее и гос­под­ст­ву­ю­щее нача­ло, а все осталь­ное, что в чело­ве­ке сле­по, глу­хо и без­душ­но, увле­ка­ет в сто­ро­ну, и отяг­ча­ет, и при­но­сит посрам­ле­ние, если нет доб­ле­сти, — это лег­ко усмот­реть в самой дей­ст­ви­тель­но­сти. cРас­по­ла­гая одной и той же воин­ской силой и коман­до­ва­ни­ем, Семи­ра­мида, будучи жен­щи­ной, сна­ря­жа­ла похо­ды, воору­жа­ла вой­ска, стро­и­ла Вави­лон, поко­ря­ла эфи­о­пов и ара­бов, пере­плы­ва­ла Крас­ное море, а Сар­да­на­пал, родив­шись муж­чи­ной, ткал пор­фи­ру, вос­седая дома сре­ди налож­ниц; а по смер­ти ему поста­ви­ли камен­ный памят­ник, кото­рый изо­бра­жал его пля­шу­щим на вар­вар­ский лад и при­щел­ки­ваю­щим паль­ца­ми у себя над голо­вой, с такой над­пи­сью: «Ешь, пей, слу­жи Афро­ди­те: все осталь­ное ничто». dКра­тет, увидев в Дель­фах золо­тое изо­бра­же­ние гете­ры Фри­ны, вос­клик­нул: «Это тро­фей, воз­двиг­ну­тый рас­пу­щен­но­сти элли­нов». Так и при виде моги­лы (или жиз­ни — раз­ни­цы, я думаю, ника­кой нет) Сар­да­на­па­ла мож­но было бы ска­зать, что это тро­фей даров Судь­бы. Что же, мы пре­до­ста­вим Судь­бе после Сар­да­на­па­ла кос­нуть­ся и Алек­сандра, при­сва­и­вая себе его вели­чие и могу­ще­ство? Чего дала она ему боль­ше, чем полу­чи­ли от нее дру­гие цари? Ору­жия, коней, стрел, тело­хра­ни­те­лей? eПусть же она, если может, сде­ла­ет при помо­щи все­го это­го вели­ким Арридея, или Оха, или Оар­са¹⁰, или арме­ний­ско­го Тиг­ра­на, или вифин­ско­го Нико­меда, из кото­рых Тиг­ран, бро­сив венец под ноги Пом­пею, постыд­но вос­при­нял новое цар­ство, пре­вра­тив­ше­е­ся в рим­ский удел, а Нико­мед, обрив голо­ву и надев кол­пак, объ­явил себя воль­ноот­пу­щен­ни­ком рим­ско­го наро­да¹¹.

4. Итак, ска­жем, что Судь­ба созда­ет людей мел­ких, бояз­ли­вых и мало­душ­ных? Нет, оди­на­ко­во неспра­вед­ли­во и тру­сость отно­сить к несчаст­ли­вой судь­бе, и муже­ст­вен­ную рас­суди­тель­ность — к счаст­ли­вой. Ско­рее сама Судь­ба вели­ка тем, что поста­ви­ла Алек­сандра во гла­ве цар­ства: в нем она обре­ла сла­ву, непо­беди­мость, вели­ко­ду­шие, сдер­жан­ность, чело­ве­ко­лю­бие. fПоэто­му сра­зу после смер­ти Алек­сандра Леосфен имел осно­ва­ние ска­зать, что его вой­ско, блуж­дая, наты­ка­ет­ся само на себя, подоб­но цик­ло­пу, кото­рый после ослеп­ле­ния про­тя­ги­вал руки во все сто­ро­ны, нигде не нахо­дя цели: так, не нахо­дя доро­ги и осту­па­ясь, блуж­да­ло это огром­ное вой­ско, лишен­ное началь­ни­ка. Или ско­рее как мерт­вое тело, лишен­ное души, теря­ет свой состав и связь, рас­па­да­ет­ся, истле­ва­ет, исче­за­ет, ухо­дит, так, утра­тив Алек­сандра, воин­ство содро­га­лось, тре­пе­та­ло, вос­па­ля­лось 337Пер­дик­ка­ми, Меле­а­гра­ми¹², Селев­ка­ми, Анти­го­на­ми, как горя­чи­ми вих­ря­ми и вол­не­ни­я­ми, стал­ки­ваю­щи­ми­ся и спо­ря­щи­ми меж­ду собой; и нако­нец, увядая и раз­ла­га­ясь, оно, как могиль­ны­ми чер­вя­ми, вски­пе­ло мно­же­ст­вом ничтож­ных царей и гото­вых испу­стить послед­нее дыха­ние вое­на­чаль­ни­ков. Сам Алек­сандр, когда Гефе­сти­он поссо­рил­ся с Кра­те­ром, ска­зал ему с упре­ком: «Что оста­нет­ся от тво­ей силы и тво­их дея­ний, если у тебя отнять Алек­сандра?» А я не поко­леб­люсь обра­тить­ся с таки­ми же сло­ва­ми к тогдаш­ней Судь­бе: «Что твое вели­чие, что твоя сла­ва, где твоя сила, где непо­беди­мость, если у тебя отнять Алек­сандра?» bТо есть «если отнять от тво­е­го ору­жия опыт­ность, от богат­ства — често­лю­бие, от рос­ко­ши — уме­рен­ность, от воин­ст­вен­но­сти — сме­лость, от власт­но­сти — сдер­жан­ность? Сде­лай, если можешь, дру­го­го вели­ким — в богат­стве не бла­го­де­тель­но­го, в сра­же­ни­ях не иду­ще­го пер­вым навстре­чу опас­но­сти, дру­зей не почи­таю­ще­го, к плен­ным не мило­серд­но­го, в наслаж­де­ни­ях не здра­во­мыс­ля­ще­го, в труд­ных обсто­я­тель­ствах не бодр­ст­ву­ю­ще­го, в победах не знаю­ще­го при­ми­ри­мо­сти, в подви­гах не пом­ня­ще­го чело­ве­ко­лю­бия. Может ли быть назван вели­ким чело­век, зани­маю­щий высо­кое поло­же­ние, но нера­зум­ный и пороч­ный? Отни­ми доб­лесть у пре­успе­ваю­ще­го, cи он везде обна­ру­жит свое ничто­же­ство: в про­яв­ле­ни­ях бла­го­дар­но­сти — мелоч­ность, в трудах — сла­бость, перед бога­ми — суе­ве­рие, к доб­рым — завист­ли­вость, с муж­чи­на­ми — робость, с жен­щи­на­ми — любо­стра­стие». Ибо подоб­но тому как сла­бые масте­ра, воз­во­дя слиш­ком боль­шие под­но­жия для малых посвя­ще­ний, тем самым выка­зы­ва­ют их малость, так и Судь­ба, воз­но­ся низ­мен­ный харак­тер дела­ми боль­шой важ­но­сти, рас­кры­ва­ет его несо­сто­я­тель­ность, при­во­дя­щую к постыд­ным неуда­чам.

5. dИтак, глав­ное состо­ит не в обла­да­нии бла­га­ми, а в их исполь­зо­ва­нии: ведь ино­гда и бес­сло­вес­ные мла­ден­цы насле­ду­ют от отцов цар­ское досто­ин­ство и власть, напри­мер Харилл, кото­ро­го Ликург¹³ в пелен­ках при­нес в фиди­тий и объ­явил вме­сто себя царем Спар­ты: велик был не мла­де­нец, а тот, кто отдал ему отцов­ское досто­ин­ство, а не при­сво­ил его себе, отняв у закон­но­го наслед­ни­ка. А кто мог бы при­дать вели­чие ничем не отли­чаю­ще­му­ся от мла­ден­ца Арридею, кото­ро­го Меле­агр, толь­ко что не завер­нув в пор­фи­ру вме­сто пеле­нок, поса­дил на трон Алек­сандра — да и хоро­шо сде­лал, eпока­зав в тече­ние несколь­ких дней раз­ни­цу меж­ду царем по доб­ле­сти и царем по про­из­во­лу Судь­бы. Ведь он на место под­лин­но­го вождя при­вел акте­ра; или, луч­ше ска­зать, на сцене все­лен­ной роль вождя доста­лась лицу без речей. Ска­за­но:

Мож­но было бы ска­зать и ина­че — что при­нять и воз­ло­жить на себя груз вла­сти, богат­ства и началь­ст­во­ва­ния может быть делом и жен­щи­ны, и ребен­ка: евнух Багой захва­тил и отдал Оар­су и Дарию Пер­сид­ское цар­ство; но, при­няв вели­кую власть, не уро­нить ее и поне­сти, не изне­мо­гая под бре­ме­нем цар­ских обя­зан­но­стей, fможет толь­ко чело­век выдаю­щей­ся доб­ле­сти, ума и даро­ва­ний, и таков был Алек­сандр. Ему неко­то­рые ста­вят в упрек чрез­мер­ную склон­ность к вину, но в сво­ей дея­тель­но­сти он оста­вал­ся трез­вым, и его не опья­ня­ла власть, вку­сив кото­рой дру­гие не могут совла­дать с собой сами­ми:

338Клит, опро­ки­нув под Амор­го­сом три или четы­ре гре­че­ские три­е­ры¹⁶, стал име­но­вать­ся Посей­до­ном и носить трезу­бец. А Демет­рий, кото­ро­му Судь­ба уде­ли­ла малую части­цу воин­ской мощи Алек­сандра, охот­но вос­при­нял дан­ное ему про­зва­ние Гро­мо­верж­ца; горо­да отправ­ля­ли к нему не послов, а фео­ров¹⁷, и его отве­ты назы­ва­лись ора­ку­ла­ми. Лиси­мах, достиг­нув во Фра­кии как бы послед­них окра­ин дер­жа­вы Алек­сандра, дошел до тако­го высо­ко­ме­рия и дер­зо­сти, что ска­зал: b«Теперь визан­тий­цы при­шли ко мне, когда я копьем каса­юсь неба». На это ото­звал­ся при­сут­ст­во­вав­ший в чис­ле визан­тий­цев Паси­ад: «Уйдем отсюда, чтобы он не про­ткнул небо сво­им копьем». Да и что гово­рить об этих, кото­рым дава­ло повод воз­но­сить­ся наследие Алек­сандра, когда Кле­арх, сде­лав­шись тира­ном Герак­леи, носил перун и одно­го из сво­их сыно­вей назвал Керав­ном?¹⁸ А Дио­ни­сий¹⁹ назвал себя сыном Апол­ло­на в такой над­пи­си:

А его отец, кото­рый истре­бил десять тысяч, если не более, граж­дан, пре­дал вра­гам соб­ст­вен­но­го бра­та из зави­сти к нему, заду­шив ста­ру­ху